Он тут только, по пути наверх, представился князю папой Кита, Андреем Николаевичем, и когда они в узком пространстве лифта пожимали друг другу руки, обратил внимание на болезненную гримасу князя, которую тот старательно гримировал терпением, а также на темный потек на рукаве юнкерской гимнастерки.

- Что это? – напористо и строго спросил папа.

Не отпуская руки князя, он поднял ее повыше, чтобы виднее было.

Потёк на рукаве мундира вызывающе бурел.

- Чепуха. Царапина, - также напористо и строго ответил князь.

- Как я понимаю, пулевое? – легко догадался папа.

- Вскользь… - уточнил князь.

Папа пригляделся.

- Выдадим за бытовое, - пробормотал он, хмурясь.

Тут лифт остановился. Вышли на площадку родного этажа. Киту снова, как при давешним неофициальном визите принцессы Софии Ангальт-Цербстской, стало неловко за скромность своей квартирки. Но теперь, в новых обстоятельствах эта скромная квартирка казалась многих дворцов подороже…

- Ты что-то сильно повзрослел с тех пор, как я тебя последний раз видел, - заметил папа, звеня и орудуя ключами. – В этот раз долго в прошлом кувыркался, да?

Кит с князем многозначительно переглянулись.

- Не, па… Один день. Просто там, в восемнадцатом году, очень холодно было… - аккуратно ответил Кит, спрятав поглубже в душу, как револьвер-наган в складки шинели, и свою маму, на долгий-долгий миг оставленную в авиалайнере, что с грехом пополам полетит в Москву через неделю, и свой неудавшийся расстрел пополам с едва не удавшимся утоплением.

Повзрослеешь тут! Как бы вдобавок не поседеть раньше срока!

- В восемнадцатом?! – весомо отметил папа, пропуская сына и гостя в прихожую. – Один день в восемнадцатом году за семьдесят лет можно засчитать!

- Без всякого сомнения! – поддержал папу Жорж.

- Никитос, тебе – задание! – умело выдерживая командирский тон, сказал папа. – Приготовь ужин, пока мы с князем в травмпункт слетаем?

- Куда, простите?! – вздрогнул князь Георгий.

- Князь! – звонко, как командующий парадом, обратился папа к юному Веледницкому… и видно было, как ему нравится называть князя «князем». – Ваша царапина отнюдь не шуточная. Ее необходимо обработать и зашить в нашем времени. У нас медицина тут получше, чем там, у вас, тем более в восемнадцатом. Не исключаю, что именно для этого вы направлены Провидением в наше расположение… Иначе, опасаюсь, неминуемо заражение крови.

- Времени как раз нет для того, чтобы заниматься ерундою, - стал не слишком уверенно сопротивляться князь. – Да и вряд ли срастется плоть на шве – здесь же другое время.

Кит заметил, что уют и тихая безопасность тесной прихожей подействовали на князя расслабляюще… Можно было хоть ненадолго забыть о проблемах восемнадцатого года.

- По праву хозяина и аборигена эпохи, командовать парадом буду я, - внес ясность папа, пропустив мимо уха странную для него фразу про шов. – Сейчас мы поедем в травматический пункт нашей поликлиники. Ее главврач – мой школьный однокашник. Я ему сейчас позвоню. Посему, князь, можно не беспокоиться, что там чего-то заподозрят и позвонят в полицию. Сейчас всё устроим в самом лучшем виде.

Жорж умоляюще посмотрел на Кита.

- Это недолго… - схитрил Кит и отвел взгляд. – Я пока чай поставлю.

И вместе с большим пакетом, полным шинелей и оружия, устремился на кухню.

Через пять минут князь Георгий Веледницкий вышел с папой Кита на кухню сам не свой. Да и вправду узнать было его нелегко – он был в каких-то допотопных потертых джинсах, еще более допотопной клетчатой рубашке… и в огромных домашних тапочках.

Кит рот разинул.

- Рот не разевай! – приказал папа. – Скидывай кроссовки!

