Спасение от этих мук пришло с неожиданной стороны, и вместе с тем в моей жизни появилось нечто новое, то, что сохраняет свое значение и до сих пор.

В нашей латинской школе оказался новый ученик. Это был сын богатой вдовы, недавно переехавшей в наш город, на рукаве он носил траурную повязку. Он был старше меня на несколько лет и несколько классов, но вскоре я его заметил, так же как и многие другие. Этот необычный ученик выглядел гораздо старше своих лет, и никто бы не назвал его ребенком. Рядом с ним мы казались просто детьми. Он держался всегда в стороне и вел себя как взрослый, даже, скорее, как хозяин. Нельзя сказать, чтобы его любили, он не участвовал в играх, тем более в драках, школьникам нравился только его уверенный и решительный тон в обращении с учителями. Его звали Макс Демиан.

Однажды — а это случалось изредка в школе — по каким-то причинам в нашу очень просторную классную комнату посадили еще один класс. Это был класс Демиана. У нас, младших, был урок закона Божьего. Старшие писали сочинение. Пока нам рассказывали историю Каина и Авеля, я все время посматривал на Демиана, его лицо странным образом притягивало меня; это умное, необыкновенно волевое лицо склонилось над работой, преисполненное внимания и духовной сосредоточенности; он не был похож на ученика, выполняющего задание, а скорее на исследователя, который занят своими проблемами. Это не было приятно, наоборот, что-то мне не нравилось, слишком велико было его холодное превосходство, во всем его существе было что-то вызывающее и самоуверенное, а в глазах то взрослое выражение, которого не любят дети, — выражение печали с долей насмешки. Но что-то, почти против моей воли, заставляло меня все время на него смотреть. Один раз он заметил это, и я тут же испуганно отвел взгляд. Сегодня я часто размышляю о том, как он выглядел тогда, школьником, и могу сказать одно: он во всем был другим, совершенно особенным, на нем лежала печать яркой индивидуальности, и этим он бросался в глаза, хотя и старался оставаться незаметным. Он вел себя как переодетый принц среди крестьянских ребятишек, который старается во всем быть похожим на них.

По дороге домой он шел сзади меня. Когда другие постепенно разошлись по сторонам, он обогнал меня и поздоровался. Это приветствие, хотя он пытался говорить так, как было принято у мальчишек, прозвучало вежливо, по-взрослому.

— Нам, кажется, по пути? — спросил он приветливо. Польщенный, я кивнул и объяснил, где живу.

— Ах, там… — Он улыбнулся. — Я знаю этот дом. Над входной дверью у вас такая странная штука. Она мне показалась интересной.

Я не сразу сообразил, что он имеет в виду, и очень удивился тому, что он лучше знает наш дом, чем я сам. Над воротами действительно находилось нечто вроде коронального камня, напоминавшего геральдический ли-тон, однако с течением времени камень стал плоским, был многократно закрашен и к нашей семье, насколько мне известно, не имел никакого касательства.

— Я ничего не знаю об этом, — сказал я робко, — это птица или что-то в этом роде. Очень старая, видимо. Говорят, что когда-то дом принадлежал монастырю.

— Может быть, — кивнул он. — Присмотрись повнимательнее. Такие вещи часто бывают очень интересными. Думаю, это ястреб.

Мы шли дальше. Я был в большом смущении. И вдруг Демиан засмеялся, как будто ему в голову пришло что-то очень веселое.

— Да, я вот слушал ваш урок, — сказал он, оживившись. — История о Каине и печати на лбу, помнишь? Как она тебе понравилась?

Нет, мне очень редко нравилось что-либо из наших занятий. Но я не решился признаться, у меня было такое чувство, словно со мной разговаривает взрослый. Я сказал, что история очень хорошая. Демиан потрепал меня по плечу.

— Передо мной не надо притворяться, дружище. Но история действительно примечательная, я думаю, гораздо интереснее многого другого, о чем говорят на уроках. Учитель ничего особенного не сказал, только самое обычное о Боге, о грехе, ну и все в этом роде. Но я думаю… — тут он прервал себя и спросил, улыбаясь: — А тебе интересно?

