Над Эшбертоном выгодно возвышалась обзорная площадка, и во времена маркграфов[14] усадьба оказалась бы беззащитной перед врагами. Джек располагал достаточным временем, чтобы в тишине поразмыслить и о Джессике Пэндл, и о своих тревогах. Он устроился здесь, приготовившись наблюдать за непрошеными гостями, которые в последнее время повадились спускаться по ночам с Пограничных высот и шататься по Эшбертону. Гивидж прихватил с собой племянника — своего сметливого преемника — и занял позицию у Северных ворот, откуда можно заметить всякого, кто попытается проникнуть в поместье через этот заброшенный и почти позабытый въезд. Его не остановил ни ревматизм, ни заверения Джека, просившего положиться на его опыт в этом деле. Старший конюх Джека вместе со своим сыном Джо прятались в гроте рядом с Эшбоу. Поговаривали, в замке обитали полночные совы, и Джек предпочел не допытываться, каким образом Джо разузнал обо всех укромных уголках в тех руинах.

Джек проклинал бродяг, которые предпочитают покушаться на его пределы в темное время суток. Из-за их пагубных привычек лучшие мужчины вынуждены проводить большую часть ночи вне своей постели. Но это, разумеется, наименее тяжкое из их прегрешений. Похоже, у него завелся враг, этот трусливый шельмец постарался лягнуть его, распуская вздорные слухи о нем и Риче. Джек чувствовал, что вокруг сгущаются тучи и разгорается скандал на пустом месте, потому глупо сидеть и ждать, когда противник нанесет следующий удар. Те, кто мечтает стравить его с Сиборнами, скоро поймут: не стоит дергать за хвост признанного вожака стаи, он быстро спустит на них свою свору. Но прежде чем мобилизовать все силы своего клана, надо выследить и опознать подлого труса, стереть в порошок, ради того он и все его соратники ходят теперь в ночной дозор вокруг Эшбертона.

Джек отнюдь не высокомерный и замкнутый аристократ, как мнилось его неуловимому противнику, однако следовало внушить именно такое представление о себе хитрому злодею. Поэтому при свете дня он изображал из себя самодовольного лорда, которому можно и должно созвать в свой дом лучших невест света. Но с наступлением темноты он отпускал себя на волю — ловить врага, и если после ночной облавы запирался у себя в кабинете, никто за его пределами не знал, что он восполняет недостаток сна, манкируя нудной дневной охотой на герцогиню. Ничего, как только они узнают, кто тот искусный дьявол, он сможет нейтрализовать его, и уж тогда отоспится как положено ночью.

Он осторожно поерзал, устраиваясь удобнее на жесткой площадке, хмуро оглядел темную усадьбу, покойно притихшую под полной луной, и еще раз тщательно взвесил свое решение.

Он никогда не заснет спокойно в своей постели, если рядом не будет Джесс. Он вспомнил ту чудную и вместе с тем крайне неудовлетворительную сцену среди руин Эшбоу, где был с ней сегодня днем, и едва не застонал от ярости. Джек был на волосок от того, чтобы овладеть желанной женщиной, но все сорвалось из-за одного простого слова, которое не смог вымолвить, а на другое она не соглашалась. Мог ли солгать и притвориться, что не понаслышке знает о так называемой любви? «Нет», — ответил он сам себе, подавив еще один яростный рык, предпочитая оставить его для своих врагов.

Кулаки его гневно сжимались во мраке — он решительно не способен смиренно ждать. Однако условия ночной разведки весьма располагали к размышлениям. Джек старательно пытался отвлечься, но плоть то и дело напоминала ему о Джессике Пэндл, она пленила все его чувства и укоренилась в его желаниях так глубоко, что малейшее воспоминание о ней повергало его в безутешную ярость. Мятежное безумство отверженного — крайне нежелательная эмоция, хотя, признаться, новизна переживаний могла бы спасти его душу. Будь он одним из тех легендарных маркграфов, ему пришлось бы сражаться за все свои притязания, тогда был прав тот, кто выжил. Но судьба наделила его благодатным правом первородства и хранила от жестоких битв за власть и богатство, которыми так увлекались его предки.

Он возмужал, взвалив на свои плечи тяжелое бремя завоеваний прадедов, но ему и в голову не приходило, что нести подобный груз — привилегия, однако если рядом с ним будет верная герцогиня, он сумеет окончательно разделаться со своими детскими страхами, принять на себя всю ответственность и предъявить свои права. Он припомнил, как наивно ужасался беспардонности светских охотниц за мужьями, наперебой тащивших его под венец, а затем научился отпугивать их равнодушным пожатием плеч и циничной улыбкой. Правда, прежний невинный юноша все еще тревожил его душу. Неудивительно, что он предпочел развлекаться в клубах и театрах с куртизанками, тем самым приобретя репутацию повесы. Те ночные разбойники, возможно, вознамерились облегчить ему бремя, забрав себе часть его наследства, но они, по крайней мере, не пытались женить его.

