В какое бы время года путешественник ни сходил с поезда на станции Гараван, прибывая в эту полную очарования местность, он чувствует себя попавшим в сады Гесперид, золотые яблоки которых разбудили вожделение у самого победителя Немейского чудовища.

Зачарованный бесчисленными лимонами и апельсинами, которые повсюду выставляют свои солнечные плоды на всеобщее обозрение, я вспомнил о сыне Юпитера и Алкмены потому, что все здесь напоминает о его мифологической славе и удивительном путешествии к этим берегам. По преданию, финикийцы, высадившиеся в тени скалы, посвятили все побережье своему божеству — Геркулесу, назвав его именем мыс и холм. Однако я полагаю, что они уже нашли здесь это имя. Вероятнее всего, божества, уставшие от белесой пыли дорог Эллады, отправились некогда поискать уютное и благоуханное местечко для отдыха от своих подвигов и проказ. Лучшего они, разумеется, не нашли бы. Это были первые туристы Ривьеры. Сады Гесперид располагались именно здесь, и Геркулес приготовил место для своих сотоварищей по Олимпу, расправившись с ужасным стоглавым чудовищем, желавшим сохранить Лазурный Берег для себя одного. И почему бы костям «древнего монстра», найденным недавно в глубине Красных скал, не быть останками этого чудовища?

Когда, отойдя от вокзала, мы молча вышли на побережье, нам бросился в глаза ослепительный силуэт замка, сооруженного на полуострове Геркулес. Увы, проводимые на границе работы уже лет десять как изменили его очертания. В косых лучах солнца старая Четырехугольная башня сверкала над морем, словно кираса. Древний часовой, она, казалось, все еще охраняет причудливо изогнутый серп бухты Гараван.

По мере нашего приближения блеск угасал, так как солнце за нашими спинами клонилось к вершинам гор. Высокий мыс на западе с наступлением вечера окрасился в пурпурный цвет, а замок начал окутываться угрожающей и враждебной тенью.

На первых ступенях узкой лестницы, ведущей в одну из башен, стояла бледная и очаровательная женщина. Это была жена Артура Ранса — прекрасная Эдит Ранс. Конечно, Ламмермурская невеста не была более бледной в тот день, когда молодой незнакомец с темными очами спас ее от безжалостного быка. Но Лючия имела голубые глаза и была блондинкой. Ах, Эдит! Когда желаешь выглядеть романтичной на фоне средневекового замка и напоминать загадочную, отрешенную и меланхоличную принцессу, то не следует иметь такие глаза, прелесть моя. А ваши волосы, чернее воронова крыла! Их цвет явно не соответствует общепризнанным ангельским канонам. Ангел ли вы, Эдит? Не лжет ли томность ваших черт? Извините, конечно, за эти мысли, но я увидел вас впервые и был прельщен гармоничностью вашего светлого образа, неподвижно царящего на каменных ступенях. Однако настороженный взгляд ваших темных глаз, устремленный на дочь профессора Станжерсона, не очень-то соответствовал дружескому тону вашего голоса и беззаботной улыбке ваших губ.

Голос молодой женщины был полон очарования, движения — прелести, а жесты — гармонии. Артур Ранс нас познакомил, и встреча была весьма дружеской. Вежливо попытавшись сохранить свободу, мы высказали предположение о возможности поселиться и вне замка Геркулес. В ответ, очаровательно улыбнувшись, она только насмешливо пожала плечами и, объявив, что наши комнаты готовы, заговорила о другом.

— Вы ведь еще не знаете замка. Я вам все покажу. Вы увидите «Волчицу». Это самое печальное место, мрачное и холодное. Господин Рультабиль, вы мне непременно расскажете что-нибудь, внушающее страх.

И она двинулась впереди нас в своем белом платье между старой башней и хрупкими руинами часовни. Она шла как актриса, как украшение этого восточного сада.

