Искренность Джека, исповедовавшегося в своей тяжкой герцогской участи, задела Джессику за живое. Она примолкла и исподлобья посмотрела на него вдумчивым взглядом, спрашивая себя: неужели действительно нужна ему? Весьма вероятно, Джеку нужна рядом живая душа, которая выслушает, разделит с ним ложе и облегчит его сердце. Однако неужели это именно она?

— Не могу, Джек, — заключила она и подняла ладонь, призывая терпеливо дослушать ее. — Несомненно, мы вполне смогли бы притереться друг к другу, коль скоро вы готовы пережить насмешки своих друзей, а я готова игнорировать злорадные сплетни о своем удачном замужестве, однако нет у вас той единственной причины, чтобы я сочла этот брак возможным для себя.

— Вы говорите загадками. — Он криво усмехнулся, отказываясь принимать на веру искренность ее отказа. — Что за чудесная причина, которой мне так недостает?

— Любовь, — непреклонно заявила она, нисколько не собираясь умолять его чувствовать то, чего нет.

— Ах, любовь, — наигранно протянул он.

— Как старомодно с моей стороны требовать от мужа таких невероятных чувств, правда?

Ее голос неожиданно дрогнул и сел.

— К чертям моду, отчего мы должны погрузить все наши надежды в летучий корабль, утыканный стрелами Купидона, а, Джессика? Ведь нас уже связывает взаимное уважение, и мы могли бы восторгаться друг другом всю жизнь. После этой почти полной близости вы не можете не согласиться, что мы, как мужчина и женщина, совместимы. Неужели вы отринете наше завидное будущее ради какого-то романтического заблуждения? Уж от вас я никак не ожидал услышать такой заумной чепухи! — воскликнул он.

— А я что, заслуживаю любви меньше любой другой женщины? — полюбопытствовала она.

— Вам нельзя обманываться, — выпалил он давно известный ему ответ и рассердился, словно она преждевременно выпытала его тайну.

Он вскочил с изысканных подушек скамьи и принялся нетерпеливо расхаживать вокруг, будто это был единственный способ удержаться от соблазна схватить и как следует встряхнуть эту Джессику.

Почему ей дано чувствовать, как нагретые солнцем травы охотнее источают аромат, когда он лег ко прикасается к былинкам, а он, слишком занятый своими мыслями, не замечает такого естественного чуда? «Потому что я, ослепленная эмоциями, осознаю его частью самой себя», — потрясенно догадалась Джессика.

Разумеется, ей необходима его любовь, именно к такому решению она пришла в свои шестнадцать, вознамерившись разлюбить его, и все эти годы тайно лелеяла надежду на лучшее. Глупо было обкрадывать себя таким самоотречением ради того, кто теперь постоянно был перед ее глазами. Она любила мерзкого, спесивого, требовательного, чудесного мужчину. Это заставляло ее трепетно чувствовать радость жизни каждой стрункой души и тела и вместе с тем отстраненно посмеиваться над мучительными превратностями своей обреченной любви, над этим несовершенным человеком, которому только что предложила все, что имеет и желает.

— То есть мне следует согласиться на партию второй скрипки в вашем оркестре? — сказала она и поднялась, глядя ему в лицо. Если ее сейчас заштормит под его ледяным взглядом и придется неграциозно унестись прочь, так тому и быть. — И разумеется, никогда не требовать столь непорядочного чувства от вас или другого мужчины?

— Я хотел сказать, вы — разумная женщина. Сами подумайте, гораздо солиднее заложить в фундамент нашего очага сильное обоюдное влечение, взаимное уважение и общие интересы, чем гоняться за химерой, которая растает и умрет, как только глупцы вообразят, что ухватили ее за хвост, — возразил он.

— В таком случае эта, как вы выразились, химера — определенно не любовь, которую нельзя попрать.

— Как же вы глупы, Джессика, — уныло сказал Джек. — Отбросить наше будущее ради иллюзии, которая сводит людей с ума. Хотя вам не пришлось видеть жестокие ссоры моих родителей из-за этой самой любви. Если бы вы погостили у дяди Генри и тети Мелиссы, вам открылись бы более разумные семейные отношения Сиборнов. Вы и понятия не имеете, Джессика, каково ребенку в семье, где кипят страсти. Мне пришлось испытать это на своей шкуре, и с тех пор я поклялся, что никогда не позволю себе впасть в безумную любовь, никогда не буду, как они, свирепо и дико ссориться — до драки. Они кидались из крайности в крайность, то бежали прочь, словно опротивели друг другу, то снова бросались в объятия, не обращая внимания на случайных зрителей.