Раньше у него был Рич и отец Рича, так что было с кем делиться. Как ему не хватает теперь их обоих! Лорд Генри Сиборн слыл молчуном и наказал сыну и племяннику не доверять никому, только друг другу, защищаться спина к спине, связываться только с теми любовницами, которые умеют блюсти чистоту и верность, пока джентльмен занят делами, а уж если играть, так предварительно удостоверившись, что в кости не вложен свинец. Он и теперь словно слышал дядин наказ — приложить все усилия к тому, чтобы обрести невесту, не способную лгать, такую как Джесс. Но он не мог поклясться в вечной безумной любви к ней, а она не выйдет за него замуж, пока он этого не скажет. Однако он не будет лгать ни ей, ни всем остальным. И это тупик.

Вперившись в ночь застывшим взглядом, он понимал, что врага сегодня не дождаться, тьма уже отлетела далеко к югу, словно пыталась удивить человека, который давненько не наблюдал здесь рассветы. Ему почти удалось разогнуть затекшие ноги, чтобы пуститься в обратный путь до Эшбертона, к своей оставленной герцогской постели. Однако Джек понимал, что его полусогнутая фигура весьма заметна в предрассветных сумерках и представляет собой хорошую мишень, впрочем, его враг теперь не в лучшем положении. Он пригнулся еще больше, но, услышав, как кто-то шевелится поблизости, застыл, распластавшись на земле.

Сгорая от нетерпения, он поерзал на жестком грунте, разминая сведенные судорогой конечности и готовясь к бою. Пропел черный дрозд, спросонья пробуя голос, и Джек смог рассмотреть весь предрассветный хор: пернатые прихорашивались, готовясь славить праздник восходящего солнца. Стриж, гоняясь за беспечной мошкарой, пронесся над самой головой, и Джек услышал его пронзительное верещание и стал зачарованно наблюдать за свободным посвистом остроконечных крыльев небесного акробата, отвлекшись от иных звуков и видений, возникших в предрассветной тишине.

— Это я, ваша светлость, — прошептал Джо Брандт совсем рядом, и Джек еще раз поразился талантам своего слуги, который смог незаметно подкрасться в темноте. — Отец велел передать вам: мы только что видели кого-то среди руин.

— Может, сова полетела следом за тобой? — шепнул Джек.

— Нет, он двинулся прямо к деревне, а отец идет за ним по пятам, — лаконично пояснил Джо. — Ни одна собака не разнюхает его след, отец знает свое дело, — уверенно усмехнулся мальчишка, Джек посетовал, что никогда не подозревал о семейной традиции Брандтов выкрадывать дичь по ночам.

— Тогда нам можно вернуться в Эшбертон и немного поспать, — сказал Джек и встал в растрепанных чувствах, вроде той дебютантки, которая явилась на бал с радужными надеждами, а ее так и не пригласили на танец. — Иди домой и скажи отцу, что до полудня вы оба можете не появляться на конюшне, иначе мне захочется узнать, отчего он не может передоверить своих драгоценных кляч Эймосу.

— Слушаюсь, ваша светлость, — хитровато улыбнулся Джо и исчез в темных зарослях, прежде чем Джек успел пригласить его пройтись вместе с ним до усадьбы.

Подумав, что Джо предпочитает выспаться в уютной постели какой-то деревенской девушки, Джек поднял ружье — удобный предлог для его ночной отлучки — и на всякий случай разрядил его, чтобы случайно не прострелить себе ногу по пути домой.

Да уж, Рич всласть посмеялся бы над его городской привычкой спать до полудня после ночного загула. Но усмешка сползла с лица Джека, и его рот снова сжался в тонкую линию, он вспомнил, что очень давно не слышал смеха своего непутевого кузена. И это обстоятельство принуждало его особенно ревностно добиваться своей герцогини.

Рич исчез, добровольно отдалился от семьи и от всех, кто его знал и любил. Он всегда был для него лучшим другом и компаньоном в их юношеских похождениях. Они тогда были глупы и предпочитали развлекаться и проказничать, а теперь их пути разошлись. Джек взвалил на свои плечи заботы о содержании обширных поместий и приумножении капиталов семейства Сиборн, весьма преуспел за последние три года, постепенно вжился в образ герцога Деттингема — главы клана. Дядя Генри всегда прочил ему такую будущность, однако безалаберный Рич дошел до крайней вольности в своем поведении — исчез легко и просто.