— Так вот, я думаю, — продолжил он, — что эту историю о Каине можно понять совсем по-другому. То, чему нас учат, по большей части правильно и достоверно, однако в каждом случае существует и другая трактовка, чем та, которую дают учителя, и зачастую более интересная. Вот, например, этот Каин с печатью на лбу[43]; ведь объяснение, которое дано, в общем, неудовлетворительно. Как ты считаешь? Кто-то в споре убил своего брата — это может случиться, потом испугался и смалодушничал, это тоже возможно. Но то, что за свою трусость он награжден специальным знаком отличия, который защищает его и приводит в трепет окружающих, это все-таки очень странно.

— В самом деле, — сказал я с интересом, дело это наминало меня занимать, — но как это можно еще объяснить?

Он положил руку мне на плечо.

— Очень просто. То, что было, с чего эта история началась, это и был знак. Был человек, в его лице люди видели нечто, порождающее страх. Они боялись его коснуться, однако он нравился им, он и его дети. Но, может быть, в действительности это не был знак на лбу, вроде почтового штемпеля, это было бы слишком просто. Скорее всего — что-то угрожающее, но едва заметное: немножко больше ума и отваги во взгляде, чем к тому люди привыкли. В нем была сила, его опасались. На нем был «знак», как бы это ни объясняли. А люди всегда хотят того, что им удобно и в чем они могут считать себя правыми. Люди боялись детей Каина, на них была печать, «знак». Печать стала для них не тем, чем она была на самом деле, — знаком отличия, а превратилась в свою противоположность. Тех, кто нес на себе этот знак, считали опасными, да оно так и было. Личности мужественные, с характером, всегда опасны для других. И вот среди людей жил род бесстрашных и опасных, из опасения ему придумали имя и легенду, чтобы отомстить и тем самым компенсировать себе весь пережитый страх. Тебе понятно это?

— Значит, тогда получается, что Каин не был плохим? И вся эта история в Библии, значит, неправда?

— И да, и нет. Такие старые, древние истории всегда правда, но они не всегда правильно записаны и не всегда достоверны. Короче говоря, я думаю, что Каин был парень что надо, а историю про него сочинили только потому, что его боялись. Это был просто слух, ну, как обычно болтают люди, но правда состояла в том, что Каин и его дети в самом деле были отмечены «знаком», они были другие.

Я удивился.

— И ты, значит, думаешь, что и убийства не было?

— Ну нет. Наверняка было. Сильный убил слабого. Сомнительно, правда, что им оказался его собственный брат. В конце концов, это не так уж важно, ведь все люди — братья. Сильный убил слабого. Может быть, это был геройский подвиг, а может быть, и нет. Во всяком случае, остальные слабые жили теперь в страхе и жаловались, а когда их спрашивали: «Почему вы просто его не убьете?» — они не отвечали: «Потому что мы трусы», а говорили: «Нельзя. На нем печать. Это Господь его отметил знаком». Примерно так и возникла сказка. Но я тебя задерживаю. До свидания.

Он свернул на Альтгассе. И я остался один, удивленный, как никогда еще в жизни. Стоило Демиану уйти, как все его слова показались мне совершенно невероятными. Каин благородный человек? Авель трус? Каинова печать — знак отличия? Это был абсурд, богохульство и грех. А что же Господь? Разве Он не принял жертву Авеля? Разве не любил его? Нет, глупости! Я подумал, что Демиан просто посмеялся надо мной, заманил меня в ловушку. Очень ловкий парень, и говорить мастер… но все равно — нет!

Тем не менее никогда еще я не размышлял столь долго ни над одной библейской историей. И уже давно так подолгу не забывал про Франца Кромера. Часами, целыми вечерами совершенно не думал о нем. Дома я снова прочел эту историю в Библии, короткую и ясную, и было бы полным сумасшествием искать еще каких-то тайных толкований. Каждый убийца мог тогда объявить себя любимцем Господа! Нет, ерунда. Просто манера Демиана рассказывать такие вещи была очень приятной — легко и привлекательно, к тому же эти глаза!