Большой двор, который мы пересекли, зарос густой травой и различными южными растениями — кактусами, алоэ, лаврами, дикими розами и маргаритками. Можно было подумать, что здесь обитает вечная весна. Двор, благодаря ветрам и небрежности людей, превратился в пышный сад, скрывавший в своей зелени изящные остатки архитектуры прошлого. Представьте себе арки чистейшего готического стиля, парящие над фундаментом, — часовню без крыши и стен. От нее осталось лишь кружево камней, которые, казалось, каким-то чудом висели в воздухе.

Слева возвышалась огромная массивная башня XII века, которую местные жители, как нам рассказала госпожа Эдит, называли «Волчицей». Ее не смогли поколебать ни время, ни люди, ни мир, ни война, ни пушки, ни непогода. Она и сейчас такова, какой ее увидели разбойники-сарацины, в 1107 году овладевшие Леренскими островами, но не осилившие замок Геркулес. Такой же ее увидели и генуэзские корсары, занявшие даже Четырехугольную башню, но дрогнувшие перед «Волчицей», в которой защитники, взорвав куртины, соединявшие их с другими строениями, держались до прибытия принцев Прованса, освободивших крепость. Здесь-то госпожа Эдит и устроила свое жилище.

Однако хватит об архитектуре, вернемся лучше к людям. Артур Ранс смотрит на госпожу Дарзак. Она и Рультабиль, кажется, пребывают где-то далеко от нас. Господин Дарзак и профессор Станжерсон о чем-то беседуют. Вероятно, у всех одна и та же мысль, которую они пытаются скрыть друг от друга.

Мы остановились перед аркой в стене.

— Мы называем ее, — объяснила госпожа Эдит своим немного капризным тоном, — башней садовника. Отсюда виден весь замок, на север и на юг. Смотрите! — и она повела рукой в сторону различных построек. — Все эти камни имеют свою историю, и я вам ее расскажу, если вы будете благоразумны, разумеется.

— Эдит веселится вовсю, — пробормотал Артур Ранс, — я думаю, что только она одна здесь и веселится.

Мы прошли через арку и оказались в следующем дворе. Перед нами старая башня довольно внушительного вида. Она высокая и четырехугольная, поэтому иногда ее так и называют: «Четырехугольная башня». А так как она занимает самый важный угол всего сооружения, ее называют еще Угловой башней. Это главное место во всей системе оборонительных построек. Она выше других, и стены ее толще. Примерно до половины она скреплена еще цементом эпохи Рима, а камни для ее изготовления принесли с собой колонисты Цезаря.

— Там, в противоположном углу, — продолжает Эдит, — находится башня Карла Смелого. Бургундский герцог сам составил ее план, когда замок решили перестроить, чтобы он мог противостоять артиллерии. Я все здесь знаю! Боб, мой дядя, устроил в этой башне свой рабочий кабинет. Жаль, там можно было бы оборудовать прекрасную столовую, но я никогда и ни в чем не могла отказать старику. Он хотел, чтобы я его так называла с тех пор, когда была еще маленькой девочкой. Сейчас его нет, пять дней тому назад он уехал в Париж, но завтра вернется. Старый Боб отправился сравнивать найденные им в Красных скалах кости ископаемых животных с коллекциями музея естествознания в Париже. А вот и подземная тюрьма.

Посреди двора располагался колодец, который она из чистого романтизма называла подземной тюрьмой. Эвкалипт с гладким стволом и голыми ветками возвышался рядом, как женщина у фонтана.

Пройдя во второй двор, мы лучше поняли планировку замка Геркулес. По крайней мере, я, так как все более и более равнодушный ко всему окружающему Рультабиль, кажется, ничего не видел и не слышал.

Поскольку эта планировка играет важную роль в невероятных событиях, которые последовали одно за другим почти сразу же после нашего прибытия в Красные скалы, то я предлагаю читателю ознакомиться с общим планом крепости, выполненным после самим Рультабилем.

