Флора Воспер вернулась домой первого ноября. Она совсем ослабла и могла сидеть в кровати всего час или два в день, и Мариам наняла медицинскую сестру ухаживать за ней. Но Флора по-прежнему больше всего нуждалась в заботе Годфри, и, промучившись три дня, сестра отказалась от места. Флора, утверждавшая, что в отсутствие Годфри она вполне может обойтись безо всякой помощи, осталась довольна; но это не устраивало Годфри, который тренировался каждое утро по три часа и время от времени нуждался в свободном вечере, чтобы встретиться с Перл. Ссоры то и дело вспыхивали между Годфри и леди Воспер, и они бранились, как рыночные торговки, но их некому было слышать, да и оскорбления не ранили глубоко и скоро забывались. Они также легко разражались смехом, и часто после взаимных непристойных поношений — в чем Флора далеко превосходила Годфри — Годфри присаживался к ней на кровать и уговаривал поесть или поддерживал ей голову, если ее потом рвало.

Возвращение Флоры значительно затрудняло его свидания с Перл. Пока Флора лежала в больнице, Перл могла ускользнуть на Уилтон-Кресчент в те два вечера, когда Уилфред играл в бридж, и они чувствовали себя в полной безопасности. В крайнем случае, вернись вдруг Уилфред пораньше домой, он просто не застал бы ее дома — не такое уж большое преступление. Всякий раз она оставляла мужу коротенькую записку, а возвратившись, уничтожала ее. Но теперь дело усложнилось. Флора не покидала квартиры. Дважды Годфри удалось выбраться на Кадоган-Мьюз во второй половине дня; но тут они рисковали не только попасться, но и вызвать сплетни. Знакомство Уилфреда даже с ближайшими соседями ограничивалось обменом приветствиями, но кто мог поручиться, что какая-нибудь благожелательница не сочтет своим долгом послать Уилфреду анонимное письмо о некоем молодом человеке, навещающем его жену днем от двух до пяти?

Они подумывали о том, не снять ли комнату, но бесконечные тренировки и капризы Флоры отнимали у Годфри все свободное время, а Перл недоставало энергии для подобных поисков.

После любовных ласк они никогда не обсуждали серьезные вопросы. К примеру, что, если Уилфред проведает обо всем и потребует развод, захочет ли она выйти замуж за Годфри? И, по совести говоря, захочет ли Годфри на ней жениться? Они редко обсуждали будущее. Большей частью они болтали о мелочах повседневной жизни и предавались мечтам лишь тогда, когда Годфри посвящал ее в свои планы. Случалось, он рассказывал ей о приютской жизни и начале своей боксерской карьеры, но он не обладал талантом рассказчика, и многое ей приходилось додумывать самой.

А она была слишком занята своей первой любовной интригой, чтобы разумно рассуждать и ясно мыслить. Она даже не была точно уверена, настоящая ли это любовь, какой она ее прежде представляла. Сопротивляясь Годфри (в начале их знакомства), она подавляла нечто и в самой себе.

Что же касается Годфри, то он по-прежнему трубил свою победу, хотя обстоятельства складывались так, что он не мог наслаждаться Перл в полную меру. Тяжелая болезнь Флоры не давала ему покоя и охлаждала пыл. Он убеждал себя, что ему плевать, если старушка окочурится. Но почему-то не мог развязаться с ней так просто, как, не раздумывая, дал бы отставку любой надоевшей ему молодой красотке, что-то удерживало его от этого. Он говорил себе, что ценит подарки, которыми она его осыпает; но ведь все это игрушки, понимал он, по сравнению с тем, что через год-два он сможет заработать на боксе, если дела пойдут на лад; однако ему было важно, чтобы дела шли на лад и сейчас.

Как-то на тренировке Пэт Принц прямо-таки извел его из-за работы ног.

— Послушай, парень, у тебя еще не очень получается встречный правой, это тебе так не пройдет. Когда наносишь удар, выдвигай левую ногу вперед, иначе потеряешь равновесие, ну, а что будет дальше, не мне тебе рассказывать.

— Да я это делал раз сто, Пэт, — заносчиво отвечал Годфри. — Можно подумать, что мы тут на параде. Ты же знаешь, какой я проворный. За мной не углядишь, а ты все о равновесии твердишь.

— Знаю, знаю, ты у нас самородок, известно. Ты проворный, верно, да может случиться, что и твой противник тоже окажется проворным, а ты забываешь о своей левой ноге. А промахнешься…

— Не бойся, не промахнусь. Просто приберегу удар на будущее.