Правда, что-то и во мне было не в порядке, даже очень не в порядке. Я жил в светлом и чистом мире, был сам чем-то вроде Авеля, а теперь оказался в «другом», пал и опускался все ниже, и при этом, в сущности, я был как бы ни при чем! Как это получилось? И тут вдруг блеснуло воспоминание, от которого у меня на мгновение захватило дух. В тот ужасный вечер, когда начались мои теперешние беды, произошло вот это, с отцом: тогда я вдруг как бы насквозь увидел светлый мир, в котором он существовал, и преисполнился презрением! Ведь именно тогда я, который и был на самом деле Каином и нес на себе печать, вообразил, что быть отмеченным этой печатью ничуть не позорно, ибо это есть знак особого отличия, ставящий меня выше отца, выше благочестия и доброты.

Все это не оформилось тогда в виде ясных мыслей, но порыв был именно таков: ярко вспыхивали чувства, особенно они возбуждали и вызывали боль, но в то же время наполняли гордостью.

Я вернулся к разговору — странные речи вел Демиан о бесстрашных и трусах! А как он толковал каинову печать! Как сверкали при этом его глаза, странные глаза взрослого! И тут меня поразила еще не вполне осознанная мысль: а может быть, это он сам, этот Демиан, нечто вроде Каина? Почему он защищает его, если не чувствует себя сродни ему? Откуда во взгляде его такая сила? Почему с такой насмешкой он говорит о «других», об опасливых, ведь они-то и есть смиренные, они-то и угодны Богу?

Я не мог справиться с мыслями. Камень был брошен в колодец, а колодцем этим была моя юная душа. И на долгие годы эта история с Каином, убийством и печатью стала отправной точкой всех моих устремлений в познание, сомнения и критику.

Я заметил, что и других моих сотоварищей по школе Демиан интересовал. Об истории с Каином я никому не говорил, но, казалось, Демиан занимал не только меня. Во всяком случае, о «новеньком» ходило много слухов. Если бы мне знать их все! Каждый бы что-то прояснил, о каждом надо было бы подумать. Я помню только, что сначала говорили, будто мать Демиана очень богата. Будто она не ходит в церковь, так же как и сын. Кто-то утверждал, что они евреи, а может быть, тайные мусульмане. Дальше шли легенды о необычайной физической силе Макса Демиана. Рассказывали историю о том, как он обошелся с одним мальчиком, который считался самым сильным в классе. Этот мальчик предложил Демиану подраться, а когда тот отказался, он обозвал его трусом. Демиан же молча положил ему руку на затылок и стиснул так, что задира страшно побледнел и, не смея пикнуть, позорно ретировался, а потом еще долго не мог прийти в себя. К вечеру даже прошел слух, будто он и вовсе умер. Это обсуждали какое-то время, всему этому верили, все было интересно и странно. Немного позднее в наших школьных кругах появились новые слухи: говорили о том, что Демиан имеет интимные отношения с девушками и «все знает».

Между тем моя история с Францем Кромером шла своим предначертанным ходом. Я никак не мог развязаться с ним. И хотя по нескольку дней он не появлялся на моем горизонте, все-таки я был с ним связан. Он часто возникал в моих снах, как тень, и то, чего в действительности он не совершал по отношению ко мне, фантазия подсказывала в снах, где целиком и полностью я делался его роботом. В этих снах — а я всегда видел много снов — я жил интенсивней, чем в реальности, тени отнимали у меня жизнь и силы. Мне часто снилось среди прочего, что Кромер надо мной издевается, плюет в меня, садится на меня верхом или, что еще гораздо хуже, заставляет меня совершать страшные преступления, вернее, не заставляет, а просто вынуждает к этому своим мощным влиянием. В самом страшном из этих снов, от которого я проснулся в полубезумном состоянии, я пытался убить своего отца. Кромер точил нож и давал его мне в руки, мы стояли за деревьями аллеи и ждали кого-то, кого — я не знал, потом появилась фигура, и Кромер тронул меня за руку, чтобы показать — этого я должен заколоть. И тут я увидел своего отца — и проснулся.

