Изяслав Ярославич проснулся от надсадного вопля такой силы, что, показалось, сейчас оглохнет.

– Поганые! – закричал, вбегая в шатер брата, Святослав.

Следом за черниговским князем в шатер вскочил Коснячко.

– Спасайся, княже!

Святослав удивленно обернулся:

– Воеводо, ты забыл о своем деле. Выступай с воинами. Ударьте на поганых.

– С кем выступать? Кто ударит? – еще громче запричитал Коснячко. Боярин Жарислав со своей сотней удрал. Дружинники Пересвета побиты. А Пантелеймон еще рубится, да где ему сдержать поганых – пятеро на одного. Всеволода, брата твоего, степняки окружили. Он помощи у нас просит. А от воев проку не много. Пешие они, да и сраженью против конных не обучены.

В шатер великого князя вошел боярин Дуб.

– Привел своих в целости. Что накажешь?

– Брате! – сказал Святослав. – Соедини всех, кто остался. Стань во главе, и ударим на половцев. Не медли!

В другое время Изяслав Ярославич тотчас выполнил бы совет брата. В другое время – до того, как он послал Ростислава на Тмутаракань. А сейчас он относился к Святославу с подозрением:не забыл брат об унижении сына своего. Уж не хочет ли отомстить?

– Княже, дозволь на подмогу Всеволоду Дуба послать, – молвил Коснячко.

Изяслав Ярославич согласно кивнул головой, и Дуб выбежал из шатра. Вместо него появился Изяслав-отрок.

– Матвею надобна подмога! Он поганых у реки удерживает!

– Нет подмоги, – зло сказал Коснячко. – У князя четыре сотни воинов осталось. Тут впору о своей голове думать.

Отрок заметил, как побледнело лицо князя, задрожали губы. "Неужто испугался?" – мелькнула мысль, обдала ознобом. Невольно вспомнилось:"Князь задрожит – войско побежит".

В шатер вскочил боярин Жарислав. И сразу же, не давая никому слова молвить, заговорил:

– К тебе, княже, пробивался. Половцев – что песку морского. Надо тебя, главу, спасать. Будет глава земли – и земле стоять. Стянем дружины к Киеву, там степняков встретим. Уходи, княже. А мы тебя прикроем, задержим поганых!

– Ступай к Матвею, – приказал Изяславу-отроку Коснячко. – Пусть сюда пробивается!

Еще оставались на Летском поле островки воинов-русичей, отбивавшихся от врагов, которые затопили поле мутными разноцветными волнами. И некому было собрать островки воедино, образовать из них плотину, а затем выпятить ее железным тараном в сторону врагов, как это сделал когда-то Ярослав, прозванный Мудрым. Тогда степняков было не меньше, а русичей не больше, но они держались воедино, за одно сердце, – и один побеждал двоих, двое пятерых.

А сейчас несколько сот дружинников прорубали дорогу Ярославичам, удирающим с поля битвы. Непрерывно трубила боевая труба, созывая к этому отряду уцелевших воинов-русичей. И они пробивались к своим. К княжьему отряду пристал и Матвей с десятком воинов, среди которых был и Изяслав-отрок.

Рабыня Узаг не спала всю ночь. Услышав топот коней и родную речь, она выбежала из вежи и увидела скачущих всадников. Она всхлипывала от страха и радости:свои, русичи! Она бросилась к ним из последних сил, крича:

– Я не Узаг, я – Марийка!

Всадники ураганом пронеслись перед девочкой. Один из них на миг оглянулся, но не придержал коня.

Это были Ярославичи, покидавшие поле брани. Они спешили уйти подальше от страшного места, им было не до какой-то рабыни.

– Я не Узаг, я – Марийка!. . – последнее, что донеслось до киевского князя с Летского поля, жалобный детский крик.