Он приумолк, и она смогла прочувствовать его детскую обиду на родителей, которые настолько были захвачены своими переживаниями, что им не хватило сил, чтобы сдерживать свои эмоции в присутствии сына.

Его взгляд словно застыл, и ей мучительно захотелось подойти к нему и сказать, что та любовь, что он наблюдал, — не та истина об этом чувстве и даже не полправды, а гораздо меньше. Ее родители очень любили друг друга, а сестры и почти все братья обрели такую же любовь в своих семьях и были безмерно счастливы.

— Когда моя мать умерла, а их предупреждали, что она может не перенести вторые роды, отец просто не смог жить без нее. Он не по рассеянности сорвался с края обрыву, а бросился в карьер. И сын, и герцогский титул, даже обязанности перед государством и семьей — все стало ему безразлично, когда он потерял женщину, которую любил больше жизни. Я унаследовал их пылкую кровь и разве могу позволить себе так же влюбиться в женщину, а затем рисковать оставить нашего ребенка сиротой и взвалить на его плечи то бремя, которое должен был нести сам? Я не могу так любить, Джесс, отказываюсь, — сказал он с каменным лицом.

— И поэтому вы пустились так холодно и расчетливо выбирать себе герцогиню? Что ж, вы заблуждаетесь. Любовь вовсе не обязана проявляться так противоречиво. Она не такова у моих родителей, у многих братьев и сестер. Они любят своих супругов и детей и, случись им потерять близких, почувствуют, что их мир наполовину опустел. Однако они любят всех нас и найдут в себе силы жить дальше, подобно тете Мелиссе после смерти вашего дяди. Вы же не станете утверждать, что они недостаточно сильно любили друг друга? Надо быть малодушным, чтобы так солгать.

— Я не сомневаюсь, что они нежно привязаны друг к другу, но у них не было той страстности, какую испытывали мои родители.

— Не скажите. Ваш дядя — тоже из рода Сиборн. Подозреваю, они были очень даже страстны наедине, но им хватало зрелости не выказывать своих чувств прилюдно, — сказала она и затем спохватилась, что невольно задела своей критикой его родителей.

— Скорее всего, вы правы. Однако поймите, Джесс, я все же вырос в атмосфере неуправляемых страстей, которые распорядились моей жизнью, и не хочу такого будущего ни для себя, ни для своих детей. Не могу влюбиться, чтобы затем упиваться своим безумием, как мой отец.

— Однако только любовь — и ничто иное — убедит меня выйти замуж, тем более за вас, Джек, — тихо, но твердо сказала она.

— То есть вы решительно ставите меня на место, так?

Тон его был вкрадчиво-ласков, а лицо непроницаемо, так что она скорее услышала, чем увидела, как жестоко обидела его своим неуклюжим отказом.

Он стоял совсем близко, можно было протянуть руку и перекинуть мост над зияющей бездной непонимания, что разверзлась между ними после ее поспешных слов. Она последним усилием воли остановила себя и встретила его золотисто-зеленый взгляд.

— Надеюсь, так, — выдавила она.

— Берегитесь, мисс Пэндл. Вздумаете так рисковать с другим мужчиной — можете прослыть лицемерной недотрогой. Так что сразу предлагайте брак следующей жертве, на которую вы мечтательно наставите свой якобы невинный взгляд, ладно? Возможно, это и раззадорит того джентльмена, почти как меня, — презрительно бросил он и усмехнулся.

— Полагаю, вряд ли, — безразлично проронила она, зная, что никогда не строила глазки и никого не обнадеживала, и теперь поняла почему.

Она любила этого безнадежного идиота, вопреки здравому смыслу.

— Да, думаю, вы никогда не играли мужскими сердцами. Прошу прощения. Почему бы вам просто не принять меня таким, какой я есть, и наслаждаться вместе, Джесс? Что толку сомневаться, если наши чувства настолько сильны, что мы готовы связать свои жизни и тем быть счастливы? — предпринял он еще одну попытку.

— Прошу, Джек, больше ни слова об этом. Подыщите себе более достойную кандидатку среди жаждущих гостий, оставьте меня в покое, — воззвала она с искренней мольбой в голосе.

— Не могу, — прорычал он, нарушил дистанцию между ними, поймал ее взметнувшуюся в отрицательном жесте ладонь и поцеловал, как нечто бесконечно дорогое своему сердцу.

Неистовый сексуальный голод взметнулся огненным языком и прорвал ее защитные бастионы, когда он потянул ее с сиденья, понуждая встать, и снова заключил в свои объятия.