Тут только Кит заметил, что так и не разулся в прихожей. Такого с ним еще не случалось!

Папа был воодушевлен. А когда он бывал воодушевлен, с ним лучше было не спорить.

- Ты представляешь, Никитос, князю тик в тик подошли мои джинсы. Я их купил на свой первый доход почти двадцать пять лет назад, когда мы с князем почти ровесниками были! Ну то есть… - Он прикинул и… и плюнул на все эти сложности пересчета эпох. - Это же антикварная Монтана! Я ее, как память, берёг! – ловил папа кайф, вспоминая юность. – Продал тогда за день пять… нет шесть картонок. На Измайловском вернисаже!.. Так давно это было. Почти в восемнадцатом году! Тебе не понять!

- Ага! «Не понять»! – хмыкнул Кит, пока с трудом справлялся со шнурками на кроссовках, гнусно отсыревшими зимой восемнадцатого года.

Китовы белые кроссовки тоже подошли князю, даже немного велики оказались его аристократическим ступням. Хоть какая-то вышла польза от этих «барских черевичек», чуть не погубивших Кита почти сто лет назад!

Перед тем, как папе с князем отбыть в травмпункт, задержались еще на пару минут на чай и три бутерброда с бужениной, на скорую руку приготовленных Китом.

Князь принялся на бутерброд неторопливо, но с видом аристократа, уже познавшего, что такое голод.

- Вкусно, благодарю! – сказал он. – Как будто сто лет такую роскошь не ел.

Теперь многозначительно переглянулись папа с Китом: да, не до жиру стало этим аристократикам тогда, в восемнадцатом.

Внезапно подал голос папанин мобильный, оставленный в прихожей, и папа побежал отвечать.

- …А Светик! Привет! Что-то ты сегодня поздно… Как вы там? – донесся из прихожей его прямо-таки сахарный голос.

- Привет передавай! – машинально, не подумав, крикнул Кит.

- Себе, значит, родному привет передаешь? – ухмыльнулся князь, проглотив кусок бутерброда.

У Кита волосы на голове зашевелились, и озноб пробрал. А если бы мобильный запел в прихожей, когда они еще там все втроем тусовались! Вот мама бы услышала его голос – тогда всё! Конец света… Причем, неровен час, в самом буквальном смысле слова.

Кит посидел за столом слегка оглушенный, со звоном в ушах, не слыша разговора в прихожей, а за это время князь успел резко подняться из-за стола, куда-то сбегать и скоро вернуться.

- Вот возьми… - сказал он и положил на стол перед Китом тот самый портрет-голограмму Спящей Красавицы. – Полковник просил передать.

Красивая коротко стриженая девочка-блондиночка смотрела на Кита вишневые глазками-огоньками и… что? То ли улыбалась, то ли не улыбалась. Очень загадочно так смотрела и вроде бы улыбалась как… как кто? Ну, в общем, как Мона Лиза и Джоконда вместе взятые… Хотя это, типа, одно лицо… Да уж, она была явно не из тех блондинок, за которыми бродят тучи анекдотов. Знала Спящая Охотница толк в маскировке!

Тем временем папа затопал по коридорчику на кухню, и Кит судорожно спрятал портретик во внутренний карман джинсовой куртки. Князь на это вскинул брови и усмехнулся.

- И тебе от мамы привет, - сказал папа, войдя на кухню.

- Ты что?! – обомлел Кит. – Шутишь?!

- У тебя тоже шуточки еще те, - парировал папа. – Я чуть не передал… машинально. Это ж пол-инфаркта, два инсульта!

Он посмотрел на стол, на опустевшую тарелку и садиться не стал.

- Пора, князь, - сказал он Жоржу и добавил, думая, что тот, посидев за чаем и слегка взбодрившись, снова начнет сопротивляться: – Понимаю, что вам не до лазаретов и времени в обрез…

- Я готов, - на удивление, легко вскочил со стула князь.

