Кит плавно перешел к этой, другой половине человечества, которая всякую душу отрицает и во всем видит только химию с физикой. Она, эта половина, гордится тем, что верит в науку и прогресс. Спроси любого из этой половины, которая считает себя самой умной и продвинутой на земном шаре, спроси ученого и не очень ученого из этой половины, так он, если его как следует прижать разными расспросами, в конце концов так и скажет, что именно верит в силу науки, в-е-р-и-т… будто он и не ученый вовсе, который ни во что, вообще, верить не должен – уж Киту с его математическим разумом это доказывать не надо… Эта половина очень гордится тем, что не боится… даже не то, чтобы смерти не боится, а не боится жить и не рвет на себе волосы, точно и наверняка зная, что никакой души нет, никакого Бога нет, и после смерти – только черная полынья забвения, а весь высший смысл жизни – в передаче информации потомкам, которые достигнут неимоверных высот знания, даже физического бессмертия, переживут гибель планеты Земля, потом – гибель Солнца, а потом – и всей Вселенной… Потому что если не переживут и исчезнут, как пар над кастрюлей с кипящем в нем супом миров и веков (скажем, при сжатии Вселенной или ее тепловой смерти, которую обещают они же, ученые), то и смысла никакого во всех этих мучениях «за жизнь», во всей этой науки нет никакого… ха-ха!

Кит успел в минувшем учебном году вне школьной программы почитать даже про нейронные сети. Нейроны – это клетки мозга. Это – такие крохотные крокозябры с отростками. Их, этих крокозябр, – миллиарды. Вот они своей слаженной работой и создают душу… вернее ее иллюзию, эдакий электро-химический фейерверк в виде души.

Кит почитал и понял, что все устроено примерно так: полмиллиарда этих нейронов, амеб-крокозябр, объединившись в команду и присосавшись друг к другу отростками, передают другой огромной – в полмиллиарда - команде крокозябр эдакий рэп: «Вот мы такие крутые, мы все-все тут такие крутые!» А та команда отвечает: «Вот вы какие крутые!» И вот это и есть ощущение «я», моей уникальной человеческой индивидуальности… И больше ни-че-го. Кит даже слово запомнил: «репрезентация». Это как раз то: когда одна команда отвечает похожим рэпом на рэп другой команды.

Ясно и без всяких абстракций можно вообразить вот что: «я» - это кипящий суп всяких химических реакций и электрических импульсов в клетках коры головного мозга. Посмотреть со стороны, убрав все ненужные детали в виде лица, глаз и вообще всего тела, так душа – это такая скрытая в черепушке медуза с отростками… И вот когда мама по ночам приходила к маленькому Киту, чтобы его успокоить, то это одна медуза, состоящая из миллиарда крокозябр, подплывала к другой медузе, состоящей из миллиарда крокозябр, и вся кипела химическими реакциями и больше ничего… И эта другая тучка крокозябр на это как-то реагировала и, наоборот, успокаивалась – в ней всякие ненужные химические реакции кончались, электричество переставало искрить и переходило в режим разумной экономии… Вот и вся любовь! Ради чего?

А всего лишь на всего ради выживания вида Человека Как Бы Разумного на земном шаре, ради бесконечного “copy paste”, то есть – умножения-копирования-клонирования во вселенной числа этих медуз, состоящих из миллиарда крокозябр. Вот это вам уверенно скажет всякий серьезный ученый. И больше, в сущности, ни-че-го! Мамин убаюкивающий голос, теплая улыбка – все это так, внешняя мишура, маскировка… Почему-то эти сгустки крокозябр не хотят видеть друг друга как есть, по-честному – отстойными сгустками-медузами, - а маскируются, косят под симпатичные человеческие портретики с улыбками и слёзками.

Так же и с ними, Китом… и с княжной Лизой. Со всеми их страстями, с неутолимой тоскою Кита по поводу того, что он втрескался в девчонку из иной эпохи, и сверкающими слезами княжны Лизы… С их поцелуем, наконец, от которого до сих пор, нет-нет, да и начнет искрить и трещать неэкономное электричество у Кита и в черепной коробке, и в сердце!

Так вот знайте: нет никакого Кита, и нет никакой такой княжны… и вас, кстати тоже нет! А есть только иллюзия и репрезентация в месиве мозговых клеток!

Нет Никиты Демидова и княжны Елизаветы Веледницкой! Есть только две медузы, состоящие из миллиардов крокозябр со слипшимися отростками, которые подплыли друг к другу в воздухе, управляя бессознательными конечностями, как ногами роботов, потрещали электричеством, побурлили химическими реакциями… а потом когда-нибудь обе распадутся и разложатся в земной коре… Вот и вся любовь! И доказать, что это не так, ничем никогда не докажешь!