Занятый всем этим, я думал иногда о Каине и Авеле, но не о Демиане. И когда я вновь увидел его, это странным образом произошло тоже во сне. Мне снова снились издевательства и унижения, но на сей раз верхом на мне сидел не Кромер, а Демиан. И, что было совершенно ново и производило сильное впечатление, все неприятности и мучения, причиненные мне Кромером, теперь исходили от Демиана, но я сносил их с удовольствием, с ощущением, в котором было столько же блаженства, сколько и страха. Этот сон снился мне дважды, а потом опять появился Кромер.

Сейчас мне уже трудно различить, что я переживал во сне, а что в реальности. Во всяком случае, моя унизительная связь с Кромером продолжала существовать и не закончилась после того, как я расплатился наконец сполна. Ведь для того, чтобы собрать необходимую сумму, мне пришлось пойти на мелкие кражи, и теперь он знал об этом, — и так я оказался целиком в его власти. Часто он угрожал, что все расскажет отцу, и это повергало меня в ужас, к которому примешивалось еще более сильное чувство, — чувство сожаления о том, что я сам не сделал этого сразу. Между тем, как бы трудно мне ни приходилось, я раскаивался не во всем и не всегда, временами мне казалось, что все так и должно быть. Мной управлял рок, и было бесполезно пытаться его отвести.

Родители, видимо, также страдали от такого положения. В меня вселился какой-то враждебный дух, и я уже не принадлежал больше к нашей, такой когда-то тесной, общности, хотя по временам безумно тосковал по ней, как по утраченному раю. Мать видела во мне скорее больного, чем злодея, но еще яснее их отношение ко мне проявлялось в том, как вели себя сестры. Они обращались со мной очень мягко, с большим сочувствием, в их глазах я был чем-то вроде одержимого, которого следует скорее жалеть, чем ругать; и все-таки было ясно, что во мне поселилось зло. Я понимал: за меня молились не так, как прежде, и чувствовал, что эти молитвы напрасны. Часто я испытывал жгучую потребность излить душу в исповеди, но в то же время понимал, что ни отцу, ни матери не смогу ничего рассказать и ничего объяснить. Я знал: они меня выслушают доброжелательно, будут меня щадить, жалеть, но не поймут, и все, что произошло, расценят как проступок, в то время как это судьба.

Конечно, многие не поверят, будто ребенок в неполных одиннадцать лет способен на такие чувства. Им я не стану рассказывать мою историю. Я расскажу ее тем, кто лучше знает людей. Взрослый, обращающий в мысли некоторые свои чувства, не находит этих мыслей у ребенка и начинает думать, что переживания тоже отсутствуют. Но почти никогда на протяжении всей последующей жизни я не переживал так глубоко и не страдал так сильно, как в детстве.

Однажды в дождливый день мой мучитель велел ждать его на Бургплац, и вот я стоял, от нечего делать разгребая ногами мокрую листву, которая все еще падала вместе с крупными каплями с черных каштанов. Денег у меня не было, но на всякий случай я спрятал два куска пирога и принес их с собой, чтобы дать Кромеру хоть что-то. Я давно уже привык таиться по углам и ждать его иногда очень подолгу, я смирился с этим, как человек, который принимает неизбежную судьбу.

Наконец появился Кромер. На сей раз ненадолго. Он дважды ткнул меня в бок, засмеялся, взял пирог и даже предложил мокрую сигарету, от которой я отказался. Он был приветливее, чем обычно.

— Да, — сказал Кромер, уходя, — чтобы не забыть. Ты можешь в следующий раз привести с собой сестру, старшую. А кстати, как ее зовут?

Я не понял и промолчал. Только взглянул на него с удивлением.

— Не понимаешь? Сестру приведи, я сказал.

— Нет, Кромер, это невозможно. Мне не разрешат. Да она и не пойдет.

Я думал, что это опять новое издевательство, просто повод поиздеваться. Он часто требовал чего-то невозможного, пугал меня, унижал, чтобы потом начать торговаться. Можно было бы откупиться деньгами или чем-нибудь еще.

Но на сей раз дело обстояло по-другому. В ответ на мой отказ он почти не разозлился.

— Хорошо, — сказал он как бы между прочим, — подумай об этом. Я хочу познакомиться с твоей сестрой. И как-нибудь это устроится. Ты пригласишь ее на прогулку, а я к вам присоединюсь. Завтра я дам сигнал, и мы договоримся.