— Не могу принять ни одну из них своей герцогиней и притвориться, что не желаю вас, Джессика, — запротестовал он, со значением выговаривая каждое слово. — Можете обозвать меня безвольным дураком, но не отвергайте наше будущее. Не пытайтесь обмануть саму себя, притворяясь, что мы можем остаться просто знакомыми, которые когда-то полюбопытствовали, не могли бы они развить свои отношения в нечто большее. Мысль о том, что мне заказано обладать желаемым, ножом пронзает мое сердце. Не смейте притворяться, что будете спокойно сидеть и улыбаться, когда я пойду под венец с другой, мне трудно представить, как вы вежливо станете поздравлять меня с рождением первенца, и в том ребенке не будет ничего от вас. Вы принадлежите мне, Джессика.

— О, Джек! — сдавленно воскликнула она, и слезы заблестели в ее бирюзовых, как море, глазах, когда она увидела ответную искренность в его горящем взгляде. — Как же мне быть?

— Просто будьте самой собой, — прошептал он, словно это могло разрешить все проблемы, затем, не отрывая взгляда, склонил голову и поцеловал ее в знак надежды.

Внутри взметнулось желание, и она обмякла. Невозможно задушить в себе тот восторг и не ответить на его поцелуй, и не имеет значения то, что она отвергла его предложение. Жажда, которая ее снедала сегодня ночью, подступила к самому горлу и вкрадчиво понуждала к утолению. Что ж, не обязательно выходить замуж, но разве нельзя сейчас принять его как любовника? От стыда она потупила глаза, уходя от его пылкого, ищущего взгляда, ведь, если сейчас уступить, он расценит это как обещание стать его женой, но, увы, обманется в своих надеждах.

К счастью, терпение его иссякло, и, прежде чем она пустилась на поиски корней этой лжи, он положил ладонь ей на талию и погладил подтянутый животик. Сладкая истома разлилась по ее телу, дыхание сбилось, губы призывно раскрылись. Теплые волны безудержного желания лизали ее изнутри, и она покрепче стиснула ноги, словно стараясь унять стихию. Он вполне понимал, какой ураган чувственности пробудил в ней, и подбросил ему пищи, на мгновение коснувшись ладонью того места, под которым бился источник ее волнения.

Внутри снова взметнулся огонь. Похоже, их спор нисколько не замутил ее любознательно-жадного пламени. Заинтригованная, Джессика погладила его шею, затем потянула за узел шейного платка и пуговицы жилета, пытаясь оказаться поближе к нему, как батистовая рубашка на его теле, нет, еще ближе. Она губами чувствовала, как его рот растянулся в улыбке. Джек поерзал, освобождая пояс брюк, и позволил ее любопытной ладони пробраться под рубашку. Он нащупал шнуровку ее платья и распустил узлы, высвобождая из корсета набухшие груди с острыми сосками, они одни вполне выдавали ее мятущееся желание, даже если не принимать в расчет одурманенный взгляд, пухлые зацелованные губы и бесстыдное восхищение мужской плотью.

Она пробормотала нечто невразумительное в знак бурного одобрения, сопротивляясь своему порыву крепче сжать бедра и побороть горячую волну, рвавшуюся изнутри. Он позволил ей медленно соскользнуть по его телу вниз, затем сгреб ее в охапку и уложил в мягкое гнездышко из подушек на скамье беседки. Для нее во всем мире остался теперь только он, она раздвинула бедра, он снова опустился на ложе рядом с ней, и его завораживающие исследования продолжились. Она чувствовала теплое дуновение летнего воздуха на своей голени, на бедре, его опытные пальцы скользили вверх по ее ноге, под муслиновые оборки, под батист сорочки, наконец, добрались до ее возбужденного лона, и она издала долгий восторженный стон.

Она словно услышала его глубокий ответный стон, когда он обнаружил, насколько там горячо и влажно. Ей удалось приоткрыть отяжелевшие веки и посмотреть, как он борется с первобытным зовом мужской плоти, стремящейся взять женщину, которая жаждет его так же сильно. «Последний шанс призвать своего любовника, — решила она в полузабытьи, едва веря своему счастью, — единственный шанс познать плотскую любовь с любимым мужчиной, и ни к чему состязаться со своим желанием».

— Сюда могут зайти и застать нас вместе, — сказала она, прерывисто дыша и слыша свой голос словно издалека.

Она будет целовать его всего, пока не убедится, как сильно жаждет ее красавец — дух захватывает — герцог Деттингем. Затем в одиночестве можно будет вспоминать эту сказку. Но пока она, Джессика Анна Мелисса Пэндл, отчаянно желала его, не представляя, каким образом следует достигнуть полного слияния, о коем он намекал, однако вполне отдавала себе отчет, что, если это слияние вскоре не случится, она, пожалуй, угаснет от тоски по нем.