Его кузену всегда не хватало цели в жизни, Джек вздыхал и качал головой, узнав, что Рич днюет и ночует в притонах, которые заменили ему семью. Безусловно, тому необходимо пробиться в жизни своим путем, и теперь самое время предоставить ему эту возможность, только бы знать, что с ним все в порядке. А у Джека свои заботы: обрести герцогиню и спокойно жить дальше, ему пора заняться этим вплотную. Он мог бы взять грех на душу ради того, чтобы обвенчаться с Джесс и уложить ее в свою постель, но что толку, если она твердо вознамерилась превратиться в старую деву. Джек пожал плечами: неужели она всерьез планирует вести такую пустую, ограниченную жизнь? И затем он всю дорогу изобретал способы вернуть ее на путь истинный.

Привычно-безмятежный утренний покой Эшбертона был окончательно разрушен после завтрака: леди Фрея успела нагрубить всем, кроме Джека, а мисс Клер и мисс Ллойд затеяли язвительно-вежливую перепалку отнюдь не из-за того кофейного пятна, которое теперь украшало лучшее утреннее платье мисс Клер. На самом деле девицы измучились в ожидании выбора любезного герцога. Он неизменно ласково обходился со всеми, несмотря на то что они старательно роняли свои ридикюли ему под ноги, коварно запинались о некие складки на ковре и затем торопились упасть в его сильные руки, словом, атмосфера в доме накалилась до предела.

Джессика, измотанная своей затянувшейся ролью миротворицы, сказала заплаканной мисс Клер, что узорчатый муслин очаровательней, чем платье в цветочек, в котором она выходила ранним утром. Затем согласилась с леди Уэр в том, что манеры многих современных девиц оставляют желать лучшего, и выскользнула из дома, пока голова не разболелась от этой бесконечной болтовни. Джессика надеялась, что вскоре вся когорта гостей во главе с хозяином благополучно отбудет на очередную экскурсию — без нее, а ей тем временем удастся немного отдохнуть среди лабиринтов сообщающихся парков и садов.

Она все же нашла идеальный для себя уголок, засеянный лекарственными травами и недоступный взорам случайных прохожих. Если закрыть глаза, можно снова представить себя дома, здесь вкусно пахло пряностями, словно в родной кладовой. Она устало опустилась на скамью в ротонде в самом центре сада, обнесенного высокой стеной, и откинулась на кучу подушек. Их оставили в утешение гулякам, вздумавшим забрести в этот потаенный уголок парка. Воздух в изящной беседке был пропитан ароматами эфирных трав, прогретых утренним солнцем, и симфония пьянящих запахов растекалась по саду, не в силах вырваться за высокие стены этой ловушки. Джессика удовлетворенно вздохнула.

Она надеялась, что здесь — вдали от поместья — можно расслабиться и забыть об опасностях предосудительной для леди самовольной отлучки, поэтому прилегла на художественно-беспорядочную груду шелковых и бархатных подушек, блаженно вытянула ноги вдоль скамьи и закрыла глаза, отдавшись неспешным думам. Легкий ветерок на мгновение завихрился в сторону, и ей сквозь дрему послышался далекий скрип колес какого-то экипажа. Что ж, можно надеяться, Джек и гости наконец-то выехали на экскурсию, организованную леди Мелиссой. Ей совсем не хотелось сейчас идти проверять свои предположения, напротив, приятно было чувствовать себя лентяйкой, прогуливающей уроки, поэтому она снова закрыла глаза, внимая тишине и покою прелестного уголка поместья Джека.

Куранты на конюшенной башне торжественно пробили одиннадцать, и она предвкушала приятную возможность посвятить всю вторую половину дня себе, любимой. Сегодня ей не придется наблюдать, как Джек вьется вокруг своих красоток, а их мамаши вздыхают с восторгом или разочарованием, в зависимости от его переменчивых предпочтений. «Чем быстрее он с этим покончит, тем лучше», — подумалось ей. Она приказала себе не думать о нем и об окружающих его грациозных косулях, закрыла глаза и постаралась вообще вычеркнуть из памяти тот постыдный, головокружительный пикник среди руин.

«Только вряд ли удастся забыть», — решила она спустя некоторое время. Его образ по-хозяйски вторгся в ее затуманенное дремотой сознание. Неужели она не спит, а грезит наяву, лежа на расшитых подушках в экзотическом гнездышке, вдыхая ароматы лаванды, сладкие эфиры лекарственной розы, острые запахи пряностей и терпких благовоний, застоявшихся в забытьи летнего зноя? Даже если Джек вернулся домой ради некоей прекрасной гостьи, она и не подумает в этом удостовериться, не поспешит из своего убежища ему навстречу, словно вконец затюканный евнух его гарема. Она боролась с объятиями Морфея, одновременно пытаясь выбросить из головы всю эту непристойную чепуху, и вскоре задремала. Она окончательно пробудилась, так и не поняв, сколько времени проспала, минуты или часы, но все ее чувства внезапно забили тревогу, предупреждая — она уже здесь не одна.