Когда он ушел, я стал смутно догадываться о смысле его намерений. Я был еще совсем ребенком, но слышал разговоры о том, что мальчики и девочки, становясь старше, начинали заниматься вместе чем-то таинственным, недозволенным и неприличным. И вот я должен был… Я вдруг понял, насколько чудовищно то, что мне предлагалось! Я сразу же твердо решил, что не сделаю этого. Но что тогда будет и как Кромер мне отомстит, об этом я боялся и подумать. Начались новые муки, точно прежних было еще недостаточно.

Мрачный, шел я через площадь, засунув руки в карманы. Новые мучения, новое рабство!

Вдруг меня окликнул энергичный низкий голос. Я испугался и побежал. Кто-то догнал меня и схватил крепко, но мягко. Это был Макс Демиан.

Я остановился.

— Это ты? — спросил я робко. — Как ты меня напугал!

Он смотрел на меня. Никогда еще этот взгляд не был таким взрослым, все понимающим и видящим насквозь, как в этот раз. Мы давно уже не встречались друг с другом.

— Извини, пожалуйста, я не хотел, — ответил он вежливо и, как всегда, очень определенно, — но все-таки нельзя так сильно пугаться.

— Со всяким случается.

— Да, случается. Но подумай, если ты, увидев кого-то, кто ничего тебе не сделал, приходишь в ужас, тогда этот кто-то начинает размышлять. Он удивляется, ему становится интересно. Он думает о том, что ты очень пуглив, а это бывает тогда, когда человек живет в страхе. Трусы всегда живут в страхе, однако ты как будто не трус. Правда? Ну, положим, героем тебя тоже не назовешь. Есть вещи, которых ты боишься. И люди есть, которых ты боишься. А этого не должно быть. Ни в коем случае нельзя бояться людей. Меня ведь ты не боишься? Или я ошибаюсь?

— О нет, совсем не боюсь!

— Ну вот, видишь, а есть люди, которых ты боишься?

— Я не знаю, ну брось… Чего тебе надо?

Он шел рядом, я прибавил шаг, мне хотелось убежать, он сбоку смотрел на меня.

— Предположим, — снова заговорил он, — что я хочу тебе помочь. Бояться меня во всяком случае нет никаких оснований. Я хочу провести эксперимент. Это будет весело, и кое-чему очень полезному ты сможешь научиться. Вот слушай! Я занимаюсь иногда таким искусством, которое называют чтением мыслей другого. Это вовсе не колдовство, но производит странное впечатление на тех, кто этим не владеет. Люди очень удивляются. Ну, попытаемся. Допустим, ты мне нравишься или интересуешь меня и я хочу понять, что происходит у тебя внутри. Первый шаг я уже сделал — я тебя испугал. Значит, ты пуглив. Значит, есть вещи и люди, которых ты боишься. Почему? Бояться никого не нужно. А если это все же случается, значит, есть кто-то, кому ты позволил взять над собой власть. Например, ты сделал что-то плохое и другой об этом узнал, тогда он получает над тобой власть. Понимаешь? Ведь ясно, правда?

Я беспомощно смотрел в его лицо. Умное, серьезное лицо, оно, как и всегда, было добрым, но без тени ласковости, скорее со строгостью. Справедливость или что-то похожее сквозили в нем. Не знаю, как это вышло, но мне показалось, что передо мной стоит волшебник.

— Ты понял? — спросил он еще раз.

Я кивнул. Говорить я не мог.

— Понимаешь, это выглядит странно, когда читают мысли. Но на самом деле все происходит совершенно естественно. Я мог бы, например, сказать тебе довольно точно, что ты думал обо мне, когда я рассказал тебе историю про Каина и Авеля. Но сейчас не о том речь. Возможно, ты видел меня во сне. Ну, оставим это. Ты умный мальчик, а глупых ведь гораздо больше. Время от времени хочется с умным поговорить, если ему к тому же доверяешь. Ты не против этого?

— Конечно, нет, но только не понимаю…

— Продолжим наш веселый эксперимент. Итак, мы установили, что мальчик С. пуглив, он боится кого-то, видимо, есть тайна, которая его мучит. Это более или менее правильно?

