Задняя дверь тихо и постепенно открывалась навстречу темноте. Лунный свет сформировал туманный нимб вокруг светлых волос и женский силуэт тихо, словно тень, скользнул в помещение.

— Бу! — сказала Кэми, которая, словно часовой, стояла около посудомоечной машины.

Ее мама коротко вскрикнула и уронила пакет с выпечкой.

— Кэми! Ты меня напугала, — сказала она, когда Кэми опустилась на колени и начала подбирать содержимое пакета.

— Ты меня избегала, — резонно возразила Кэми. — Так что я решила тебя подождать.

Мама знала Кэми с тех пор, как та родилась, поэтому просто вздохнула по поводу ее блестящей логики. А Кэми отлично понимала, что это логично: "У Клэр" одновременно было пекарней, которую мама открывала в шесть утра, и рестораном, который закрывался только в полночь. В перерывах мама забегала домой, чтобы проведать мальчиков, но последнее время в эти моменты Кэми была в штабе своей газеты. Так что единственным выходом была полуночная засада.

На ее решение также слегка повлиял тот факт, что мама всегда приносила домой угощения. Коробка с выпечкой была практически невредимой, а выпечка, упавшая на пол, все равно хорошо выглядела. Кэми отдала матери коробку, а затем подобрала с пола шоколадное печенье.

— Не ешь его, — сказала мама.

Кэми вгрызлась в него. — Ммм, упавшее печенье, — она прислонилась к кухонной тумбе и сказала: — Выкладывай.

Мама положила коробку на тумбу. — О чем ты говоришь? — осторожно спросила она.

— Мам, — сказала она, — ты меня что, не знаешь? Ты говоришь мне оставаться подальше от кого-то и ожидаешь, что я скажу "О, да, мама, конечно, больше никаких вопросов" и буду сидеть в саду и плести венки из ромашек?

— Я бы не отказалась услышать "О, да, мама, конечно, больше никаких вопросов", — сказала мама, вздохнув, — Хотя бы разок, — она наклонилась вперед, встретив взгляд Кэми в темноте кухни так, словно они собирались заключить бизнес-сделку. — Хорошо, Кэми, я немного просчиталась. Я была немного взвинчена. Такое иногда случается, когда тебе звонят со словами о том, что твой ребенок свалился в колодец. Ты что, просто не можешь поверить мне, что эти люди опасны?

— Просто поверить? — сказала Кэми. — Конечно, я могу тебе поверить. Я просто хочу знать причины.

Внезапно мама стала выглядеть более уставшей, чем раньше.

— Я надеялась, что они никогда не вернутся, — прошептала она. — Многие из нас надеялись.

— Что бы ни сделали Линбёрны, — сказала Кэми. — Джаред и Эш не несут за это ответственности. Их тогда еще даже не было.

Ветка стукнула в окно, ее листья серебрились в лунном свете. И Кэми, и ее мама обе подпрыгнули.

— Дело не в том, что Линбёрны сделали, — очень тихо сказала мама. — Дело в том, кем они были. Кем они и сейчас остаются — созданиями красного и золотого. Они держали в ужасе весь город. Лилиана Линбёрн мнила себя королевой каждой былинки в Долине, а Розалинда смотрела сквозь тебя, словно ты был слишком незначительным, чтобы хотя бы заметить. А если она и замечала тебя, то холод пробирал до костей. Но родители Роба Линбёрна были мертвы, а отец близнецов болел задолго до того, как умер. Все то время, пока мы росли, Линбёрны теряли свою власть над землями, а затем Розалинда уехала, а остальные последовали за ней. Я была так рада, что они исчезли.

Кэми всегда считала, что ее мама обладала лицом женщины с картины прерафаэлитов. Она не выглядела как Анджела, всегда модно одетая и безупречно накрашенная. Клэр Глэсс обычно тихо сопротивлялась своей красоте, собирая волосы наверх, и нося свободные джинсы и толстовки. Кэми никогда раньше не видела, чтобы ее мама выглядела трагично.

— А что с Робом Линбёрном? — спросила Кэми. — Папа сказал, что он был тем, кого ты лучше знала. Он сказал, что у него был офис над "У Клэр" и обедал там, поэтому мог с тобой разговаривать. Ты боялась его?