— Я запер ворота, желал поговорить с вами наедине, — ласково успокоил он ее, еле ворочая непослушным языком.

Ему, видимо, тоже нелегко бороться с возбуждением на этом пиршестве плоти.

Этот дальний уголок парка был обнесен высокой стеной. Кроме того, прикрыт небольшим возвышением ландшафта, окружен старыми лаврами, заботливо подстриженными миртами и почтенными лимонными деревьями, вынесенными сюда на лето из оранжереи. Это означало, что никто не смог бы высмотреть эту укромную поляну, даже с холмов вокруг усадьбы. Хоть полграфства обойди — лучшего места для свиданий тет-а-тет не отыскать.

Джессика вздохнула удовлетворенно и тихо, вжалась в него и почувствовала, как сильно он нуждается в ней. Вспоминая об этом позже, она предполагала, что Джек все же мог бы оторваться от нее на этом этапе, если бы она предварительно не подкупила его своими интимными — пусть и неопытными — ласками, бессознательно заявляя свои права на него. Она цокнула языком, между ее пальцами и его сильно возбужденной мужской плотью присутствовали лишние одеяния. Ей приходилось слышать перешептывания служанок о том, что стоит мужчине взглянуть на смазливую девчонку и пожелать ее, как плоть его восстает и затем даже костенеет, если он воображает, что может удовлетворить с нею свои непотребные желания. Плоть Джека под ее любопытствующей ладонью была тверда, как кремень в ножнах. Досадуя на преграду, она повозилась с пуговицами, завязками отворота брюк и приличествующих джентльмену панталон, добралась до искомого и вздохнула радостно и жадно.

Действительно, огромен и тверд. Она недоверчиво и пристально изучала его некоторое время, затем заметила лихорадочный изумрудный блеск его глаз, пунцовые пятна, выступившие на его скулах, и окончательно уверилась, что жаждет испытать все, что этот бархатистый мужественный кремень пожелает с ней сделать. Она зачем-то облизнула губы, покусала белыми зубками распухшую нижнюю губу и улыбнулась, глядя в его настороженно горящие глаза. О да, он действительно желает ее и хочет взять, и ни к чему спрашивать, и так ясно: он, как и она, преступил границы разумного.

Он склонил голову и захватил ртом ее нижнюю губу, продвинул язык меж аккуратными рядами ее белых зубок и, чуть пососав, отпустил, готовясь повторить ласку. Плоть ее взволновалась до крайности и принудила протестующе стонать, подчиняясь выразительно ритмичным поцелуям. Она слегка изогнулась к нему и потерлась набухшими грудями о распахнутые крылья его скромного шелкового жилета. Ее обнаженная грудь на его облаченном в одежды торсе — весьма чувственный контраст. Она восторженно вздохнула, когда он догадался повыше сдвинуть ее на подушках и принялся колдовать своими требовательными пальцами вокруг ее самой укромной расщелины. Она было воспротивилась, но он снова принялся убеждать ее ритмичными касаниями языка, проникавшего глубоко в рот, надеясь, что это приведет ее взволнованное женское естество в полное неистовство.

И точно, из ее глубин взметнулось острое желание, она отринула последний стыд и, раздвинув ноги, услышала его восторженный рык. Он проник в ее лоно пальцем и почувствовал, что она на грани судорожного восторга. Осталось только чуть потереть другим пальцем ее секретный бугорок — до сего дня она вряд ли подозревала о такой тайне, и он столкнул ее за край бездны, заставив извиваться в пьянящем забытьи, задыхаться и стенать, возносясь в его объятиях.

Очнувшись, она подняла глаза и встретилась с его сияющими зелеными очами. Она недоумевала, было ли ее наваждение тем самым слиянием, которое навеки связывает мужчину и женщину, той тайной супружеской постели, о которой мечтают или страшатся мечтать женщины, отдаваясь своему суженому. «Нет, не то, — внезапно поняла она. — Мужчина не смог бы так напрягаться, вожделеть и безумствовать только ради того, чтобы посмотреть, как женщина извивается от наслаждения в его объятиях». Как-то это несправедливо по отношению к нему.

Она пошевелила бедрами на подушках, разворачиваясь перед ним и жадно наблюдая, как его мужество вздрогнуло и воспрянуло под ее зачарованным взглядом. Она опустила ресницы и, пораженная собственной смелостью, призывно глянула на него. Необычно и замечательно, что они очутились вместе под сенью беседки, в бликах солнечного света, в пьянящей благоуханной дымке пряных ароматов, где-то сонно гудят медлительные пчелы, изредка подают голос пернатые певцы, деловито добывая корм для птенцов. Странно видеть свою обнаженную кожу, по которой скользят солнечные зайчики, и чувствовать тот пылкий восхищенный взгляд, каким он смотрит на нее — только на нее — в этот долгий блаженный день золотого лета.