— Вы? — вымолвила она, с трудом разлепив тяжелые веки и устремив на него мечтательный взгляд — он ей только что снился.

— Я, — ответил Джек таким тоном, словно и сам удивился.

— Но у вас гости или дела, зачем вам возиться с таким ничтожеством, как я.

Она вяло улыбнулась.

Он нахмурился так, что брови сошлись в одну линию, и, вопреки ее пожеланиям, уселся рядом. Теперь ей уж никак не встать со своего ложа — не опускаться же до драки с ним.

— На сегодня я достаточно потешил моих гостей. Они отбыли в Херефорд к целебным водам, отведать чай, моя тетя знает там отличную чайную, ну а затем — забег по магазинам. Клер-младший и сэр Гилберт Уэр с радостью вызвались сопроводить группу леди, пока я занимался делами с управляющим моего поместья в Корнуолле, он неожиданно пожаловал вскоре после вашей своевольной отлучки. Я не позволил себе не принять человека, ответственного за все расчеты с арендаторами моих земель, тем более что его визит стал уважительной причиной отказаться от поездки. И я не допущу, чтобы вы, милейшая мисс Пэндл, считали себя ничтожеством, поскольку в Эшбертоне никогда не развлекают таких особ.

— Не смейтесь надо мной, — сердито повелела она.

— Не смеюсь, но скорблю. Как можете вы так уничижать себя, Джесс.

Хотелось забыться, но она собралась с мыслями и смело взглянула ему в глаза:

— Я сама никогда не буду участвовать в этой травле и другим не позволю унижать меня, ваша светлость.

— Что за травля? — спросил он вкрадчиво и придвинулся так близко к ее вялому телу, что ее дыхание сбилось, и сердце мячиком запрыгало в груди. — Сейчас не сезон для охоты на крупную дичь, мисс Пэндл.

— Однако разрешено изводить старых дев и отлавливать герцогов, так, ваша светлость? — спросила она настойчиво, пылко желая услышать полное опровержение из его уст.

— Пожалуй, второе из тех развлечений сейчас позволено, — сказал он, и его тонкий чувственный рот горько скривился, так что она невольно потянулась, чтобы разгладить ладонью жесткую складку, но вовремя спохватилась. — А если кто-то пытается издеваться над вами в моем доме, им придется держать ответ передо мной. Вы любимая крестница моей тети Мелиссы, вы нам близки, как никто иной, Джессика. Никому не позволю забывать это, тем более вам.

Теперь и на ее лице появилась печальная горьковатая улыбка — его парадоксальное заявление задело ее за живое.

— Буду молиться на свой образ днем и ночью, — пошутила она скрепя сердце и обрадовалась, когда он хохотнул, обнаруживая готовность вернуться к их прежним легким и сердечным, товарищеским отношениям.

— Я слишком хорошо знаю ваш характер, вы не способны глядеть свысока, когда леди Фрея Бакл рассказывает о том, что они всю жизнь дружат с нами семьями или когда мисс Клер заявляет, что они с Персефоной лучшие подруги с колыбели.

— Леди Фрея несомненно увлеклась бы такими баснями, если бы знала, что тем самым может смутить меня, но Кэрри Клер и Персефона не выносят друг друга с самого детства, поэтому сомнительно, чтобы она унизилась до такой лжи, даже в надежде сразить соперницу, а я таковой, между прочим, не являюсь. Знаете, ума не приложу, что подвигло вас пригласить сюда леди Фрею с мамашей, — неожиданно высказалась она. — Заранее ясно, с такой госпожой вам трудно ужиться.

— Знаете, милая, в охоте на герцогинь есть свои хитрости и нюансы. Если бы я выпустил ее из виду, устал бы затем оправдываться перед остальными девицами, которых пригласила тетя Мелисса.

— Может быть, и так, но мы все сожалеем, что вы задерживаетесь с выбором фаворитки, а она между тем срывает на нас свое кислое настроение и испытывает наше терпение, — предупредила Джессика и зябко повела плечами, представив, что придется и дальше терпеть колкости и змеиное шипение леди Фреи. — Пойду, пожалуй, проявлю интерес к библиотеке вашего дедушки, думаю, она туда ни ногой, ни за какие пряники, — уведомила она, надеясь, что изобрела повод уйти.

— Тогда я тоже подыщу причину поработать с каталогом, — заявил Джек.

— Если вы тоже будете там, моя уловка не сработает, напротив, пойдут сплетни, что вы заперлись со мной в библиотеке.

