— Вот чего я не понимаю про это место, — сказал Джаред, после длительной неловкой паузы, — так почему камни здесь кругом, в том числе, камень большого дурацкого мавзолея, в котором мне приходится жить, цвета мочи.

— Это котсуолдский камень! — воскликнула Кэми. — И у него медовый цвет. Он очень популярен. Большинство зданий в городках Котсуолда построены их этого камня. Вот почему они являются такими прекрасными достопримечательностями для туристов.

— Котсуолда? — переспросил Джаред. — Я думал, это местечко находится где-то в Оксфоршире. Или в Глостершире. Где-нибудь с окончанием на 'шир'.

— Котсуолд простирается и там, и там, — сказала Кэми. — Это ряд холмов и городков, славящихся своей красотой. А так же и овцами, но речь не об этом. По другую сторону леса есть карьер, где прежде и добывался камень. В течение пятидесяти лет запасы этого камня были истощены, потому-то все так любят котсуолдский камень.

— И все равно его цвет напоминает мочу.

— Медовый!

— Ты можешь сколь угодно умасливать меня, детка, но мне-то лучше знать, каким я его вижу. — Джаред, посмотрев на неё, ухмыльнулся. Кэми сопоставила выражение его лица с его эмоциями: ей хотелось их запомнить, чтобы впредь знать, как его лицо выражает чувства.

Вот, как значит выглядит лицо "самодовольного идиота, который считает, что он забавен", подметила Кэми. Ни в коем случае не спутать с другими вариациями "самодовольного идиота".

"А все мне уши прожужжали, что английские девушки были такими сладкими", — сказала Джаред, а затем: — "О, эй".

Кэми светилась от гордости, за то, что ей удалось удивить его.

— Я сделала еще один крюк по дороге ко мне домой. Так как ты новичок и все такое.

Тишь леса теперь сменилась спокойствием стоячих вод, тишина будто обволакивала, и её не могли нарушить ни гудение насекомых, ни шелест деревьев.

На поляне рядышком раскинулись два озера, два мерцающих круглых стекла, словно земля нацепила очки. Кэми уже видела, как озера меняли свои цвета, от жемчужно серого под облачным небом или голубого в свете солнца, но прямо сейчас они были зелеными, цвета зеленого бутылочного стекла, которое превратилось в жидкость и залило собой бледный песок. В дальнем водоеме свои ветви купала плакучая ива, какие-то листья скользили по гладкой поверхности, а другие утонули и потемнели.

— Это Лужи Слёз.

Кэми встревожилась, увидев как о серебристую гладь ударились несколько дождинок, но прежде чем она успела предложить найти укрытие, Кэми посмотрела наверх и увидела, как дождевые тучи над ними начали таять. Она опустила взгляд на безмятежно мерцающую воду, заметив небольшую улыбку Джареда. Это была даже не то, чтобы улыбка, которая ни шла ни в какое сравнение с улыбкой Эша, но Кэми могла разглядеть чувства, стоящие за ней. Она могла разделить его радость и перемешать это чувство со своим, что делало эту улыбку теплой, словно прикосновение.

— Разочарованный Дол, Река Разочарований, Лужи Слёз, — сказал Джаред. — А карьер называется «По-настоящему депрессивный карьер»?

— Да, — ответила Кэми. — Кроме того, я проживаю на Улице Верной погибели.

Джаред подошел ближе к озерам. Он стоял, всматриваясь в одно из них, а затем оглянулся через плечо на Кэми.

Кэми вдруг подумалось, что он должен был бы казаться чужаком, мажор в своей потертой кожаной куртке, но это было не так. Он отлично вписывался в окружающий мир. Над его головой свисали деревья, который отбрасывали на него тень, и на долю секунды ей показалось, что его глаза искрятся зеленым. Ей пришло в голову, что Линбёрны жили в Разочарованном доле с незапамятных времен.

— Кажется, я что-то вижу в воде, — сказал Джаред.

Любопытство тут же заставило Кэми позабыть обо всех странностях и стремглав кинуться к Джареду.

— Я ничего не вижу.

— Мне показалось, что я увидел блеск металла, — сказал Джаред. — Может быть, я понадеялся увидеть еще больше колоколов предков.

— Или это были блики солнца в воде.

— Или блики солнца, — согласился Джаред. — Итак, я когда-нибудь увижу твой дом на Улице Верной погибели?