Почти отчаявшись поколебать его самообладание, она провела мизинцем вдоль его подрагивающего стержня, и он обрушился самоотверженно, безумно и страстно на свою, видимо, последнюю надежду на грешной земле — Джессику Пэндл. Подавленная своим новым осознанием себя и их новыми отношениями, она едва не срывалась в рыдания, пока он осторожно трогал ее, словно желал убедиться — она все еще жаждет его? Но разве могла она когда-нибудь уняться? Она нетерпеливо подалась под ним — пусть почувствует ее алчность, и затем глубоко удовлетворенно вздохнула, когда он наконец коснулся ее нежного разгоряченного лона. Она широко развела ноги, демонстрируя, как он желанен, и затаила дыхание, когда он немного скользнул вглубь, открывая ей, как приятно — действительно приятно — чувствовать мужское тело внутри себя после долгого чаяния.

— Мужчина внутри меня. — Ликуя, она вслух вторила своим мыслям, не заботясь о том, что он мог и не расслышать ее нечленораздельное бормотание. — Вы внутри меня, Джек Сиборн, — повторила она самодовольно, и он по-мальчишески застенчиво усмехнулся и вздохнул, бесконечно довольный этим существенным фактом.

«Моя любовь», — мысленно продолжила она, решительно отказываясь сейчас думать о загаданной для себя жизни, в зябком одиночестве и без пылких желаний. Однако она имела неотъемлемое право и распорядиться своим будущим, и впустить его в свое тело, чтобы он проникал все глубже, а она наслаждалась и удивлялась, почему до сих пор не лишилась рассудка от неземного блаженства.

— Верите мне? — шепнул он, медля у непрочного барьера ее девственности.

Она чувствовала, как нетерпеливо упирается в нее многострадальный член, снедаемый инстинктивным стремлением бурно завершить эту ленивую прелюдию, и сама проникалась его нетерпением.

— Всегда, — шепнула она сердито.

Зачем спрашивать, если даже мышцы ее напряглись вокруг его плоти, и это напряжение было для нее открытием.

Последние опасения, что он может отпрянуть и оставить ее, желанную, но пока не взятую, растаяли. Он почувствовал плотоядное вздрагивание ее гладкой, влажной сокровенной плоти и с рычанием прорвался сквозь ее плеву, словно не в силах остановиться даже под угрозой смерти. Она впала в долгую истому, переживая этот сладостный и немного болезненный натиск, затем попробовала закрепить свой опыт.

— Ведьма, — пробормотал он, прикрыв глаза и сосредоточившись на ней, прислушивающейся к своим ощущениям, словно ей заранее было известно грядущее.

Однако он понимал, что ей это неведомо.

Джек знал, что сегодня в объятиях Джесс что-то сдвинулось в его сердце, и оно рванулось навстречу зову ее души к новой, славной жизни, и старый унылый мир предстал перед ним земным раем, ради которого стоило страдать и бороться под ее знаменами. «Как примитивно просто разрешаются сложные вещи», — подумал он. Очевидно, эта заноза не давала покоя его сердцу с той самой минуты, как он обратил на нее внимание много лет назад.

— Моя! — ревел этот новый Джек во тьму веков, вторгаясь, стремясь, отдаваясь — только ей.

На какое-то мгновение он поддался панике. Он — ее первый и последний любовник, но он не исполнил свой долг джентльмена, не позаботился о том, чтобы прежде него она достигла кульминации. Ему не хватило любовного внимания доставить ей изысканное наслаждение, вместо того он поспешно стремился заявить на нее свои права. Но тут он заметил в ней признаки кульминации: ее изящные скулы и тугие груди с бутончиками сосков порозовели, глаза расширились в ожидании накатывающегося наслаждения. Он внезапно бросился в эту волну экстаза вместе с ней, забыв о себе, жадно прижался к ее губам в поцелуе, изогнул свое сильное тело и вжался до боли в самые ее глубины — горячие и шелковистые. И улетел. Смог отыскать только это слово в своем воспарившем сознании — улетел. Вместе с ней, в ней. Они сами выковали свои новые крылья и вознеслись на них вместе, Джессика и Джек — единое божье творение, или, скорее, сотворенная обоюдными усилиями пара исключительно цельных созданий.