— Роба? — повторила мама, ее голос звучал испуганно. — Боялась, но лучше его понимала. Ты не понимаешь, как люди относились к Линбёрнам в то время. Мы были запуганы, но и очарованы ими. Было множество людей, которые последовали бы за Линбернами, куда бы те не направились. Роб Линберн был привычен к толпе девочек, бегающим за ним, и ему нравилось внимание. Он ожидал его ото всех нас. Он приходил и обедал со мной, как обычно делают мужчины, которые хотят, чтобы ты их заметила, — она разговорилась, когда откинула крышку коробки с выпечкой, чтобы понять, какой вред причинен ее содержимому.

Было бы неплохо денечек побыть убийственно красивой, подумала Кэми, но затем сказала себе, что учитывая, как все с ней обычно происходит (без ее в этом вины), она, возможно, начнет войну, как Елена Троянская. Быть красивой значило бы слишком много склок.

— Значит, Робу Линбёрну ты нравилась, — сказала Кэми, — И все девочки бегали за ним, а все мальчики — за близняшками. Так Линберны те еще блондинистые штучки? Как-то это не пугающе.

— Неважно, кто бегал за близняшками. Лилиана никогда ничто не волновало, а Розалинду никогда не волновал никто, кроме Роба.

— Мужа ее сестры! — завопила Кэми.

— Ну, тогда он им не был, — снисходительно сказала мама.

— Мама Джареда была влюблена в отца Эша?

Мама подняла бровь. — Это было небольшим сюрпризом, когда Роб женился на Лилиане, особенно для Розалинды. Мы все думали, что это было причиной ее отъезда с тем американцем: ужаленная гордость, разбитое сердце. Если у кого-то из Линбёрнов и было сердце. Я надеялась, что мальчики поведут себя так, как обычно ведут себя Линбёрны: будут держаться подальше от нормальных людей. Что ты сможешь держаться от них подальше.

— Мама! — воскликнула Кэми. — Ты не знаешь ни Джареда, ни Эша.

— Ты единственная, кто не знает, — сказала мама. — Ты не знаешь, каково это быть в руках Линбёрнов.

— Они — не монстры!

— Монстры, — прошептала ее мама.

Кэми обошла стол, чтобы приблизиться к матери. — Мам, — спросила она, — что Линбёрны заставили тебя сделать?

— Не говори отцу, — прошептала она.

Внезапно на кухне вспыхнул верхний свет.

— Печеньки! — завизжал Томо и пронесся по кухне.

Создалось ощущение, словно не свет, а мир изменился. Их яркая, обыкновенная кухня резко контрастировала с секретами темноты.

— Не пытайся съесть пять штук за раз, Томо…вспомни тот раз, когда ты недооценил лимонное безе, — сказала мама, расслабившись, и взъерошила шелковистые черные волосы Томо.

Томо был маминым любимчиком. Он еще был малышом, и его легче было осчастливить. Кэми полагала, что он придавал маме уверенности, как матери: благодаря ему, она всегда улыбалась. Она и сейчас улыбалась, правда слабо, когда протянула руку и похлопала Кэми по руке.

— Пожалуйста, просто держись подальше от него, — сказала она и Кэми поняла, что Джаред был именно тем Линбёрном, которого ее мама боялась больше всех.

— Кем бы он ни был, я соглашусь с твоей мамой, — сказал папа, входя на кухню. — Держись от него подальше. Держись от них всех подальше, пока не достигнешь возраста для замужества. Когда дорастешь до милых и взрослых пятидесяти четырех, джентльменам здесь будут рады.

Тен выскользнул из-за него, и пробрался к коробке с выпечкой, откуда вежливо стащил единственное брауни, прямо из-под носа Томо.

— Камилла, Генри, Томас, вы — прожорливые монстры, — сказал папа, — ни крошечки отцу не оставили? Вот оно, вы — не мои дети. Вы — просто несчастные, лысые мартышки, которых я выиграл в покер у циркачей.

Тен отступил со своим призом и снова прислонился к отцовской ноге. Он разломил брауни пополам и, молча, предложил половинку папе.

— Что ж, — признал папа. — Полагаю, что хотя бы ты — мой ребенок.

Тен улыбнулся своей редкой, маминой улыбкой, а затем спрятал ее за папиной рубашкой. У Тена были мамины бронзовые волосы, коричневые с проблеском золотого, и мамины серые глаза на худом лице. Он последовал за отцом, когда тот переместился к тумбе, словно печальная луна в очках, двигающаяся по орбите своего солнца.

Папа взял обеими руками лицо мамы и притянул на пару дюймов, что поцеловать. — Клэр, — сказал он.

— Джон, — сказала мама, — прекрати называть наших детей именами, отличными от их собственных.

Папа отпустил маму и усмехнулся. — Это не их имена? Я бы мог поклясться, что они их.