И вообще, эта «вся любовь» определяется программой в нескольких генах – таких фенечках-бусинках в одной длинной-предлинной молекуле, в которой, вообще, записана вся программа производства и роста человека и работы его мозговых клеток-крокозябр…

Есть какие-то мыши-полевки, как-то прочел Кит в Инете, которые создают семьи, как хорошие люди, один раз и на всю жизнь… И вот у них нашли, типа, «ген любви». Вырежи его – и все, забудут они про свои семьи, про любовь и станут тусоваться вообще без проблем с отношениями, как эти… ну, ясно кто…

Кит вдруг подумал, что, наверно, те люди, которые совсем не верят в существование собственной души и ее бессмертие, просто никогда по-настоящему не чувствовали в себе ее, душу… А не чувствовали потому, что никогда не испытывали по-настоящему сильных чувств души – настоящего страха смерти, какой испытал он, Никита Демидов, когда вели его к черной полынье во льду, и настоящей любви-тоски, которую никак нельзя преодолеть, хоть все гены вырежи… Но он был парнем трезвомыслящим и сразу сказал себе, что и это никак, никаким там лавмометром определить нельзя…

Может, есть и такой ген – ген веры. Он включается или не включается… или то включается, то выключается. И еще ген – бессмертия души! Тот, кто его у себя включит, тот и сделает свою душу вечной и бессмертной, запустит ее, как ракету в неизвестную и таинственную высь для познания новых вселенных каким-то особым душевным, а не научным способом… а тот, кто откажется, не запустит этот ген веры хотя бы потому, что не захочет – то так ему, типа, и надо, у него – вообще, другой путь эволюции.

А еще Кит подумал, что хорошо и просто в жизни тем, у кого родители либо оба - люди верующие, либо нет. Вот одному с детства внушали на всю жизнь, что нет никакого Бога, а есть только эволюция белковых систем и наука при ней на зарплате, внушали, что надо радоваться тому, что он такой смелый жить всю жизнь, зная, что потом – ни-че-го! Вот он живет и радуется, и гордится, что он такой смелый, ловит кайф от каждого момента жизнь, берет от жизни всё, потому что знает… в общем, з-н-а-е-т, а всех остальных, инакомыслящих, считает в душе… тьфу! – в своей медузе - просто слабаками и трусами…

А у другого родители – оба верующие, и внушили сыну совсем другое, включили в нем другие гены – и он теперь живет, зная, что умрет, но на самом деле не умрет. И вот он, напротив, ловит кайф от грядущего бессмертия и освобождения от всех ограничений неспортивного тела… да и спортивное для него – так, мешок один… ходит в церковь… или там буддизмом занимается…

А вот у него, бедного Кита, в семье – вооруженный до зубов нейтралитет родителей. Живущий всякой красотою искусства, чувствами и образами папа – он верит в Бога, молится на свои иконы, развешанные в его комнате, ходит в церковь. Живущая математикой и «предметами, которые можно потрогать и изучить», как она сама говорит, мама-Света – она верит только в силу разума и науки… Но они оба – вроде как демократы, подписавшие, как сами говорят, «пакт о ненападении»… Они ходят вокруг Кита, подкалывают иногда друг друга… и только намекают, каждый – на свою правоту. А в итоге что? У него, Кита, не включены ни те, ни другие гены – ни гены веры в Бога, ни гены непререкаемой веры в науку. И у него, Кита, наверно, развивается такая фигня, как какой-нибудь особый подростковый невроз… потому-то ему и становится страшно в собственном доме, в собственной, самой родной комнате… даже на собственной кровати.

И жутко усугубляется этот невроз насущной проблемой… какой? А вот самой страшной – уничтожать или не уничтожать эту Спящую Охотницу, когда она придет за ним, Никитой Демидовым, сборщиком-реконструктором и, типа, супергероем… Иным словом, убивать или не убивать… А глагол «убивать», он применим только к живому человеку. Так кто же она – человек или бездушный киборг… Вот она – проблема проблем, выбор выборов. Князь говорит: на войне как на войне, нечего рассусоливать… Сколько там в двух мировых войнах полегло живых людей, любивших и страдавших? Сорок миллионов? Пятьдесят? Чем каждая из этих жертв лучше какой-то наполовину железной или титановой… или вообще ртутно-жидкой Спящей Охотницы? Мочи ее, знай… тем более, что, может статься, она придет замочить тебя самого…

А княжна совсем другое твердит: нельзя! Нельзя уничтожать вот эту конкретную супержертву вселенской борьбы Добра и Зла… Напротив, её во что бы то ни стало надо вылечить, починить… даже если она потом уничтожит тебя самого. При этом ведь княжна намекает, что, если душа Спящей Охотницы проснется, то она никого уничтожать не станет, а спасибо скажет и потом сама спасет вселенную или как там… что-то там важное сделает во время вселенского Апокалипсиса. Блин, кому верить?!

Кто ему, Киту, включит ген правильной веры, - тот ген, с помощью которого он определит, живой человек эта Спящая Красавица или просто кукла-киллер, ходячая супервинтовка? Есть у нее душа или нет… Где эта наука, где эта банда умных ботанов, которая ясно объяснит Киту, как поступить?!