Я был как во сне. Его голос имел власть надо мною, воздействовал на меня. Я кивнул. Разве не этот голос звучал из сокровенных глубин моего бытия? Он все знал, знал лучше и яснее, чем я сам.

Демиан стукнул меня по плечу.

— Ну, правильно. Так я и подумал. Теперь последний вопрос: как звали парня, который на площади отошел от тебя?

Я очень испугался. Моя тайна, к которой теперь прикоснулись, судорожно сжималась и не хотела выходить наружу.

— Какой парень? Никакого парня не было, только я.

Он засмеялся.

— Ну, говори, — продолжал он, смеясь, — как его зовут?

— Ты имеешь в виду Франца Кромера? — спросил я шепотом.

Он с удовлетворением кивнул.

— Браво! Ты молодец. Мы с тобой еще станем друзьями. Но вот что я тебе скажу этот Кромер, или как его там, мерзкий тип. Подонок, по физиономии видно. А ты как считаешь?

— О да! — вздохнул я. — Мерзкий тип. Это дьявол. Но он не должен ничего знать. Ничего, слышишь? Ты с ним знаком? Он знает тебя?

— Не беспокойся. Он ушел, и я с ним не знаком. Но очень хочу познакомиться. Он учится в народной школе? В каком классе?

— В пятом. Но только ничего ему не говори! Очень, очень прошу тебя!

— Не беспокойся, ничего плохого не случится. Ты, видно, не хочешь рассказать мне поподробнее о Кромере?

— Я не могу! Нет, оставь!

Он помолчал.

— Жаль, — сказал он потом. — А мы могли бы продолжить наш эксперимент. Ну, не буду тебя мучить. Видишь ли, бояться Кромера не следует ни в коем случае. Такой страх убивает человека. Ты должен от него избавиться, если хочешь, чтобы из тебя вышло что-нибудь дельное. Понимаешь?

— Конечно, ты прав… но это невозможно. Ты ведь знаешь…

— Ты же видел, что я знаю иногда больше, чем можно предположить. Наверно, ты должен ему деньги?

— Да, это тоже, но главное в другом. Я не могу сказать, не могу!

— Значит, я не спасу тебя, если дам тебе сумму, которую ты должен? Я мог бы это сделать без труда.

— Нет, нет! Не в этом дело. Прошу тебя только, никому ничего не рассказывай! Ни слова! Это будет для меня несчастьем.

— Положись на меня, Синклер. Ваши секреты ты сообщишь мне как-нибудь в другой раз.

— Нет, никогда! — воскликнул я страстно.

— Ну, как хочешь. Я только подумал, что, может быть, тебе захочется однажды рассказать мне побольше. Только добровольно, конечно. Надеюсь, ты понимаешь, что так, как Кромер, я действовать не буду.

— Конечно, но ты ведь ничего не знаешь.

— Разумеется, но думаю об этом. И никогда не буду делать того, что делал Кромер, это понятно. Да ты ведь мне и не должен ничего.

Мы долго молчали, и постепенно я успокоился. Но Демиан становился для меня все более загадочным.

— Я иду домой, — сказал он и глубже запахнул свой непромокаемый плащ. — И на прощание хочу вернуться к тому, с чего мы начали, раз уж мы говорим с тобой откровенно. Тебе необходимо избавиться от этого парня! Если по-другому не получится, надо его просто убить! Мне очень нравится эта идея. Я бы тебе помог.

Я снова испугался. Мне вспомнилась история с Каином. Стало так страшно, что я начал потихоньку плакать. Слишком уж много таинственного клубилось вокруг меня.

— Ну, хорошо, — улыбнулся Макс Демиан, — иди домой! Все будет в порядке. Хотя убить, конечно, было бы проще всего. А простое в таких случаях самое лучшее. С этим Францем Кромером ты влип.

Я пришел домой, и мне показалось, что я отсутствовал год. Все было другое. Между мной и Демианом возникло что-то, похожее на будущее, какая-то надежда. Я больше не одинок, как все эти недели, когда я оставался один на один со своей тайной. И сразу мне вспомнилось то, о чем я думал много раз: если бы я исповедовался родителям, мне стало бы легче, но это не было бы избавлением. Теперь я почти что исповедовался другому, чужому, и чувство освобождения дохнуло на меня своей свежестью!