Джессика желала впитать в себя всю радость этого чудного поющего мира в его объятиях. Беспредельная нежность затопила ее до дрожи, заставила мощными толчками пульсировать его тело и сладко чувствовать ее пульсирующую плоть вокруг него, пока он был в ней. Он делил с ней эту радость, был ее причиной, пульсировал, проникал и упивался. Его тело судорожно сжалось на вершине волны, его семя брызнуло в нее, приумножая ее несказанную радость. Она медленно возвращалась в золотистый полдень в саду его светлости, думая, что должна бы огорчиться и даже ужаснуться тому, что он побывал в ней, словно у него не было шанса устоять перед ее желанием. Но ничего такого она не чувствовала. Наоборот, предвкушала возможность понести от него ребенка и обдумывала, что сулит ей сие торжество. Возможно, недели две она еще будет носиться с этой иллюзией, воображая, что через девять месяцев родит дитя любви и затем всю свою одинокую жизнь будет смотреть на него и вспоминать свет и тепло этого летнего дня.

Но пока реальность лишь брезжила сквозь туман, и она продолжала лежать под ним, вытянувшись во весь рост и наслаждаясь давлением мощного тела своего любовника. Джессика глубоко вздохнула и невольно вслушалась в согласное биение пульса жизни в их телах. Похоже, они нужны друг другу, как воздух. Сладкая дрожь, как отзвук пережитого потрясения, пробежала по ее телу, когда он приподнял сонные веки, и на нее глянули его чудные тепло-зеленые глаза. Неужели она когда-то считала его жестокосердным? «Правда, жесткость ему очень даже нужна в одном особенно мощном месте», — мелькнула у нее озорная мысль, и дрожь наслаждения снова прокатилась волной по ее телу, захватила его. Он все еще был в ней и сонно проворчал в ее адрес «милая распутница».

Они лежали вместе, переживая эти несколько бесценных мгновений жизни, он приподнял свой могучий торс, опираясь на локти. Время от времени на нее мягко накатывала волна дрожи от восторженных воспоминаний, а он, казалось, просто впал в забытье, удовлетворенный совершенным ими обоими. Но всему приходит конец: он распрямил руки и чуть отодвинулся назад, так что его еще приподнятый член покинул ее лоно. Он коснулся легким поцелуем ее припухших губ и перекатился, держа ее в объятиях, так что она оказалась над ним. Он любовался ею, словно она — все, что ему надо в жизни.

— Полагаю, то были конечно же самые глубокие и сильные человеческие чувства, какие я могу испытать, милая, — хрипло выдавил он.

Поди, поверь ему, а он так и будет перефразировать ее глупые афоризмы.

— Это только для начала, — криво усмехнулась она, перебирая его черные как смоль кудри.

Ей и в самом деле хотелось думать, что это, возможно, начало любви.

— Вы весьма требовательная любовница, мисс Пэндл, если ставите планку так высоко, судя по сегодняшним подвигам, — сообщил он, опустив ее рядом с собой, приподнимаясь на локте и сверху вниз заглядывая ей в лицо со страстью и восторгом.

— Что ж, хвалился котелок перед горшком своей белизной, если верить моим ушам, — ответила она, радуясь, что его взгляд сразу остановился на ее сочных, распухших от поцелуев губах, затем спустился на обнаженную шею и зачарованно уставился на налитые груди с бутонами сосков, она сама чувствовала, как они роскошны.

В его глазах мелькнуло некое самодовольство, когда он обозрел ее роскошества.

— Думаю, однако, все мои просьбы к вам ныне принимаются с энтузиазмом, — подчеркнуто медленно произнес он, подпирая рукой подбородок и задумчиво разглядывая ее.

Его праздная рука лениво потянулась к ней, а в зеленых глазах замелькали золотистые искорки, поощряя ее удостовериться в своей соблазнительности и умении соблазнять, и пламя, разгорающееся в его глазах, подтверждало — он доволен своим открытием.

— Который час? — все-таки спросила она, беспокоясь, что кто-то из гостей или домочадцев мог отправиться искать герцога, и если выйдут в садик и обнаружат, что хозяин заперся там с крестницей леди Мелиссы, огласки не избежать.

Он огорченно вздохнул, видимо, придется отказаться от идеи соблазнить ее еще раз.

— Пожалуй, пора мне уходить, пока кто-то не начал искать вас и не обнаружил, что меня тоже нет в доме, — объяснил Джек и состроил недовольную гримасу — он повелевает и распоряжается столь многим, что его отлучки редко остаются незамеченными.

— Тогда нам надлежит поправить ваш скандально-растрепанный вид, милорд.