— Ладно, ладно, умник, только запомни: ты карабкаешься наверх, и по пути тебе встретятся головы ничуть не хуже твоей. И если такая вот голова отклонится в сторону хоть на дюйм, пиши пропало. Раз, и готово. Твоя левая тебя больше не прикрывает, и тут тебе не миновать нокаута, могу чем угодно поклясться.

— Я умею за себя постоять, не пугай! Вот окажусь в нокауте хоть раз, тогда и выговаривай!

Прищурившись, Принц зло посмотрел на Годфри; нос Принца был изуродован в давнем бою.

— Послушай, парень, Джуд не любит хвастунов! Ты пришел сюда учиться, и мне приказано тебя выучить! Мне платят за то, чтобы тебя выучить!.. Не нравится — катись на все четыре стороны, но, пока ты здесь, на ринге, будешь меня слушаться.

При следующей встрече Джуд Дэвис спросил Годфри:

— Что там у тебя за свары с Принцом?

— Пустяки. Нудит, как старуха. У меня свой стиль, а он хочет его переделать.

— Уж поверь, Годфри, у него есть чему поучиться. Когда ты ко мне пришел, ты говорил, что хочешь кое-чего добиться.

— Верно, и разве я вас хоть раз подвел?

— Нет, но об этом еще рано говорить. Гудфеллоу славится своим встречным, выигрывает им все бои. А ты своей манерой нападения ему подыгрываешь. Пэт не хочет, чтобы ты оказался на полу в первом же раунде.

— Пока еще никто не может похвалиться, что нокаутировал меня — ни в первом, ни в последнем.

— Всему свой черед. Ты слишком заносишься, мальчик. И ты не в форме. Не в той, что надо. Я наблюдал за тобой сегодня.

— Я на уровне. Не стоит волноваться.

— А я и не волнуюсь. Это тебе надо волноваться, если будешь пропускать советы мимо ушей.

— Ставлю пять фунтов, что покончу с Гудфеллоу еще до конца боя.

— Я не из тех, кто ставит на своих боксеров. Но многие не откажутся от такого пари. Не воображай, что ты любимец публики.

Двенадцатого ноября Энджелл сидел за ленчем с Фрэнсисом Хоуном.

— Я вчера уговорил Холлиса позвонить Восперу, — сказал Энджелл, — чтобы проверить, получил ли он бумаги. Он играл в гольф в Лозанне. Жена подтвердила, что бумаги у него. И только. Никаких объяснений и извинений.

— Эти бесконечные задержки выводят из себя, — сказал Хоун. — Он чертовски медлителен. Уж не замышляет ли он чего?

Энджелл отказался от масла.

— Не думаю. Воспер медлителен по натуре. Все затягивать — в манере аристократов. Не представляю, о чем еще надо раздумывать. На сделку в целом он согласился давным-давно.

— Если он и завтра не даст о себе знать, вам следует туда отправиться самому, дождаться, пока он подпишет соглашение, и забрать его.

— Невозможно. Раз переговоры начались, я могу связаться с ним только через его стряпчего, обращаться к нему прямо — неэтично.

Фрэнсис Хоун раздраженно взирал на рыбу в тарелке.

— Завтра открывается парламент. И тогда новость могут объявить с минуты на минуту. По моим подсчетам, наша прибыль в этом деле составит полмиллиона. Обидно, если все сведется к нулю.

— Никому не будет так обидно, как мне, — Энджелл отправил в рот кусок несдобренного маслом бифштекса. — Но обращаться непосредственно к клиенту, минуя его стряпчего, — это вопиющее нарушение норм поведения.

— Я не узнаю вас, Уилфред. Вы ничего не едите. Куда девался ваш цветущий вид?

— Я чувствую себя отлично, Фрэнсис. Никогда лучше не чувствовал. Но у меня лишний вес. Я просто сел на диету.

— Хотите угодить жене?

— Нет, самому себе.

Некоторое время они ели молча. Чисто выбритый, выхоленный до предела, худощаво-подтянутый Фрэнсис Хоун. Профиль, как на римских монетах.

— Можно лишь сожалеть.

— О чем?

— О том, что мы ставим под угрозу соглашение с Воспером ради какого-то незначительного соображения этики. Вы недальновидны, в чем вас никак нельзя было обвинить полгода назад.

— Печально, Фрэнсис, что у вас создалось впечатление, будто я могу когда-либо поступиться соображениями этики.