Этот замок был сооружен в 1140 году сеньорами Мортола. Чтобы отделить его от материка, они, не колеблясь, разрезали узкий перешеек, соединявший замок с побережьем, и сделали из полуострова остров. Прошли века, канал замусорился, и перешеек восстановил свою первоначальную форму. Подъемный мост был снят, рвы засыпаны. Стены замка Геркулес приняли форму полуострова и образовали неправильный шестиугольник. Это строение возведено на скале, которая нависает над водой так низко, что пройти под ней может лишь маленькая лодчонка, да и то в спокойную погоду, когда можно не опасаться, что прибой разобьет ее об естественный свод. Такое расположение было превосходным с точки зрения защиты, ибо исключало нападение отовсюду.

Войти в замок можно с северной стороны через ворота, охраняемые башнями А и А', которые раньше соединялись в виде арки. Эти башни, сильно пострадавшие во времена генуэзских осад, были затем восстановлены. Благодаря заботам Рансов, они вновь обитаемы — здесь устроили комнаты для прислуги. Первый этаж башни А отведен под жилье привратникам, и маленькое окно в стене под аркой позволяет им наблюдать за всеми, кто входит или выходит из замка. Две половины тяжелых дубовых ворот, окованных железом и преграждавшие некогда доступ в крепость, уже с незапамятных времен прислонены к внутренним стенам обеих башен, и их не пытаются сдвинуть с места. Теперь вход прикрывала маленькая решетка, которую открывали все кому не лень — и хозяева, и поставщики. Только через эти единственные ворота и можно проникнуть в замок.

Миновав решетку, вы оказывались в первом дворе, в «ловушке», закрытой со всех сторон крепостной стеной и башнями или тем, что от них осталось. Стены давно уже потеряли свою первоначальную высоту. Старые куртины, некогда соединявшие башни, давно срезаны и заменены неким подобием кругообразных проходов, на которые можно подняться со двора по довольно покатому склону. Эти проходы увенчаны брустверами с бойницами для небольших орудий. Вся перестройка производилась в XV веке, когда каждый владелец замка принужден был серьезно считаться с появлением артиллерии. Что касается башен В, В' и В'', то они еще довольно долго сохраняли свою монолитность и высоту. С них лишь сняли островерхие крыши, которые заменили платформами, способными выдержать тяжесть артиллерии. Позднее они были срезаны до уровня брустверов и переоборудованы под равелины. Эту операцию закончили в XVII веке, в процессе сооружения более современного замка, называемого также Новым замком, хотя теперь он лежит в руинах. Этот Новый замок помечен буквами СС. На земляных площадках бывших башен, также огороженных бруствером, посадили пальмы, однако они плохо привились, сжигаемые ветром сверху и морской водой снизу.

Склонившись над круговым бруствером, опоясывавшим все владение и нависавшим над скалой, которая, в свою очередь, нависала над морем, можно было ясно представить, что замок остался столь же неприступен, как и в те времена, когда куртины стен достигали двух третей высоты старых башен.

«Волчица», однако, оставалась незыблемой во все времена, и ее не перестраивали. О развалинах часовни я уже упоминал. Старые службы, помеченные на плане буквой W, были переделаны в конюшни и кухни.

Я описал здесь всю переднюю часть замка Геркулес. Во вторую его часть можно было проникнуть только через арку Н, которую госпожа Ранс называла башней садовника. Эта башня представляла собой павильон, некогда защищенный башней В'' и другой башней, находившейся на месте, обозначенным буквой С, и полностью исчезнувшей к моменту постройки Нового замка СС. От башни В'' ров и стена продолжались до башни Карла Смелого в точке I, полностью запирая таким образом первый двор. Широкий и глубокий ров сохранился до настоящего времени, но стену разрушили и заменили стеной Нового замка. Центральные ворота D были заколочены, а подходивший к ним в этом месте подъемный мост давно снят.

Поскольку окна Нового замка находились на большой высоте и все еще были забраны железными решетками, то очевидно, что и этот второй двор был так же неприступен, как и в те времена, когда его окружала крепостная стена, а Нового замка еще не существовало.