Когда они снова направились к ней домой, после того, как дважды совершили самые длинные кратчайшие пути в мире, Кэми должна была признать, что нервничает. Её дом выглядел нелепым. Только её родители не обращали никакого внимания на новую технологию покрытия крыш, которая была доступна, ох, дай Бог памяти, шесть сотен лет назад, и жили в доме с соломенной крышей. Когда они добрались до него, она с некоторым опасением распахнула ворота, которые из леса вели прямо в сад.

— Никаких шуток по поводу дома Глэссов, — сказала она Джареду. — Потому что мы их все уже слышали.

— А как насчет…

— И это мы тоже слышали, — твердо сказала Кэми.

Ворота распахнулись.

Дом Глэссов был тоже выстроен из котсуолдского камня. Но это был небольшой домишко, уютно устроившийся в низине под лесом. Над желтым камнем свисала темная солома, а перед низкими окнами с ветвей капала жимолость. Над дверью красовалась "Г", а затем царапина в камне, за которой уже шло слово "Дом". Кэми прошла через сад. Траву следовало бы подстричь и ей пришлось еще перепрыгивать через велосипед Томо. Лейка была повешена на стену.

Кэми повернула ключ в замке и, приложив усилие, чтобы открыть дверь, потому что ключ вечно застревает, взглянула на Джареда. Он стоял и смотрел на нее, потом взглянул на дом, и в этот момент он почему-то показался Кэми таким беспомощным. Что было нелепым, потому как Джаред имел вид одного из наименее уязвимых людей, которых ей доводилось встречать. Но что-то в том, как он стоял, заставило её представить мальчишку, стоящего перед витриной магазина, который знает, что не может позволить себе ничего купить.

Глаза Джареда встретились с глазами Кэми. Его настороженность нахлынула, пытаясь выстроить запоздалые барьеры между ними. Это было почти ужасно, когда мнение незнакомца значит так ужасно много.

Кэми махнула рукой: — Добро пожаловать в мое скромное жилище! — сказала она громко, а когда он все еще остался стоять на месте, она протянула к нему руку и уже тише добавила. — Джаред, проходи.

Он не взял её за руку, и спустя мгновение, её окатило холодной волной. Она опустила руку. Как только она развернулась и вошла внутрь, Джаред последовал её примеру. Кэми помедлила на пороге, чтобы разуться, потому что Собо всегда хотела, чтобы, как только перешагивали через порог, туфли переобувались на тапочки, и она тут же вспоминала, что Собо больше нет и надо уже перестать выкрикивать "Обаа-тян!"[2], это потеряло всякий смысл с уходом Собо из жизни, потому что оно было именем для семьи и она всегда в ином случае предпочитала слову "бабушка" — Собо, даже у себя в голове, потому что Джаред всегда был там. Она замешкалась, подняла взгляд, чтобы объяснить это Джареду и увидела, что он уже все понял.

Она одарила его мимолетной улыбкой. Они прошли по коридору и вошли в гостиную.

В первую очередь Кэми нужно было проверить мальчиков: по правде говоря, ей не следовало идти домой так долго, да и ещё окольными путями. Дети могли оставаться в одиночестве в течение пары часов, потому что Тен был патологически ответственным, самым ответственным ребенком во вселенной, но что до Томо, тот никогда его не слушался. В гостиной, как всегда, творился беспорядок, и Кэми чуть не сломала себе шею, запнувшись об один из игрушечных грузовиков Томо.

"Будет лучше, если ты представишь эту комнату — минным полем. Ступай осторожно или взорвешься", — посоветовала она Джареду, а затем добавила вслух: — Ужасное отродье! У нас гость. Скройте следы своих преступлений.

Томо, смотревший телевизор с оглушительным звуком, пронзительно завопил, превзойдя ящик по громкости, и повернулся на диване. Тен, сидевший на мягком подоконнике с книгой на коленях, отвернувшись от окна и постарался вести себя очень тихо, пока оценивал ситуацию. Кэми послала ему ободряющую улыбку и он в ответ по-совиному моргнул за стеклами своих очков.

— Ты кто такой? — спросил Томо Джареда.

— Это Томо, — и хотя Джаред это знал, она сказала, просто, чтобы потом добавить, — прошло семь лет, как злые феи ниспослали его нам в качестве проклятья. Мы до сих пор не очень понимаем, чем им насолили. А это Тен. Ему десять, и да, мы знаем, как это ужасно звучит. Мы собираемся закатить офигенную вечеринку для него в Доле, которую здесь никогда не видывали, как только ему стукнет одиннадцать.

— Сколько месяцев ждать? — спросил Джаред.