Но все же я так и не смог полностью преодолеть свой страх и был готов к длинным и мучительным переговорам с моим врагом. Каково же было мое удивление, когда все произошло неожиданно тихо и незаметно.

Сигнал Кромера у нашего дома так и не прозвучал ни в первый день, ни после… Я не смел в это поверить и все время был начеку — а вдруг он появится вновь в какой-нибудь самый неподходящий момент. Но он по-прежнему отсутствовал! Осторожно я вживался в новую свободу, которой все еще не мог поверить. Пока наконец не увидел как-то Франца Кромера. Он поднимался боковым переулком прямо мне навстречу. Увидев меня, он вздрогнул, скривил лицо в злобной гримасе и повернул назад, чтобы избежать встречи.

Это был потрясающий момент! Мой враг бежал! Дьявол испугался! Изумление и радость пронзили меня.

В один из этих дней появился Демиан. Он поджидал меня около школы.

— Здравствуй! — сказал я.

— Доброе утро, Синклер. Я только хотел узнать, как твои дела. Кромер больше не пристает к тебе, правда?

— Это ты сделал? Но как же? Как? Я не понимаю. Он вообще не показывается.

— Отлично. Но если вдруг покажется — думаю, что этого не будет, но кто знает, он большой наглец, — тогда попроси его только припомнить Демиана.

— Но как это получилось? Ты пытался с ним договориться, а потом поколотил?

— Нет, этого я не люблю. Я просто с ним побеседовал, вот, как с тобой. И объяснил, что для него же будет лучше, если он оставит тебя в покое.

— О, но ты не давал ему денег, надеюсь?

— Нет, мой милый. Этот путь ты ведь уже испробовал.

Он повернулся и ушел, хотя мне очень хотелось его расспросить обо всем. Но я стоял, охваченный старым знакомым чувством, в котором смешивались странным образом благодарность и робость, восхищение и страх, симпатия и какое-то внутреннее сопротивление.

Я решил, что скоро мне надо опять увидеться с ним и поговорить о многом, особенно об истории с Каином.

Но этого не произошло.

Благодарность — не та добродетель, в которую стоит верить. Ожидать же ее от ребенка, мне кажется, вообще несправедливо. Поэтому меня не очень удивляет моя собственная совершенная неблагодарность по отношению к Максу Демиану. Я и сегодня уверен в том, что на всю жизнь остался бы больным и испорченным, если бы он не вырвал меня из когтей Кромера. Это освобождение я и тогда уже воспринимал как наиболее значительное событие моей юной жизни, но образ самого освободителя, совершившего это чудо, словно отошел в сторону.

Неблагодарность, как я уже сказал, меня не удивляет. Куда более странным представляется мне то полное отсутствие любопытства, которое я продемонстрировал тогда. Как случилось, что хоть один день я мог прожить спокойно, не стремясь проникнуть в тайны, с которыми соприкоснулся благодаря Демиану? Как мог я удержаться от страстного желания больше узнать о Каине, о Кромере, о чтении мыслей другого человека?

Почти непостижимо, но это так. Я вдруг увидел, что свободен от дьявольских сетей, вокруг меня снова светлый и радостный мир, меня больше не мучают приступы страха и удушающего сердцебиения. Заколдованный круг разрушен, я перестал быть проклятым и отверженным, а снова превратился в обыкновенного мальчика, обычного школьника. Моя натура стремилась к тому, чтобы как можно скорее вновь обрести спокойствие и равновесие, отодвинуть и забыть все безобразное и угрожающее. На удивление быстро вся длинная история моих грехов и страхов стерлась из памяти, не оставив ни шрамов, ни царапин.

Столь же быстро умудрился я забыть и своего спасителя. Сегодня я могу это объяснить. Из страданий, из страшного рабства у Кромера я всеми силами своей истерзанной души рвался назад, туда, где раньше я был счастлив и благостен, в утраченный рай, который вновь передо мной раскрылся, в светлый мир родителей, к сестрам, в атмосферу чистоты и богоугодности Авеля.