Второй двор, или двор Карла Смелого, как его называли в этих местах, несколько поднимался над уровнем первого. Скала образовывала в этом месте естественный пьедестал для колоссальной темной громады Старого Замка, квадратного, неприступного и мрачного, отбрасывавшего свою гигантскую тень на светлую поверхность воды. Сюда можно было войти только через маленькую дверь К.

Местные жители всегда называли его «Четырехугольной башней», в отличие от Круглой башни — башни Карла Смелого. Бруствер, схожий с тем, который ограждал первый двор, соединял башни В, F, и L. Таким образом, второй двор был также закрыт. Срезанная наполовину Круглая башня перестраивалась некогда одним из Мортола по чертежам самого Карла Смелого, которому Мортола оказал какие-то услуги в Швейцарских войнах. В этой башне располагался восьмиугольный зал, своды которого поддерживали четыре колонны.

Госпожа Эдит вознамерилась было превратить этот зал в столовую, так как из-за толщины стен здесь всегда было прохладно. Кроме того, через три огромных амбразуры для больших пушек, превращенные в перегороженные железными решетками окна, проникали свет и ароматы моря. Однако дядя госпожи Эдит устроил здесь свой кабинет и разместил новые находки. Земляная площадка возле этой башни, имеющая весьма плодородную почву, была усажена экзотическими цветами и растениями, а небольшая беседка, покрытая сухими листьями пальм, давала уютное пристанище для отдыха.

На плане я отметил серым цветом все строения или части строений, которые стараниями госпожи Эдит были приведены в порядок, подновлены и приспособлены для жилья.

В крыле С Нового замка, построенного, как уже говорилось, в XVII веке, отремонтировали всего лишь две комнаты и маленький салон для гостей. Здесь должны были обосноваться Рультабиль и я. Господин и госпожа Дарзак жили в Четырехугольной башне, о которой мы поговорим позже. Там же, на первом этаже, две комнаты были предоставлены старому Бобу, а господин Станжерсон разместился в башне «Волчица» под помещениями, занимаемыми Рансом. Госпожа Эдит захотела сама показать нам наши комнаты. Она провела нас через залы с рухнувшими кровлями, продавленным паркетом и стенами, покрытыми плесенью. Однако то туг, то там какая-нибудь уцелевшая панель, простенок, осыпавшаяся роспись или обивка в лохмотьях демонстрировали ушедшее величие Нового замка, рожденного фантазией одного из Мортола, современника великого века. Зато наши комнаты ничем не напоминали этого блестящего прошлого. Чистые, без ковров, они были тщательно убраны, выкрашены клеевой краской, обставлены современной мебелью и очень понравились нам. Как я уже говорил, они разделялись маленьким салоном.

Закончив завязывать галстук, я позвал Рультабиля, но не получил ответа. Зайдя в его комнату, я с удивлением обнаружил, что он уже вышел, и присел у окна, выходившего, как и мое, во двор Карла Смелого.

Двор был пуст. Его заполнял лишь эвкалипт, сильнейший запах которого достигал наших окон. Поверх бруствера проглядывала нескончаемая гладь молчаливых вод. С приближением вечера голубизна моря потемнела, и тени ночи уже наплывали на горизонте со стороны Италии. На земле и на небе царила мертвая тишина. Такая тишина и спокойствие в природе обычно предвещают сильнейшие бури. Но нам-то чего бояться? Ночь обещала быть безмятежной.

Но что там за внезапная тень? Откуда взялся этот скользящий по воде призрак? Внизу, в маленькой лодке, рядом с рыбаком, который медленно греб двумя веслами, я увидел… силуэт Ларсана!

Кто мог в этом ошибиться? Кто бы осмелился в этом ошибиться! О! Его нельзя было не узнать. Вся поза Великого Фреда была пронизана столь устрашающим кокетством, что он заявлял о себе даже более выразительно, чем если бы просто крикнул во весь голос: «Это я!» Никто не должен был усомниться в его появлении.