Через полминуты они ушли. Кит остался в одиночестве, если не считать картошки, которую он поставил вариться по заданию папы.

Надо было как-то скоротать время в тишине… вернее в этом временном затишье. Кит пошел к себе в комнату и завалился на кровать.

Он подумал, что неплохо бы выключить коммуникатор, а то как бы мама не позвонила… Нет, коммуникатор надо выключить на всякий случай по другой причине – вдруг он может послужить «маячком» для Спящей Охотницы… Поколебавшись, Кит переборол себя: нет, нужнее оставаться на связи – может позвонить папа с какими-то важными вестями… И вдруг ему, Киту, придется их выручать обоих!

Кит чувствовал жуткую усталость и в то же время никак не мог побороть в себе еще более жуткое возбуждение. Даже глаза закрыть не мог – веки сами поднимались… как у зомби.

Да, это было не то возбуждение, когда, скажем, после спасения от неминуемой гибели начинает трясти при воспоминании о смертельной опасности, от воображаемой картины гибели… Затолкали бы его в ледяную воду… Он пытался бы выбраться на берег, а его – прикладом… и всё! Не дождаться маме Свете своего сына-вундеркинда и будущего, но не состоявшегося лауреата Нобелевской премии. В самолете рванулся сынок в туалет, и – с концами… Пропал без вести прямо в полете! Сенсация на сайтах энелошников, в газетах и журналах для всяких двинутых любителей мистики и аномальных явлений… Папа встречает убитую горем маму… и вот они уже убиваются оба… Это если еще самолет долетит до Домодедово! А если так и не долетит без его, Никиты Демидова, великого реконструктора, своевременной помощи? Тогда у папы точно два инфаркта, три инсульта и, чего доброго, запой в перспективе… хотя он и бросил давно.

Но, как ни странно, сейчас вовсе не эти трагические картины шквалами-порывами налетали на Кита, не давая успокоиться и собраться наконец с мыслями. Чувство опасностей преодоленных и ждущих преодоления, уже немного притупилось, как боль в подвернувшейся ноге в том самом случае, когда никак нельзя остановиться и надо дальше бежать… Сейчас не давал покоя, сталкивал Кита с кровати другой, новый страх… Вернее, хорошо забытый старый.

В глубоком детстве Кита, бывало, мучили ночные кошмары… В те времена, случалось, самая родная комнатка превращалась в обитель зла пострашнее любого перехода через улицу на красный свет, ночного леса за дачей и подвальной лестницы в доме на улице Космонавтов. Кит ложился в постель и сразу прятался с головой под одеяло, съеживаясь и дожидаясь наступления жути…

Потом во тьме и уже сонном забытье какая-то бесформенная сила вдруг наваливалась на него, не давая дышать, и он вскрикивал от страха и просыпался. Но тогда было кому успокоить его. Прибегала мама, гладила его по голове, что-то мурчала усыпляющее, целовала – и всё проходило. Чужая сила отваливалась до следующей ночи.

Давно это было. Давно уж Кит не боялся темноты… И вот снова вдруг случилось такое, что именно родной дом стал самым небезопасным местом. Сейчас Кит готов был рвануться хоть в восемнадцатый год, только бы не оставаться здесь, дома. Теперь чужая, неясная, неумолимая сила обрела оболочку некой, еще не встреченной им Спящей Охотницы, и именно здесь, дома, Кит в своем воображении представал перед ней максимально беспомощным, безоружным… как тогда, в глубоком детстве под одеялом. Мамы уже не дождаться – она еще более беспомощна в том самолете и ждет его самого так же, как он ее когда-то давно, в предчувствии ночного кошмара…

Да, это было теперь главной задачей – отвести опасность куда-нибудь подальше от дома. Так простая птичка-невеличка, выдавая себя, отвлекает и уводит ястреба подальше от гнезда. А потом встретиться с ней, с опасностью, лицом к лицу где-нибудь в чистом поле… или в глубинах бурлящей подземной магмы.