— Я непременно обыщу все укромные места, где бы вы ни находились, притворяясь, что вас здесь нет, — предупредил он. — Со своей стороны могу лишь надеяться, что вы когда-нибудь простите меня за все обиды, которые я причинил вам в детстве, и поможете мне выпутаться из неловкой ситуации, так, Джесс?

Джессика повернулась, чтобы внимательно рассмотреть его глаза, внимательнее, чем осмеливалась со дня своего прибытия в Эшбертон. Даже вчера днем в его тесных объятиях она избегала встречаться с ним взглядом, боясь, что он прочтет ее мысли. В Лондоне ей не раз приходилось замечать его тревожное настроение, но на сей раз в его глазах таилось необычное напряжение, к тому же тонкие морщинки обозначились у его рта. Похоже, он в последнее время привык сжимать зубы, стараясь обрести самоконтроль, его неподдельно усталый вид подкупил ее.

— Какая помощь понадобилась герцогу Деттингему от увечной старой девы, невзрачной и невлиятельной? — наконец вымолвила она.

— А ваша солнечная улыбка? — поддразнил он.

Она сделала над собой усилие и взглянула на него так, словно ей делать больше нечего, как выслушивать его затасканные шуточки. Он вздохнул и склонился над ее спокойно-расслабленным телом, опираясь на спинку скамьи рукой, затем посмотрел ей в глаза, словно собираясь сказать нечто важное. Она не шевелилась, стараясь выглядеть безмятежной и скептичной, несмотря на жаркое волнение внутри от его близости, почувствовала его бедро сквозь легкий муслин платья и тонкое белье — леди может позволить себе надеть такую роскошь в знойный летний день. Она осадила себя: дескать, негоже выказывать свое распутство и радоваться, что лишь тонкие шелестящие покровы, подобно летящей паутинке, отделяют ее от горячего мужского тела. Ее единственная защита от возможности превратиться в герцогиню на час — способность сохранять внешнее хладнокровие, подобающее леди, и чувство юмора.

— Вы умеете судить ясно и здраво, если захотите того. Окажите мне услугу, Джесс, поведайте, что говорят о Сиборнах в свете. Как судят обо мне и моей семье за глаза, когда нет необходимости очаровывать или отвращать герцога своими суждениями.

— Вы хотите, чтобы я шпионила за вашими гостями? — недоверчиво спросила она. — Нет, хуже того, вы желаете сделать меня своим Парисом в неприглядной роли сводницы[15].

Его меланхолическое настроение мгновенно улетучилось, он глянул на нее с удивлением и обидой, затем побледнел и зловеще насупился.

— Что ж, спасибо за урок, — резко бросил он. — Мне следовало помнить, что я мало занимаю ваши мысли. Вы всегда умели держать меня на удобном для себя расстоянии, так, мисс Пэндл?

Она вспыхнула и тут же обмерла, упорно избегая смотреть ему в глаза, готовая покорно согласиться, что, видимо, неверно поняла, поскольку смущена, когда он грозно нависает над ней, подобно карающему божеству.

— Может быть, — сдавленно прошептала она.

— Конечно же так, — выдохнул он и склонился еще ниже, сверля ее глазами, словно пытался обнаружить проблески сердечности; после чего решительно поцеловал ее, выбрав единственно возможный в такой ситуации способ напомнить им обоим, что она — просто женщина и кровь в ее жилах еще не совсем застыла.

Джессика затаила дыхание, словно пыталась таким образом не почувствовать вкус его губ; просто игнорировать сам факт. Но, в конце концов, пришлось вдохнуть, и так глубоко, что она словно втянула с этим глотком воздуха всю сущность Джека Сиборна. От него веяло мужским теплом, ароматом лимона и сандалового дерева — естественное и вместе с тем замысловатое сочетание. Его губы дразнили и пробовали ее на вкус, ее одолевало желание почувствовать его всем телом, она, пытаясь отмахнуться от наваждения, подняла руку, зачем-то обняла его за шею и притянула к себе. Еще один блаженный поцелуй, уговаривала она себя. Будет что вспомнить, когда он женится, а она, старая дева, уйдет на другую орбиту жизни, как далекая планета.

Его рот лукаво изогнулся, словно он хотел наказать ее за попытку отстраниться, но затем отмел такие подозрения, она не могла изменить сама себе, и с ее размякших губ предательски сорвался сладострастный стон. Как и вчера, в его поцелуях чувствовался некий налет скептицизма, обескураживало то, что в таком слиянии они снова чувствовали себя Джессикой Пэндл и Джеком Сиборном — старыми заклятыми друзьями.

Она отчаивалась, что он точно так же пожелал бы любую женщину, если бы застиг ее нежащейся в саду в пьянящих ароматах, исторгаемых разогретыми на солнцепеке травами. И здравомыслящая Джессика вслух выразила свое отчаяние громким стоном, однако он только возрадовался, приняв это проявление чувств не за робкую мольбу избавить ее от искушения, а как поощрительную просьбу о большем.