Да, это он. Лодка медленно огибала замок. Сейчас она минует окна Четырехугольной башни и возьмет курс на мыс Гарибальди к каменоломням у Красных скал.

Вот набросок Средиземноморского побережья между Ментоной и мысом Мортола, показывающий расположение Красных скал и полуострова Геркулес.

А человек все стоит со скрещенными руками, повернув голову к башне. Дьявольское видение на пороге ночи, которая медленно и неотвратимо приближается вслед за ним, постепенно окутывая его своей легкой вуалью.

Опустив глаза, я замечаю две тени во дворе Карла Смелого. Они стоят у бруствера возле маленькой двери Четырехугольной башни. Одна из этих теней, более высокая, удерживает другую и умоляет ее о чем-то. Другая, более низкая, тень пытается ускользнуть и, кажется, готова устремиться к морю. Я слышу голос госпожи Дарзак, которая говорит:

— Будьте осторожны. Он готовит западню, я запрещаю вам покидать меня сегодня вечером!

И голос Рультабиля:

— Ему придется высадиться. Мне нужно спуститься на побережье.

— Что вы собираетесь делать? — почти простонала Матильда.

— Все, что потребуется.

— Я запрещаю вам прикасаться к этому человеку, — слышу я еще раз испуганный голос Матильды, и все смолкает.

Сойдя вниз, я застал Рультабиля одного, сидящего на краю колодца. Я заговорил, но он ничего не ответил, как это иногда с ним случается.

Я двинулся дальше в первый двор и встретил Робера Дарзака.

— Ну что, — взволнованно спросил он, — вы его видели?

— Разумеется, — ответил я.

— А она? Не знаете, она его видела?

— Да, они стояли с Рультабилем, когда это произошло. Какая дерзость!

Робер Дарзак дрожал от гнева. Он рассказал, что, увидев Ларсана, тотчас же, как сумасшедший, бросился к берегу, но прибежал к мысу Гарибальди слишком поздно, и лодка уже исчезла. Дарзак оставил меня и поспешил к Матильде, тревожась за ее состояние. Однако дверь комнаты оказалась запертой, и он почти сразу же вернулся. Его жена желала какое-то время побыть в одиночестве.

— А Рультабиль? — поинтересовался я.

— Я его не видел.

Мы остались у бруствера вдвоем. Чтобы отвлечь беднягу от мрачных мыслей, я задал ему несколько вопросов относительно супругов Ранс, и в конце концов он начал на них отвечать.

Таким образом я узнал, что после процесса в Версале Артур Ранс вернулся в Филадельфию и на одной из вечеринок познакомился с молодой романтичной девушкой, сразу очаровавшей его своей начитанностью, качеством достаточно редким у его прекрасных соотечественниц. Она не имела ничего общего с тем типом расторопных, развязных, независимых и дерзких особ, которые так ценятся в наши дни. Слегка насмешливая и немного меланхоличная, с интригующей бледностью, она напоминала нежных героинь Вальтера Скотта, ее любимого писателя.

Как же получилось, что эта нежная девушка так быстро очаровала Артура Ранса, столь самозабвенно любившего величественную Матильду Станжерсон? Кто разгадает тайны сердца!

Во всяком случае, почувствовав себя влюбленным, он для начала сильно напился и вел себя настолько некорректно, что мисс Эдит громко попросила его больше к ней не обращаться. На следующий день Артур Ранс официально принес ей свои извинения и поклялся ничего больше не пить, кроме воды. Он сдержал эту клятву.

Артур Ранс давно знал дядю мисс Эдит — Старого Боба, как его называли в университете. Этот человек был настолько же известен своими чудачествами и путешествиями, как и открытиями в области палеонтологии. Он был добродушен, как ягненок, но не знал себе равных в охоте на бенгальских тигров. Половину своей профессорской жизни он провел к югу от Рио-Негро у патагонцев в поисках человека третичной эпохи или, по крайней мере, его скелета. Не антропопитека или какого-нибудь другого питекантропа, которые более или менее близки по признакам, а современника колоссальных млекопитающих — более сильного и мощного, чем люди, населяющие сегодня нашу планету.