— Что вы, дорогой друг, вы меня не так поняли. Я просто пытаюсь указать вам на нечто, что, по моему мнению, свидетельствует о недостатке дальновидности с вашей стороны и, в свою очередь, приводит к чрезмерной скрупулезности.

— Я вас не понимаю.

— Куда уж яснее. Мы пытаемся протолкнуть выгодную сделку. С этой целью мы — давайте называть вещи своими именами — скрыли от лорда Воспера кое-какие сведения, располагая которыми, он почти наверняка отказался бы от сделки. Но мы тут вполне безупречны. С какой стороны ни посмотри. Он значительно выиграет от нее, хотя выиграл бы больше, если бы отказался. Но коли уж учитывать спорные вопросы этики, то следовало бы делать это пораньше, в самом начале, а не теперь, когда мы рискуем лишиться всего достигнутого!

— В общем вы, конечно, правы. Но… — Энджелл запнулся. — Одним словом, вы хотите сказать, никто никогда не догадается, что мы располагали фактами о болезни Флоры Воспер. А также фактами о планах предполагаемого строительства. А если кто и узнает, то стряпчий не обязан обнародовать факты, могущие повредить его делу. Но в таком случае все — точнее говоря, все в конторе Холлиса — будут знать, что я нарушил правила, обратившись сейчас непосредственно к лорду Восперу.

— Неужели вы столь дорожите мнением конторы «Холлис и Холлис»?

— Я дорожу своей репутацией стряпчего.

— Вы ее ставите выше той высокой прибыли, которой рискуете?

Энджелл нервным движением поправил свой ставший свободным жилет.

— Кое-что позволительно, Фрэнсис. А кое-что нет.

Хоун кивнул.

— Вы единственный человек, лично знакомый с Воспером, иначе я послал бы кого-нибудь другого. А если пошлю кого-то другого, вы согласитесь его сопровождать?

— С тем чтобы встретиться с Воспером?

— Необязательно. Если поедет Симон Порчугал, он может посетить его один, а вы останетесь в Женеве.

— Какова же тогда цель моей поездки?

— Порчугалу все известно о сделке, но если Воспер начнет колебаться по какому-то юридическому вопросу, Порчугал бессилен. Тогда он может сказать Восперу, что вы в Женеве, и прибегнуть к вашей помощи — дабы убедить Воспера, чтобы тот сделал это сам. Это успокоит вашу совесть?

— Нет. Видите ли, я все равно обязан сообщить Восперу, что ему следует проконсультироваться со своим стряпчим.

— Но если Порчугал поедет и у него возникнут какие-то юридические затруднения, он-то будет иметь право проконсультироваться с вами, раз вы окажетесь в Женеве?

— Без сомнения. Он может проконсультироваться со мной по любому вопросу, какому сочтет нужным.

— В таком случае поезжайте.

С минуту они созерцали друг друга, затем Энджелл взял еще один крекер и еще один ломтик сыра. Еда в малых количествах дарила особое наслаждение, что до некоторой степени компенсировало лишения, вызванные диетой.

— Когда?

— Завтра утром, если Холлис к тому времени ничего не получит.

— Я согласен ехать только в качестве юридического консультанта Симона Порчугала. Разговаривать с Воспером будет он сам.

— Я уговорю его поехать.

Энджелл высказал свое мнение и перечислил возможные последствия. Его не беспокоило, что по приезде в Женеву его строго профессиональная позиция может быть поколеблена. Но он знал, что сэр Фрэнсис Хоун надеется на некоторые уступки с его стороны, если возникнет необходимость.

Правда, всегда можно надеяться, что такая необходимость не возникнет.

— Вы надолго уезжаете? — спросила Перл.

— Если вылечу завтра днем, то наверняка вернусь в четверг вечером. Все зависит от того, когда я закончу дела.

— Это все те же дела, что в марте, когда мы познакомились?

— Нечто подобное, дорогая. Нечто подобное. Какая на вас красивая юбка.

— Вам нравится? А я боялась, она покажется вам слишком короткой.

— Пожалуй, действительно несколько коротковата.

— Вы позвоните, если не приедете в четверг?

— Из Швейцарии? Неоправданный расход. Вы не боитесь оставаться в доме одна?

— Господи, конечно, нет. В центре-то Лондона.

— В центре Лондона может быть куда опасней, чем в глухой провинции.

— Это всего на одну ночь. А как я узнаю, приедете ли вы в четверг?

— Пожалуй, я дам телеграмму. Если не получите телеграммы, ждите меня к ужину. У вас какие-то необыкновенно длинные чулки.