Именно мама настояла на прославлении японского наследия своих детей. Кэми была уверена, что мама почерпнула имена Кэми, Тенри и Томо из книг, потому что папа и Собо всегда вели себя так, словно все это было немного глупо.

— Позволь рассказать мне о том, как я провел день, Клэр моего сердца, — сказал папа. — Во-первых, заказчик Галлахеров решил, что они хотят сменить логотип. Твой рыцарь, неустанно сражающийся ради тебя с графическим дизайном, не пришел в уныние, а затем, еще даже до перерыва на чай…

Мама улыбнулась. Кэми не знала, было ли воспоминание последней прошептанной в темноте фразы "Не говори отцу" причиной тому, что Кэми стало интересно, насколько хорошо мама знала Роба Линберна.

Тен топтался на месте, и папа привлек его к себе, положив руку на плечо. Папа больше любил Тена, потому что Тену нужен был кто-то, любящий его больше.

Кэми стояла с другого конца кухонной тумбы и смотрела на свою семью, в которой, как она думала, никто и никогда не будет хранить секретов друг от друга, на своих родителей, стоящих каждый со своим любимым ребенком, и чувствовала себя немного уныло.

"Ты — моя любимица", — сказал ей Джаред.

Кэми выглянула из окна своей теплой кухни и притворилась, что сквозь лес, сверху на холме, она может различить огни Дома Ауример.

"Да", — ответила она ему второй раз за день, — "Я знаю".

* * *

В Ауримере по ночам было так холодно, что Джаред постоянно ожидал, когда же он выйдет в один из коридоров и обнаружит, что тот превратился в один из продуваемых тоннелей, какими становились зимой улицы Сан-Франциско.

Джаред залип с планом "трех остановок" больше, чем на неделю: спальня — кухня — за дверь. Теперь же он сошел с проторенного маршрута. Эта извилистая лестница была частью пустующей колокольни, присоединенной к Ауримеру. Каменные ступени были глубокими, края некоторых были отколотыми, но каждая ступень была очередным шагов в темноту. Но Джаред привык к прохождению лестниц вслепую. Шаг за шагом он, моргая, вышел в помещение, которое сначала показалось ему очередным холодным коридором.

Затем он обнаружил, что в упор смотрит на пару ледяных голубых глаз. Холодные глаза Эша были мгновенно узнаваемы, даже нарисованные масляной краской, потемневшей от времени, на лице мужика, одетого в напудренный парик и синее сатиновое пальто. На мгновение Джаред усмехнулся, представив в этом наряде Эша, а затем пошел дальше.

В галерее рядами тянулись картины предков с порицающими взглядами. Они висели двумя рядами с обеих сторон от него, все одетые в богатую одежду и заключенные в богатые рамы. Они выглядели словно история, люди, достаточно важные, чтобы изменить будущее и быть сохраненными во времени. Они смотрели на него сверху вниз так, словно он не принадлежал к этому месту.

Джаред посмотрел на их лица. Он уже понял это. Его нахождение здесь было смехотворным. Вся их квартира в Сан-Франциско трижды поместилась бы в одну эту портретную галерею. Он чувствовал себя так, словно все холодные тени в доме хотели, что он использовал выход для прислуги.

Джаред продолжал идти вниз по коридору мимо вереницы мертвых аристократов, ища кое-кого. Затем он увидел ее имя "ЭЛИНОРА ЛИНБЕРН", написанное потускневшим золотым цветом на черном дереве. Она выглядела еще страннее, чем чувак в белом парике. На ней был надет конусообразный головной убор с вуалью и, кажется, она была лысой, к ее огромному несчастью.

"Замужние женщины в те времени не должны были показывать волос", — сказала ему Кэми, ее сознание дотронулось до его, сонное, но заинтересованное. — "Возможно, она их сбривала. У нее есть брови?"

"Конечно, у нее есть брови!" — сказал Джаред, заступаясь за своего предка, хотя англичане и были ненормальными и, вероятно, женщины целенаправленно стриглись налысо.

В какое бы время он ни проснулся или ложился спать и в любой момент днем, он ловил себя на том, что мысленно тянется к Кэми, проверяя, где она и все ли с ней в порядке. Теперь все было по-другому, потому что она была настоящей девушкой, лежащей в настоящей постели.

Брови Элиноры были подняты, а рот изображен прямой линией. Она выглядела так, словно была в каком-то смысле раздражена тем, что застряла на картине, словно у нее есть дела получше.