Кит полежал на кровати всего ничего, не больше полминуты, перед тем, как достать из кармана не мнущуюся голограмму… И тут же вскочил – он просто не мог смотреть на этот портрет лежа, снизу вверх, так не по себе сделалось вдруг. Казалось, что она, Спящая Охотница, уже летит над ним, как ядерный бомбардировщик с полным боекомплектом и вот-вот начнет сбрасывать бомбы прямо на него, Никиту Демидова.

Кит вскочил с кровати.

Вот с чем надо было разобраться немедля! С душой!.. А заодно и отвлечься от всей этой жути… Как еще несовершеннолетний подросток, Кит еще имел полное право не думать о жизни и смерти еще лет десять, как минимум. Но что делать, если уже сейчас припекло?..

Кит включил ноутбук. Набрал запрос – «душа».

Всякого начитался, но не нашел ничего убедительного… вернее, убеждающего. Всё было «не в кассу».

Было «много буков» о том, кто и как, в каких науках, учениях и религиях, представляет себе эту самую свою душу, которая каждому из нас ближе некуда, вот тут – руками как будто можно потрогать или обнять ее родную, - но которая загадочнее и непонятнее всего на свете.

Кит раньше уже много чего успел почитать про эти тонкие материи… или, наоборот, про эти нематериальные тонкости и понял, что в этих вещах ничего толком понять и доказать нельзя. Понятно только одно: все человечество во мнениях разделилась надвое. И каждая половина считает другую не совсем в своем уме или хотя бы не совсем образованной в духовном или в научном планах…

И не особенно сейчас важно, кого больше. Каждая половина свято верит в свое, каждая доказывает – с пеной у рта и пеной в мозгах, - что правда на ее стороне. Но окончательно никто ничего доказать ничего не может. Хотя вот люди, верящие в силу науки, фанатично верят и в том, что когда-нибудь в светлом будущем – ага, Кит видал это светлое будущее! – наука, конечно же, все объяснит и разложит.

Одни верят в Бога, и для них душа на самом деле вовсе не сложная, а самая простая вещь… скажем, как огонек свечи, который зажжен Создателем мира и уже никогда не погаснет. Это для них главное слово – ни-ко-гда… или, наоборот, всегда. Вечно. Он, огонек, может колебаться, волноваться, почти гаснуть от сильного ветра судьбы, почти исчезать, но совсем - не гаснуть… В жизни его как будто видно, - в глазах человека, в его чувствах, в его тепле, которое вовсе не простое тридцать шесть и шесть, а что-то такое, чему радуешься или от чего грустно становится… А потом, после смерти человека, его, этот огонек, как будто не видно, но он все равно где-то невидимо светит… Это как если горящую свечу держать точно напротив Солнца, так что ее света почти не видно… или даже видно на фоне Солнца это темноватое пятно, а не огонек… Так, может, бывает и с душою после изнашивания и смерти тела.

В общем, одни люди верят в бессмертие души. И это, конечно, здорово, если так оно и есть на самом деле… Тогда и страшная черная полынья во льду, к которой тебя тащит судьба, совсем не страшна. Но только никто пока не доказал, что душа действительно есть что-то особое, живое, чувствующее и никогда ничем не уничтожаемое. Что-то отдельное от тела и мозга. То ли еще нет таких приборов, то ли еще нет таких методов, то ли… В общем, есть пока только всякие загадочные явления, которые ученые, не верящие в существование души, легко объясняют по-своему, мысленно поколдовав с известными явлениями физики и химии… Вот упал человеку на голову кирпич, он выжил, но остался на всю оставшуюся жизнь без сознания, дурачком или вовсе «овощем» – какая у него душа, ха-ха! Всё – нет души!.. С другой стороны подумать, так и кирпич – еще не лучшее и вовсе не абсолютное доказательство того, что мое «я» - оно только в моей голове и больше нигде. Вот треснул кирпичем по айфончику – и все, нет тебе никаких больше звонков… так это же не значит, что никого больше нет, и никто тебе не звонит и не собирается.