Что, наконец, делать теперь ему, Никите Демидову? Сидеть и дожидаться науки, как «скорой помощи»? Но ведь она, наука, и которая тоже ничего наверняка доказать ему не сможет. А кого тогда ждать? Какого-то святого космонавта или водолаза из центра галактики, который все знает наверняка, который придет к Киту, как к княжне Елизавете Веледницкой во сне или наяву, и скажет, что делать?.. Может, в самом деле позвать его как-нибудь… помолиться, чтобы пришел?

Клацнула дверь в прихожей. Кит вздрогнул чуть не до разрыва сердца и выскочил в коридор.

Правая рука князя до локтя светилась свежими бинтами.

Казалось, все должны радоваться, но почему-то и князь, и папа выглядели не только задумчивыми, но и мрачными. Особенно папа. Будто каких-то неприятностей в дороге насобирали…

- Ну как? – осторожно спросил Кит, глядя на князя.

- Ваш «Рено», пожалуй, поудобнее моего… - ответил тот, улыбнувшись только одним, левым, уголком рта.

- Ужин готов? – вместо ответа сурово спросил папа.

Кит спохватился и полетел на кухню. Вода уже почти выкипела из кастрюли! Он, Кит, оказывается, почти полтора часа просидел перед ноутбуком, тупо в него глядя, пока его мозговые клетки-крокозябры кипели всякими химическими реакциями… И все равно всё в мозгах осталось сырым, не сваренным, в отличие от картошки в нормальной кастрюле на нормальной плите… Картошка уже почти вся развалилась.

Кухонная суета пошла на пользу: Кит слегка пришел в себя и даже понадеялся, что нужный ответ и вправду вот-вот придет сам собой.

Ужинали молча. Сам Кит боялся что-то спрашивать, догадываясь, почему папа такой задумчивый и мрачный.

За чаем папа, наконец, глубоко вздохнул:

- Князь мне все рассказал.

У Кита в животе стало холодно, будто он не горячий чай, а мороженое проглотил… Хотя он, конечно, догадывался о причинах молчания. Он стрельнул глазами в Жоржа, и тот очень внятно – хитрым иероглифом, сложенным из бровей и губ, - дал понять, что совсем не «всё» и что про атаку на авиалайнер он, конечно же, папе Кита - ни-ни…

- Умоляю вас, Андрей Николаевич, - взмахнул князь здоровой рукою, а перебинтованную он теперь бережно держал на коленях. – Нет сейчас уже, в вашем веке, никаких настоящих князей… Просто Жорж.

- Хорошо, Жорж, - кивнул папа и внимательно посмотрел на сына.

- И что делать? – спросил Кит с таким ощущением, что не Жорж, а он сам, Кит, всё это время сидел и рассказывал папе о своей вселенской проблеме и о своем неврозе.

- Не знаю, - монументально ответил папа.

Сердце у Кита упало.

- И что делать? – обреченно-потерянно переспросил Кит.

- Подумаем… - сказал папа. – Можно хоть взглянуть на нее?

Кит ракетой улетел к себе в комнату и ракетой вернулся оттуда, как с Марса на Землю, неся голограмму, будто ценнейший образец марсианского грунта, по которому можно будет определить окончательно, раз и навсегда, есть жизнь на Марсе или её там нет ни разу.

Папа положил объемный портрет Спящей Охотницы перед собой на стол, отстранился от него, а потом стал двигать головой так, будто прикидывал, как ему, художнику, писать этот портрет с натуры. Кит не сводил глаз – не с портрета, а с папы… но, что думает папа, к какому выводу приходит, догадаться было никак нельзя.

- Ну… - не вытерпел Кит.

Папа задумчиво пожевал нижнюю губу, и Кит с ужасом подумал, что и папа сейчас скажет: «А фиг его знает…»

Но папа сказал другое, вернее спросил:

- Ты помнишь, как выглядят глаза у этих… чудил в три-дэ?

- Каких чудил? – опешил Кит…

…и князь с ним заодно.

- Да всяких, - махнул рукой папа. – У Шрека, например… ну, и у Кота в сапогах.

Кит вспомнил чудовищную доброту зеленого монстра и душераздирающее обаяние огромных, как свежевымытые тарелки, глаз анимационного котика со шпагой-иголкой, которой он всех затыкал до коликов.

- Прошу извинить, князь… Жорж, - поправился папа. – Я вам потом покажу тех, кого я имею в виду.

- Я, кажется, уже начинаю догадываться, - кивнул прозорливый князь.

- Вот если бы ты их встретил на улице, как живых,- снова папа Андрей обратился к сыну, - ты что бы сказал: есть у них душа или нет?

- Какая душа, если они на улице - просто три-дэ голограммы?! – удивился Кит.

- Ну, это потому что ты заранее знаешь, что они из сказки, а не реальные, - заметил папа. – А вот если бы это была такая точная копия человека, три-дэ копия, с такой же обаятельной мордахой… и глазками… Глазки – главное. - Папа попытался изобразить «такую мордаху» и «глазки», но у него получилось похоже на Джокера и на Фредди Крюгера, вместе взятых. - Ты бы мог поверить, что перед тобой настоящий человек с живой душою?