— Если вы ненавидите меня, почему таете в моих руках, как нагретая карамель? — спросил он, силясь разрешить эту головоломку вместе с ней.

— Потому что идиотка? — предположила она между поцелуями.

— Прелестная, сладкая идиотка, — пробормотал он и впился в нее поцелуем, так что все слова были забыты, она тихо вздохнула от безмолвного удовлетворения.

Он нежно подсунул свою широкую ладонь под ложбинку вдоль ее спины, обхватил тонкую талию и восхищенно забормотал, по-мужски оценив это сокровище. Затем чуть сдвинул ее в глубь скамьи и прилег рядом, ласково сжав ее округлую грудь, словно приготовившись ждать сколь угодно долго, пока она восторженно ответит на его прикосновения. Она недовольно вздохнула, не в силах сказать, что уже давно и безумно жаждет продолжения. Он не спеша водил пальцами чуть выше, постепенно приближаясь к ноющим соскам и сдерживая рвущееся наружу огромное желание большего. Предвкушение этого заставляло ее дрожать от восторга, бесстыдно и податливо изгибаться от его прикосновений.

Он прерывисто стонал, словно испытывал те же муки, что и она, обхватил губами ее распухший от поцелуев жаждущий рот и изо всей силы вжался в нее, не в силах более вынести эту сладострастную пытку, которая была нужна им обоим, как воздух. Бурная волна всколыхнула ее женское естество, когда она почувствовала его горячее желание, пропадающее втуне, и поняла, что только он может утолить ее желания. Она изогнулась навстречу удовольствию и боли и требовательно застонала, надеясь, что он поймет ее без слов.

Как видно, он понял, ибо начал лениво водить многоопытным кончиком пальца по затвердевшему соску, затем снова внял ее тихому стону, приняв его своими губами. Затем его язык глубоко проник ей в рот и нежно щекотал изнутри, заставляя мучительно вздыматься набухшие груди.

Она беспечно забыла о том, где находится, не думала, к чему все это может привести, только упивалась осознанием себя как зрелой, чувственной женщины, которая блаженствует в объятиях своего мужчины, возможно, последний раз в жизни. Благоразумная Джессика снова попыталась попрекнуть ее за эти достойные сожаления мысли, но распутная Джесс, беспокойная искательница приключений, просто отмахнулась от нее. Джек между тем ласкал ладонью ее груди, сначала одну, затем другую. Можно было бы пресытиться всем этим, если бы его вторая ладонь не опустилась ниже, к той горячей точке, которая сразу воспламенилась от его смелых ласк.

— Нет, Джек, — взмолились в ней остатки благоразумия.

— Джессика, — выдохнул он, дрожа от желания точно так же, как и она, один звук его голоса должен был соблазнить Джессику-любовницу, Джессику-женщину.

Искушение было велико — не меньше, чем искушение прикинуться Джессикой-не-в-себе после того несчастья.

— Моя Джесс, — добавил он, словно вынося окончательную резолюцию.

— Мы не можем, — пошевелила она зацелованными губами.

— Почему не можем? Нам так хорошо вместе.

Его слова заставили ее отпрянуть, словно от удара.

Совершенно ясно, он просто издевается над ней.

— Вы никогда не думали обо мне как о будущей жене, пока не поцеловали меня в тот день на террасе, — укорила она.

— Неправда. Я вполне отдавал отчет в своих действиях и заглядывал в будущее, однако мы быстро преуспели, — ответил он, и ироничные нотки заиграли в его низком голосе, а в глазах застыла невысказанная боль, о которой она не решилась судить сию минуту.

— Не столь много, чтобы подвести вас под венец, — уверила она, с отвращением произнеся это слово, словно сама мысль о таком завершении их отношений претила ей.

Ей явно недоставало практики в тонком искусстве так называемого любовного обольщения, если она полагала, что он предпочтет сногсшибательные развлечения в мчащемся экипаже нежным уговорам и томным ласкам — о тех удовольствиях леди, разумеется, и подозревать не могли. Несомненно, любовник с такой репутацией, как его светлость герцог Деттингем, давным-давно уверился в своей безукоризненной искусности, но она восприняла его самоуверенные ласки как первобытный дикарь, поразившийся божественному откровению.

Открывшаяся ей сила унесет ее в иной мир, пока она сумела только заглянуть туда, хотя ей страстно хотелось окунуться с головой, рискуя заблудиться. Она вздрогнула, подумав, что едва избежала опасности поддаться любовным чарам и уговорам Джека и стать его герцогиней. Из нее бы вышла великолепная Хромая Герцогиня; джентльмены втихомолку посмеивались бы над Джеком, а сплетницы терялись в догадках, неужели она смогла так скомпрометировать себя, что могущественному герцогу Деттингему осталось лишь согласиться на брак с этой чудачкой.