Застенчивый Тен набрался смелости и тоненьким голоском ответил: — Девять.

— Это круто, приятель.

Тен обмяк, испытав облегчение. Он пожал плечами и опять склонил голову над своей книгой.

— А что ты здесь делаешь? — захотел узнать Томо. — Я тебя никогда прежде не видел! Ты знаешь какую-нибудь песенку Снупи?

— Гм, нет, — ответил Джаред. — Извини.

— Прекрати докучать моему гостю, — приказала Кэми.

— Если я перестану… — начал торговаться Томмо. — Если я перестану. Можно мне четыре стакана лимонада?

— Нет.

— Почему?

— Потому что если ты обопьешься лимонада, то лопнешь, — сказала Кэми. — Папа спустится вниз и спросит, "А где же мой младшенький?", а я только и смогу, что ткнуть пальцем в пол, на котором все, что будет напоминать о тебе — это лужа лимонада и кучка просахаренных внутренностей. Ты можешь выпить один стакан лимонада.

Томо обрадовано воскликнул и, спрыгнув с дивана, со всех ног побежал на кухню.

Кэми вздохнула: — Современная теория гласит, что он — лимонадный вампир. Пошли.

— Рад был знакомству, — смущенно сказал Джаред Тену, который в ответ покраснел и что-то пробормотал в страницы своей книги.

— Ты ему нравишься, — заметила Кэми.

— О, да, — сказал Джаред. — Похоже на то.

— Однажды он спрятался под диван от кокер-спаниеля, — сказала Кэми. — Так что ты отлично справляешься. — Она распахнула дверь на кухню, и снова это походило на то, будто нечто знакомое и привычное видится впервые. Ей было интересно, что же Джаред подумал обо всем этом: красные каменные плиты, разбавленные теплым оранжевым, гирлянды из сушеных трав, качающиеся из стороны в сторону над широкой деревянной столешницей, круглый стол и пухлый зеленый диван, стратегически верно расположенный в квадрате солнечного света, который проникал через окно. И, разумеется, её брат, отплясывающий, похоже, мистический танец, посвященный лимонаду.

Гости говорят, что Томо похож на папу, хотя папины черные волосы топорщатся, как щетка и у него скулы, которыми можно резать стекло, в то время, как у Томо черная шелковистая шапка волос, которая обрамляет лицо, круглое как блюдо. Они совсем не похожи, за исключением того, что у обоих есть японские черты. Тен так вообще даже слегка не напоминает японца, а Кэми единственная, кто похожа с ними обоими, так, словно она не очень подходила ни той, ни другой стороне родни их семьи.

Кэми встала на цыпочки, чтобы открыть верхний шкафчик буфета. Лимонад хранился в самом высоком месте, которое у них имелось. Когда они держали его в холодильнике, это привело к тому, что Томо был обнаружен на полу возле холодильника с приступом сахарной комы, сжимающего пустую бутылку. И так было не единожды.

— Вот, — пробормотал Джаред. Он протянул руку и достал лимонад.

Кэми обернулась и увидела, что его тело изогнулось так, чтобы не задеть её.

— Спасибо, — пробормотала она и пошла, чтобы взять стаканы.

— А ты высоченный! — одобрительно высказался Том, останавливаясь по среди танца. — Откуда у тебя появился шрам на лице?

— Томо! — сказала Кэми.

— Битая бутылка, — коротко ответил Джаред.

— Извини, — сказала Кэми, как только Томо провальсировал прочь из кухни с бокалом лимонада в руках.

"Кэми, все отлично", — сказала Джаред. В её кухне он смотрелся особенно высоким, большим и с резкими чертами лица и инородным, совсем не так, как в лесу. — Я подумал, что все это выдумал, — очень тихо сказал он.

Кэми услышала, что осталось невысказанным. То, что люди говорили ему: создает себе фантазию какого-то далекого идеала того, каким он представляет себе дом, чтобы компенсировать домашнюю обстановку, не способен справиться с реальностью. Не по-настоящему. Не по-настоящему.

— Я думал, я тебя выдумал, — все еще тихо, продолжил Джаред.

— Что ж, — сказала Кэми. — Это не так. Хочешь лимонада?

— Ага, давай, — сказал Джаред.

Он продолжал топтаться на месте, когда Кэми прошла и села на диван со своим лимонадом. Это был долгий день. Не только потому, что они сделали крюк через лес, а еще и из-за разговора в офисе и возникшей необходимости вытаскивать на свет то, о чем она предпочла бы умолчать. То, о чем она даже думать не хотела: Кто-то столкнул её в колодец. Кто-то пытался её убить.