— Эй, Элинора, — тихо сказал Джаред, — Я знаю, где ты спрятала колокола.

— Что? — спросил голос матери позади него.

Джаред подавил импульс подпрыгнуть. Показать слабость — отличный способ добиться того, что ее из тебя выбьют.

Она сидела в нише, ее длинная юбка разлетелась по мраморному сидению в небольшой каменной чаше окна. Большое мозаичное окно уже было тронуто росой, окаймляя ночь серебром. Оно выходило на темный сад.

Внизу лунный свет отражался от двух светловолосых голов. Дядя Роб и Эш, которые совершали снаружи одну их своих родственных прогулок отца и сына. Пару раз дядя Роб приглашал Джареда, отчего Эшу он стал неприятен еще больше.

— В этой семьей никто не спит? — требовательно спросил Джаред.

Она скользнула по мраморному сидению, отодвигаясь подальше от него.

— Мы знакомы с ночью, — сказала она с живой уверенностью, которую он узнал, как тон, который она использовала при цитировании: — уже очень долгое время.

Когда Джаред был очень маленьким, она много цитировала. Она говорила ему, что ее зовут Розалин, а не Розалинда, но никто не написал истории Розалин. Тогда Джаред не понимал, что она говорила о Шекспире, но ему нравилось сидеть и слушать, как она рассказывает историю, которую никто не написал. Но затем он стал большим и грубым и они прекратили читать вместе. Когда однажды отец разорвал в клочья ее книгу и выбросил в огонь, мама взвыла, как раненная. Она никогда не кричала так, когда он бил Джареда.

"Розалин же была бывшей Ромео в "Ромео и Джульетте", да?" — спросил Джаред у Кэми.

"Ромео сначала полюбил ее", — ответила Кэми, — "Но потом он познакомился с Джульеттой и подумал, что она симпатичнее. История Ромео и Джульетты вообще-то не такая уж и романтичная, как все думают".

— Ты была влюблена в дядю Роба? — спросил Джаред у матери.

Взгляд матери оставил ночной сад и сосредоточился на нем. Мгновение она молчала, а затем медленно ответила: — Я никогда не любила никого кроме него и моей сестры.

— Я не… — начала Джаред, но остановился, потому что все слова, которые приходили ему на ум, могли ее отпугнуть, а его тошнило от этой мысли. — Тогда я не понимаю, почему ты не ушла от отца, если не любила его.

Мама отвернулась от него обратно к ночному саду. Ее бледная кожа светилось в лунном свете, словно лед.

— Куда бы я пошла? Все везде одинаково. И большого сюрприза в этом не было. Он сказал, что любил меня. Я уже узнала, что любовь предает тебя, — Она отошла от диванчика у окна, отступая вниз по длинному коридору, пока между ними не образовалась дистанция, которую она предпочитала. — Кроме того, — сказала она. — Мне не пришлось уходить от него, правда же? Ты об этом позаботился.

Злость снова накатила на него, желание трясти ее до тех пор, пока она не возьмет свои слова обратно. Он заставил себя прислониться к стене и просто смотрел на нее.

— Ты разговаривал с дочерью Клэр Глэсс, — сказала мама. — Я думала, мы договорились, что больше ты этого делать не будешь.

— Не говори о ней! — прорычал Джаред и обрадовался, увидев, как она вздрогнула. — Она тебя не касается!

— Ты ничего не знаешь, — прошептала его мама.

— Ты никогда мне ничего не говорила! — закричал Джаред. — Ты никогда не говорила мне ничего об этом!

"Успокойся", — сказала Кэми. Она окончательно проснулась и потянулась к нему, но он не ответил. Он не хотел, чтобы ей раскрылось что-то из этого, чтобы она узнала какие-то новые ужасы о нем или какие-либо секреты его семьи.

— Для тебя было лучше не знать, — сказала мама. — Как ты думаешь, почему я уехала? Лилиана была неправа, вернув нас сюда. У нашей семьи никогда не было склонности к счастью и ничто не изменится так, как этого хочет она. Все возвращается на круги своя. На этот раз мы разрушим весь город.

Она отвернулась и убежала. Он не последовал за ней, она не любила, когда за ней бегают.

Джаред хотел сесть на мотоцикл и сбежать в ночь. Но ему некуда было идти, и, на самом деле, он не хотел уходить. Он должен был остаться и раскрыть секреты этого дома, полного теней, леса, озер, скрывающих что-то золотое в своих глубинах.

Больше он не был сам по себе. Теперь нужно было думать еще и о Кэми.