Но как бы ни печалили ее такие картины, она горячо мечтала утолить жажду, сосущую ее изнутри, — и насытить ее мог только он. Хромая Герцогиня шаловливо прыгала где-то на задворках воображения, и она все никак не могла решиться вырваться из его объятий и потребовать, чтобы он оставил ее — мисс Пэндл, старую деву, что еще надо. Она теперь не настолько невинна, чтобы не понимать его желания: его напряженная плоть выразительно упиралась в ее бок, жестко напоминая о том удовольствии, которое она могла бы получать с ним в постели, если бы бурное море, плескавшееся в ее сердце, поспешило излить свою радость.

Он приподнялся над ней, опираясь на локоть, словно пытался рассмотреть мысли, мелькавшие в ее голове. Ей осталось только выбрать, потянуться и погладить его щеку или поцеловать, и она получит искомое. Она почувствовала, как жарко запылали ее щеки, отразив напряжение его сведенных скул. Его торс приподнялся, он шумно вздохнул, переводя дыхание, и пристально посмотрел на нее. Она поняла, что кое- какие помыслы вполне читались в ее глазах — он тоже хотел этого и уж тем более понимал, что именно означало это.

— Принцесса, это не западня для меня, но неистовый восторг, — медленно проговорил он, поясняя значение этого, и тоненький голосок внутри ее заспорил: нет, это означало для нее все, чего она страстно добивалась всю жизнь, — единства помыслов, желаний и поступков — целомудрия.

— У бурных чувств неистовый финал, — уныло процитировала она, не решаясь пояснить его лестное лукавое предложение своими словами и тем самым выставить свои добрые намерения ему в насмешку[16].

— Начитались Шекспира, любимая?

Нежность и шутливость его тона должны были смягчить ее приунывшее сердце, и, чтобы не впасть в соблазн, ей пришлось отвернуться и вспомнить о пути истинном.

— Но для несчастных Ромео и Джульетты это закончилось именно так, — мрачно напомнила она.

— Они были слишком молоды и неразумны — это не наш случай. Мы станем отличной любовной парой, милая Джессика, поскольку лишены их недостатков.

— Но мы не влюблены, — тихо возразила она.

Глаза выдали его замешательство, он и хотел бы солгать, что способен любить кактус в образе Джессики Пэндл, тем более она с таким энтузиазмом ответила на его поцелуи и ласки, тем не менее подумал о том самом пути истинном. Что ж, она знает — ей двадцать три, и во всем королевстве не сыскать худшей кандидатки в герцогини.

— Мы можем быть любовниками и друзьями и доверять друг другу, как никому иному. По мне, такой союз гораздо лучше брака, построенного на бурных страстях, которые обернутся затем сладкой ложью и гневом разочарования. Я никогда не предам вас, Джесс, — заверил он.

— Сами подумайте, Джек, какая из меня герцогиня. И врагу не пожелаешь такой жизни, ведь друзья будут смеяться над вами из-за этого мезальянса.

— Значит, они мне не друзья, пусть идут и повесятся с горя. Я устал от фальши и лести, а вы никогда не таили от меня своих мыслей, говорили именно то, что думаете. — Он сказал это как человек, не способный лицемерить, что гораздо важнее эфемерных эмоций. — Из вас выйдет прекрасная герцогиня. — И в голосе его пробилась та хрипотца, от которой у нее мурашки побежали по спине. — Единственная и очень желанная, до конца наших дней, та, о которой я буду грезить, если нам придется расстаться хотя бы на час или два.

— Я никогда и не думала о том, чтобы выйти замуж, Джек. Более того, лично оказать тем услугу приятелю, — неуверенно улыбнулась она.

— Вам пристало обдумать это, — нажимал он. — Светские охотницы за мужьями начали преследовать меня, едва мне исполнилось шестнадцать. Я тогда принял титул и был слишком юн и прыщав, чтобы осознавать, отчего вдруг в одночасье превратился в самого завидного жениха Англии. Я желаю жениться на той, которой нет дела до того, что мой титул перейдет к таинственно пропавшему преемнику, не важно, что завтра я могу потерять все свое состояние. Разве вы не сможете дать мне такую уверенность, Джессика? Уверенность, какой желает всякий пристрастный муж, в том, что жене хочется идти рядом с ним ради него самого, а не ради капиталов, имущества или пресловутого титула?