Она улыбнулась, надеясь, что он поймет: она вовсе не претендует на эксцентричный повтор, зная, что его обязанности превыше того.

— Если вы постараетесь, мы оба не выйдем отсюда, пока не подойдет время одеваться к обеду. Но мы не желаем омрачить скандалом нашу сегодняшнюю помолвку, так, дорогая? — спросил он так нежно, что она едва не покорилась судьбе, как и положено укрощенной деве — жеманно улыбнуться и застенчиво согласиться с повелением стать женой.

— Помолвки не будет. Я отказываю вам, Джек, — непреклонно объявила она.

— Девичья память у вас, однако. А вот я помню, что совсем недавно вы мне абсолютно ни в чем не отказывали, Джессика, — возразил он, окидывая ее холодным критическим взглядом и наливаясь гневом.

Она словно увидела себя со стороны, нагой и униженной, и прониклась чувством вины.

— Все же я не стану вашей женой.

Она строптиво продолжала задирать подбородок, хотя ей пришлось в это время возиться с лентами и шнуровкой и искать упавшие заколки, которые он, должно быть, вытащил из ее роскошной прически, пока она отвлекалась.

— Тогда вам уже не быть женой другого мужчины, — попрекнул он, и она вздрогнула, словно от боли.

Действительно, мужчины подразумевают, что девушка окажется целомудренной и девственной в первую брачную ночь.

— А я и не собиралась быть таковой.

Она равнодушно пожала плечами, словно отпуская с миром все свои добрые надежды и мечты. Он сделал ее своей любовницей, только и всего, и нет причины видеть в том нечто иное.

— Надо понимать, подобное решение вы приняли еще тогда, когда оправились от тяжелой горячки после перелома, с которым пролежали всю ночь на мокром торфянике под упавшей лошадью? Помните, вы обещали тогда впредь не таить своих желаний и допускали, что мы вправе знать о ваших замыслах, так?

— Да, — коротко согласилась она и повернулась к нему спиной, чтобы он затянул ей шнуровку на корсете.

Она затаила дыхание, чтобы не дрожать от восторга, пока его чувственные пальцы возились за ее спиной. Их прикосновения волновали, несмотря на восстановленные, преграды из тонкого батиста и муслина. Все-таки ей удалось довести до его сведения, что выйти за него только после любовных утех — неслыханная наглость даже для герцога Деттингема.

— Я была тогда беспечна и глупа. Бедное животное поплатилось своей жизнью, а я с тех пор знаю, что никогда не смогу бегать и даже ходить так легко, как все прочие, не смогу танцевать и надеяться на беспечный флирт с молодыми джентльменами, которые пожелали бы жениться на смазливой младшей дочке виконта. Если бы я не знала этого заранее, джентльмены скоро дали бы мне понять — я отнюдь не тяну на их идеал.

— Слепые щенки, — пренебрежительно пробормотал он.

— А вы, Джек? Вы не были таким? — тихо спросила она и почувствовала, как он дернулся, одновременно разворачивая ее за плечи лицом к себе.

— Я никогда не имел намерений унизить вас небрежением и не считал, что вы в чем-то стали хуже после того несчастья, Джессика, — проникновенно настаивал он, и ее сердце едва не растаяло в самый неподходящий для того момент. — Я был просто чванливым молокососом — полмира лежало у моих ног. Тогда я не удосуживался тратить более минуты на разговор с очередной девицей, иначе она или ее родственники сочли бы, что я набиваюсь ей в мужья. Знаете, я цепенею при мысли, что из-за своей боязни быть пойманным в брачные сети мог упустить вас и тем обездолить себя на всю жизнь. Мне несказанно жаль теперь, что сразу не понял, как сильно вы, Джессика, отличаетесь от тех глупышек, которые видели во мне — юном герцоге — легкую добычу. Они охотно влюбились бы в мой блистательный титул, но не в того мальчишку, которому повезло обладать им, — уверял он так, будто приносил присягу перед лицом строгого судьи.

— Да, вполне понимаю, такое изуверство могло отвратить вас от компании юных леди, как бы они ни разнились между собой, — заключила она, сомневаясь, что именно те юношеские страхи заставили его отказаться любить женщину, которую он изберет своей герцогиней.

— Но вы меня поймали. — Он осуждающе усмехнулся в свой адрес. — Я уже говорил, как сильно вы впечатлили меня, когда приезжали сюда с родителями семь лет назад. Вам тогда было шестнадцать, а мне — почти двадцать один. И если в Лондоне я общался с вами формально, так только потому, что просто боялся вас.

— Вы в жизни никогда и никого не боялись, — насмешливо бросила она.