Кэми была определенно настроена, разгадать загадку и написать об этом историю. С нею все будет хорошо. Но сейчас она устала и все, на что у неё хватало сил, это сидеть, уставившись в окно, и чувствовать холод и страх.

— Тебе не нужно бояться, — сказал Джаред, откинувшись на диване у неё за спиной. Его дыхание всколыхнуло её волосы. — Я поверил тебе.

— Да, — сказала Кэми. — Потому что ты знаешь, что я говорю правду. — Она даже не смотрела на Джареда, пока переваривала реакции всех остальных, находящихся в штабе. Ей и не нужно было: твое сердце никогда тебя не придавало. На Джареда всегда можно положиться. Но до этого он не был реальным. Теперь все было по-другому.

"Да", — сказала Джаред.

— Теперь это не односторонне, — резко добавил он.

Кэми продолжала смотреть в окно.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, и её голос дрожал.

Он сказал: — Я тоже всегда на твоей стороне.

Кэми совсем чуть-чуть отклонилась назад и позволила своей спине покоиться у него на груди. Он не отодвинулся, хотя, услышав его дыхание, она подумала, что, возможно, ему бы хотелось. Он был цельным, настоящим, у неё дома и в солнечном свете. Она почувствовала теплый изгиб его шеи, уловила его дыхание, которое отдавалось шепотом в её волосах.

— Да, — пробормотала Кэми. — Я знаю.

Как только она заговорила, он отодвинулся. Кэми развернулась на диване и посмотрела на него. Она вспомнила, как он отлично вписывался в лес, и снова подумала, каким инородным он кажется здесь в её доме.

— Так вот, — начал Джаред, грубым голосом, как в день их первой встречи. Он не смотрел на неё. — Что я могу сделать, чтобы сделать тебя счастливой?

— Я не понимаю. — Кэми мысленно потянулась к нему, но он воздвиг свои стены, а лица его она не могла видеть, потому что он все еще сидел отвернувшись.

— Никто и никогда не был счастлив прежде, когда я находился рядом, — сказал Джаред. — Я просто оказываю такой эффект на людей. Я хочу, чтобы ты была рада тому, что я здесь. Я очень сильно этого хочу, но понятия не имею, как это осуществить. — А потом он взглянул на неё, уставившись бледными глазами. Он почти никогда на неё не смотрел, но, если все же, это делал, то его внимание было абсолютным и очень тревожащим. — Я сделаю все, что ты хочешь. Все, что тебе нужно, это сказать мне.

Кэми прикусила губу.

— Я счастлива, что ты здесь.

На вкус это было ложью, а они прежде никогда не лгали друг другу. Кэми невольно отвернулась от него. Её взгляд упал на её сцепленные руки, хотя она и знала, что сейчас, больше, чем когда-либо, она была похожа на врушку.

Она не была врушкой. И не была несчастлива от того, что он здесь: просто, все было сложно. Он был таким надежным у неё в голове, её постоянный спутник. А теперь он ворвался в её жизнь, незнакомец, со своей жизнью, отдельной от её, чьи эмоции были так крепко переплетены с её, некто, кого она едва знала и некто, кто порой кажется таким жестоким. Она не могла не бояться его: он мог причинить ей вред, больше, чем просто незнакомец, и она не знала, решиться ли он на такое.

— Ты не счастлива, — сказал Джаред, невыразительным голосом, и направился к задней двери.

— Вот еще, ну, конечно, счастлива, — сказала Кэми. — Мы же собираемся вместе бороться с преступностью. И мне просто жизненно необходимо, чтобы ты был материальным.

Он уже держал дверь открытой, но, когда она заговорила, то почувствовала, как он потянулся к ней. Она потянулась в ответ, и ощутила его небольшой шок признания, будто он только что заметил её в толпе. Через их связь хлынули облегчение и радость. Она точно не знала ему ли принадлежали эти эмоции или ей.

— Я мог бы повыкидывать ради тебя головорезов из твоего окна, — предложил он, и в его голосе снова слышалась жизнь.

— Я и сама могу выкинуть головорезов, — сообщила ему Кэми. — Но возможно, ты можешь для меня раздобыть ключи. Ну, знаешь, ключи, которые прячут на высоких полках.

Джаред рассмеялся. — Ты не счастлива. Пока, — сказал он. Послеполуденное солнце превратило его в яркую витиеватую тень, которая уже удалялась. — Но будешь.