— Я могла бы предпочесть вас без всего остального, однако не припоминаю, чтобы вы страдали из-за прыщей, — находчиво внесла она поправку, словно защищая его от клеветников, которых у него, по всей вероятности, и не было. — Особенно желанных в таких случаях, — последовательно подкорректировала она себя и ободряюще кивнула ему, словно приглашая примириться с реальностью.

— Помню, мучился этим довольно долго, — язвительно напомнил он, и ей пришлось бороться с желанием пнуть его по ноге, собственно, некогда она так и поступила.

Затем же отправиться в карцер на хлеб и воду до вечера.

— Мучения ничуть не умерили вашей спеси и тщеславия, ваша светлость, — упрямствовала она, оставаясь в неубедительном для своих слов горизонтальном положении и удивляясь, почему до сих пор не догадалась просто встать и уйти, прежде чем он снова заговорит о женитьбе.

«Потому что тебе невыносимо представить, как он будет смотреть вслед хромающей калеке и жалеть неграциозную бедняжку», — молча выбранила она себя.

— Тогда тем более вам следует выйти за меня, чтобы умерить мои притязания и муки, — сказал он, развеселившись, и в глазах его плясала неискоренимая пиратская уверенность в своем превосходстве.

— Джек, разве вы не услышали меня? — перебила его она. — Я — последняя в вашем списке невест Англии. Мне двадцать три, я сварливая старая дева, вот-вот съеду в деревню разводить кошек. Даже самые оптимистичные свахи никогда не рекомендовали бы нас друг другу. Не застань вы меня врасплох там, на террасе, я по-прежнему оставалась бы для вас просто занудной знакомой.

— Обижаете, Принцесса. Я мечтал о вас еще тогда, когда вам было шестнадцать. Отчаянно боролся со своими капризными порывами, вы настолько зажигали меня и соблазняли как женщина, что мне однажды пришлось даже заплыть в озеро, прямо в одежде. Дядюшка крепко отругал меня, но я уверен, он знал причину, заставившую меня остужать свой пыл таким образом.

— Я и не подозревала о том, — задумчиво проговорила она, вспомнив себя испуганным подростком, запутавшимся в полудетских страхах и настроенным против него и всего мира в целом.

В тот день она гневно налетела на него и пнула как следует, после чего ее оставили без ужина и отослали спать. Она рада была остаться в одиночестве, поскольку стеснялась тогда ходить и бегать, потому что при этом всякий раз вспоминала о своей неуклюжести, ее сердце стонало от его физического совершенства, разум шептал, что она теперь недостойна своего Принца, чувство утраты провоцировало на своенравные выходки: поцеловать его или, лучше, пнуть.

— Не уверен, вина это ваша или добродетель, но вы действительно не осознаете всю силу своих чар, Джессика, опасная вы женщина.

— Настолько опасная, что отцу приходится отбиваться от толпы настойчивых соискателей, а я не смею выйти за пределы усадьбы, дабы не провоцировать моих поклонников на мятеж.

Она усмехнулась, пытаясь удержать слезинку, норовившую скатиться по щеке.

— Нет, вы опасны потому, что прячете свою нежность за колкой гордостью и острым, как осиное жало, язычком, чтобы держать на расстоянии праздных глупцов. Думаете, я не заметил, что ваши платья скроены так, словно их носит вдова, а не прелестная девушка? Или вы желаете показать всем, будто ваша юность увяла, едва вы выехали в свет? Я не чурбан и не буду притворяться, что мне неизвестно, как вы прячетесь в темных уголках, хороня вашу молодость и очарование. Вы презираете общество, Принцесса, или трусите?

— Я ничуть не боюсь, — захлебнулась она от негодования. — Конечно, в светском обществе я чувствую себя не в своей тарелке, мне лучше там, где ценят меня и мою помощь.

— В таком случае вам самое место здесь, подле меня, — настаивал он.

— Нет. Здесь я превращусь в насупленную, неуживчивую герцогиню в лучшем случае.

— Нет, Джессика, вы останетесь самой собой. Если сомневаетесь, что я очень нуждаюсь в вас, не отсиживайтесь по углам, притворяясь невидимкой, лучше выйдите сегодня вечером к гостям и пообщайтесь с ними. А затем попробуйте искренне сказать мне, что любая из тех прелестных юных леди достойна титула, на который претендует. Если бы горничная упала на лестнице или слуга начал бы лазать по деревьям, оставив мою обувь нечищеной, ясно, им надо денек отдохнуть. Но кто утешит тех несчастных, больных и умирающих, которые взывают о моей помощи? Вы одним своим взглядом могли бы опровергнуть сплетни и ложь, которые идут по пятам за всяким человеком, облеченным властью, если бы во благо употребили ваше королевское презрение ко всему свету. Вы нужны мне, Джесс. Неужели вы не произнесете «да» вместо того, чтобы вечно припирать меня к стенке холодными «нет»? — взмолился он.