— Но теперь я определенно боюсь вас, Джессика, боюсь, вы пустите по ветру все наше будущее из-за того, что я не могу предложить любовь в дополнение к уже имеющемуся. Боюсь, я не способен стать мужем добродетельной женщины.

— Вы в состоянии осчастливить замужеством любую, — пылко бросилась она защищать его от самообвинения, едва не застонав вслух, когда увидела его самодовольную ухмылку. — Кроме меня, — спешно добавила она.

— Полагаю, мы только что удостоверились в моей полной дееспособности, — шепнул он и слегка коснулся шаловливым языком невероятно чувствительной ямочки у основания ее затылка, так что восторженная дрожь пробежала по всему ее телу.

— Это не убедит меня, Джек. Счастливое супружество — нечто большее, чем просто совместимость в постели.

— Но это неплохо для начала, — полушутливо ответил он. — Тем более не просто сексуальная совместимость, а пиршество чувств. Неужели не все равно — пить шипучее шампанское у жаркого костра или потягивать дрянной эль рядом с еле мерцающей свечкой?

— Я не умаляю своих чувств, Джек. Спросите себя о том же.

— Тогда не говорите «нет», если глубоко убеждены в искренности своей любви, подарите мне шанс, я когда-нибудь сумею сказать это ради вас, Джесс. Уверен, я уже на полпути к такому признанию, но пока не знаю, может ли любовь быть лучше того чуда, которое мы только что пережили вместе. Вам, похоже, хочется разбавить этот мед ложью во спасение.

— Я вполне понимаю суть любовных отношений на примере своей семьи, поэтому не верю в спасительную силу так называемого чуда, как вы изволили выразиться, — ответила она, раздумывая, принимать ли тайные ухаживания Джека до тех пор, пока они не удостоверятся во взаимной любви. Или же он — не в пример ей — не способен любить.

— Тогда не отказывайтесь от шанса построить такие отношения со мной, Джессика, — попросил Джек, и она, услышав искреннюю мольбу в его срывающемся голосе, заколебалась.

— Может, и так, Джек, но обещайте мне, что о помолвке и речи не будет, и, разумеется, никакого флирта на публике, нападки леди Фреи мне ни к чему, — предостерегла она.

Он глубоко вздохнул, хотя и чувствовалось в этом вздохе некое болезненное напряжение, развернул ее, уперся лбом в ее лоб, словно желая поделиться своей радостью — она не отвергла его окончательно.

— Знаете, я бы все равно принялся крушить ваши бастионы днем и ночью, даже если бы вы лишили меня такой завидной надежды, — прошептал он.

Она увидела румянец, выступивший на его скулах, стальной отблеск в глазах и поняла — он говорит правду.

— Думаете, я до сих пор не знаю ваш характер, Джек? — тихо спросила она, и сердце ее наполнилось неизъяснимой нежностью к этому великовозрастному симпатичному повесе.

Она отпрянула, чтобы вытянуть руку и пригладить его темные волосы, которые она каким-то образом снова успела привести в полный беспорядок.

— А я вот сам себя не узнаю с тех пор, как вы появились в Эшбертоне, — уныло заметил он.

Казалось, они оба застыли сейчас в начале своего пути, и она не знала, куда он их приведет, станут ли они герцогом и герцогиней или любовниками или разойдутся навсегда на распутье и вернутся в свое привычное «я».

— Ну вот, мы вдвоем сейчас, но я сама пока не знаю, едины ли мы.

Она несмело улыбнулась и покачала вдруг разболевшейся головой.

— Тогда просто не покидайте меня, Джесс, — мрачно сказал он, развернулся и зашагал прочь, избавив ее гордость от мучений.

Джессике не хотелось, чтобы он смотрел ей в спину.

Она покачалась на дрожащих ногах и снова опустилась на подушки, чтобы прийти в себя. Сейчас она ощущала себя совсем иной женщиной — не той мисс Пэндл, которая не далее как сегодня утром вошла в сей очаровательный садик. После диких ночных сновидений и метаний, когда она страстно мечтала увидеть Джека Сиборна в своей постели, не стоило удивляться своему решению попустительствовать ему во всем и позволить стать ее любовником. Нет, надо быть честной с собой: она не просто позволила, но и вдохновила его, восторженно поощряя каждый поцелуй, каждую ласку, самонадеянно отмела его право на выбор. Она попробовала поискать для себя оправданий, но совесть не позволила ей успокоить разум. И как ему только удалось сдвинуть основы ее мировоззрения и уговорить на тайные свидания? Ведь доселе ее образ жизни представлялся ей незыблемым, взвешенным и вымеренным на многие годы вперед.