В тот самый день, когда после короткого разговора с Демианом я окончательно понял, что вновь обрел свободу и совершенно избавился от страхов, я сделал то, о чем давно и страстно мечтал, — я исповедовался. Пошел к матери, показал ей копилку со сломанным замком, которая вместо денег была наполнена фишками, и рассказал, как долгое время по собственной вине я был жертвой злобного мучителя. Она не все поняла, но увидела копилку, мой изменившийся взгляд, услышала мой изменившийся голос. Теперь она знала, что я выздоровел и вновь возвратился к ней.

Я был счастлив, празднуя торжество своего возвращения, возвращения блудного сына. Мать повела меня к отцу, был повторен рассказ; вопросы, возгласы удивления, меня гладили по голове, после многих недель напряжения родители смогли наконец перевести дух. Все было прекрасно, как в сказке, наступила разрядка, воцарилась гармония.

Этой гармонией я наслаждался со страстью. Я никак не мог насытиться ощущением мира в доме, вновь возвращенного мне доверия родителей, я превратился в образцового домашнего ребенка; больше, чем когда-либо, играл с сестрами, во время молитвы пел милые старые псалмы, чувствуя себя обращенным и спасенным. И это было от души, без всякой фальши.

Но все же что-то было не так! Был некий момент, связанный с моей забывчивостью по отношению к Демиану. Ведь в первую очередь я должен был бы исповедоваться ему. Эта исповедь была бы не столь эффектной и сентиментальной, зато гораздо более полезной для меня. Сейчас изо всех сил я цеплялся за мой прежний райский мир, в который был возвращен и милостиво принят им. Демиан не имел отношения к этому миру и совсем не вписывался в него. Но ведь и он (правда, не так, как Кромер), он тоже был искусителем, напоминающим о другом, злом, плохом мире, о котором я больше ничего не хотел знать. Я не хотел и не мог сейчас отказаться от Авеля и славить Каина, — сейчас, когда я сам снова превратился в Авеля.

Так дело выглядело внешне. Про себя я знал: освободиться от Кромера, вырваться из когтей дьявола мне помогла не собственная сила, это был не мой успех. Я сделал попытку пойти по тропинкам жизни, но они оказались слишком скользкими для меня. И когда поддержка дружеской руки меня спасла, я не оглядываясь бросился в объятия матери, под защиту своего спокойного, благополучного детства. Я вновь намеренно стал маленьким, зависимым ребенком. Зависимость от Кромера я постарался заменить другой, чтобы не остаться одному. Слепое сердце выбрало зависимость от отца и матери, от старого любимого «светлого мира», а ведь я уже знал, что есть на свете, и другое. Если бы я не сделал этот выбор, я остался бы с Демианом, доверился бы ему. То, что этого не произошло, казалось мне тогда естественным недоверием к необычным мыслям Демиана, а на самом деле это был обыкновенный страх. Потому что Демиан потребовал бы большего, чем ждали от меня родители, гораздо большего: увещеваниями и предостережениями, иронией и насмешкой он стал бы побуждать меня к самостоятельности. Ах, сегодня я хорошо это знаю, — ничто в мире так не мучительно для человека, как необходимость идти дорогой, ведущей к самому себе!

И все же я не устоял перед соблазном и спустя полгода, гуляя с отцом, спросил его, как понять тех людей, которые Каина предпочитают Авелю?

Он очень удивился и объяснил мне, что это не новая мысль. Такой взгляд существовал уже в первую христианскую эпоху в различных сектах, одна из которых так и называлась — «Каиниты». Но, конечно, эти сумасшедшие идеи есть не что иное, как попытка дьявола разрушить нашу веру. Потому что, если считать, что прав Каин, а не Авель, то из этого следует, что Господь ошибался, что библейский Бог не есть единственный и подлинный, что в нем возможно усомниться. Каиниты в самом деле распространяли и проповедовали подобные идеи, но эти еретические взгляды давно уже забыты человечеством и ему очень странно, каким образом мой школьный товарищ мог знать об этом. Но, как бы там ни было, он хочет настоятельно меня предостеречь от подобных мыслей.