Обычно он возвращался из своих экспедиций с несколькими ящиками камней и с солидным количеством тазовых и берцовых костей, о которых спорил весь ученый мир, а также с богатейшей коллекцией шкур убитых животных, свидетельствовавшей о том, что знаменитый старик прекрасно владел и более современным оружием, чем каменный топор или лом троглодита.

Тотчас же по возвращении в Филадельфию он активно принимался за дела своей кафедры, корпел день и ночь над манускриптами и дневниками и без перерыва читал лекции, развлекаясь при этом прицельным щелканьем в глаза ближайших студентов стружкой от карандашей, которые он непрерывно подтачивал, но которыми никогда не пользовался. Если цель удавалось поразить, то над пюпитром поднималась убеленная сединой голова, и желающие могли лицезреть под золотой оправой очков довольную улыбку его насмешливых губ.

Все эти подробности позднее поведал мне сам Артур Ранс, ученик Старого Боба, с которым они не виделись много лет, пока молодой ученый не познакомился с Эдит. Я подробно об этом рассказываю, так как нам еще предстоит встретить Старого Боба в Красных скалах.

Быть может, на известном уже нашему читателю вечере, где ей был представлен Артур Ранс, мисс Эдит и не показалась бы ему столь меланхоличной, но накануне она получила о своем любимом дяде весьма печальные вести. Старый Боб в течение четырех лет не покидал Патагонии. В последнем письме он сообщал, что серьезно болен и уж не надеется увидеть ее перед смертью.

Нежной и любящей племяннице не следовало бы, конечно, являться после этого на вечеринку, но мисс Эдит за годы путешествий своего неугомонного дядюшки столько раз получала о нем печальные известия, а он, тем не менее, столько раз возвращался из дальних стран в полном здравии, что печаль не удержала ее дома.

Все же новое письмо, пришедшее через три месяца, заставило ее в одиночку собраться к несчастному старику. Эти три месяца ознаменовались памятными событиями. Мисс Эдит была тронута раскаянием Артура Ранса и его непоколебимым решением утолять жажду исключительно водой. Она узнала также, что дурная привычка к алкоголю явилась у Артура Ранса следствием неразделенной любви, и это показалось ей необычайно романтичным. Поэтому никто не удивился тому, что старый ученик неугомонного Боба решил сопровождать его племянницу в глубины Араукании.

Если помолвка и не была еще официально объявлена, то исключительно с целью дождаться благословения старого ученого.

Мисс Эдит и Артур Ранс встретили несравненного дядюшку в Сен-Луи. Он был в прекрасном настроении и вполне здоров. Артур Ранс, не видевший его много лет, нашел, что профессор значительно помолодел, и лучшего комплимента он не мог бы приготовить. Когда же племянница сообщила ему, что стала невестой Артура Ранса, радость Старого Боба была неописуема. Все трое возвратились в Филадельфию, где и была отпразднована свадьба. Мисс Эдит не знала Франции, и Артур Ранс решил отправиться туда в свадебное путешествие. Молодая семья поселилась в окрестностях Ментоны, но не со стороны Франции, а в Италии — в ста метрах от границы, у Красных скал.

Зазвонил колокол. Вместе с подошедшим Артуром Рансом мы отправились к «Волчице», в низком зале который этим вечером был накрыт стол. Когда мы все собрались, естественно, за исключением Старого Боба, который был в Париже, госпожа Эдит поинтересовалась, не видел ли кто-нибудь из нас у замка маленькую лодку с незнакомцем на борту.

— О, я узнаю, кто это был, — продолжала она, так как никто ей не ответил, — я знаю гребца, он большой друг Старого Боба.

— Вы действительно знаете этого рыбака, сударыня? — спросил Рультабиль.

— Он иногда приходит в замок и продает рыбу. Местные жители дали ему странное прозвище: «Палач моря». Хорошенькое имя, не правда ли?