— Колготы.

— Похоже, что они нигде не кончаются.

— Нет, Уилфред, кончаются. Собрать чемодан?

— Да, пожалуйста. Одну пижаму и рубашку на смену. Я не поспею на аукцион у Кристи в четверг. Но я уже сделал заявку на Каналетто. Пять тысяч. Вы можете…

— Господи! А не слишком ли дорого? Я думала…

— Заявку я сделал от имени Фрэнсиса Хоуна сегодня по пути домой. Я собирался участвовать в аукционе по его поручению. Вы можете пойти, а потом расскажете, какие еще были заявки.

— Хорошо. У вас есть каталог?

— На моем столе. Старайтесь не смотреть в глаза аукционисту. Известны случаи, когда люди покупали вещи под влиянием минуты.

— Я тоже слышала, но не верила, что это правда.

Уилфред следил за каждым ее движением.

— Знаете, это будет первая ночь, которую мы проведем порознь.

— Вот как? Пожалуй. Но мы ведь совсем недавно женаты.

— Достаточно давно, чтобы сделать кое-какие выводы. Перл, вы не жалеете, что вышли за меня замуж?

Она вздрогнула.

— Почему я должна жалеть?

— Я порой задумываюсь. Ведь вы настолько моложе меня.

— А вы жалеете об этом?

Уилфред сдвинул назад волосы и промокнул платком лоб.

— Я не то хотел сказать. Конечно, не жалею. Семейная жизнь значительно расширила мое эстетическое восприятие. Чего я совсем не ожидал.

— Почему совсем не ожидали?

— Потому что много лет считал эстетическое восприятие понятием чисто духовным.

— Уж не хотите ли вы сказать, что за все эти годы ни разу не взглянули на женщину?

Временами ее прямолинейность коробила его.

— Отчего же, порой случалось. Но вы не ответили на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— Я спросил, не жалеете ли вы, что вышли за меня замуж?

За две недели в нем произошла какая-то перемена. Он, казалось, стал менее настороженным, менее высокомерным, чуточку менее уверенным в себе. И это проявление самоуничижения тоже было не в его характере. Она подошла и положила руку ему на плечо.

— Как я могу жалеть? Как…

Он перебирал пальцами подол ее юбки.

— Приятная материя. Шелк? Совсем в этом не разбираюсь. Все равно очень красиво. Тот самолет…

— Какой самолет?

— Тот, на котором мы летели в Женеву в марте. Мы ему многим обязаны.

Она хотела отойти, но он обнял ее ногу повыше колена.

— Уилфред…

— Да?

— Мне надо собирать чемодан. Уилфред, вы так никогда и не сказали, отчего выбрали ночной рейс? Спешили?

— Спешил? Пожалуй, действительно спешил. На то были причины.

Она попыталась освободиться.

— Когда вы уезжаете?

— Во второй половине дня. Мне еще надо кое-куда позвонить. Возможно, не придется ехать.

— На аукционе буду покупать все подряд, — объявила Перл. — Приедете, и все стены будут завешаны новыми картинами.

Он не оценил шутки.

— Можете подновить позолоту на этом стуле. Ее надо освежить. Она совсем потускнела.

— Потускнеешь, когда тебе столько лет.

— К вам это не относится, Перл, вы очень молоды.

— Пойду уложу чемодан, — не слушая, отозвалась Перл. — Надо проверить, достаточно ли пижам. Хотите куплю пару новых, пока вы в отъезде?

— Не стоит. Четырех вполне достаточно. К тому же их надо шить на заказ. Обуздывайте свою расточительность, дорогая.

— А вы свои руки, Уилфред, — сказала Перл, хотя поняла, что сопротивление бесполезно.

По-прежнему ни слова от Воспера, и Энджелл вместе с Симоном Порчугалом поспешили на самолет, отлетающий в одиннадцать тридцать. Полет был ничем не примечателен, Симон погрузился в свои бумаги, а Энджелл без помех предался раздумьям.

Излишества прошлой ночи опять вызвали сердцебиение, и он подумывал, не следует ли вновь провериться у Матьюсона. Но перспектива оказаться во власти пытливых глаз и пальцев, связанные с этим расходы, расспросы, которые неизбежно за этим последуют и, несомненно, коснутся его супружеских отношений, нежелание признаться Матьюсону, что он воспользовался его советом в этом вопросе, а также, что он явно внял увещеваниям Матьюсона и сбавил в весе, — все вместе взятое раздражало Энджелла. Он, конечно, мог обратиться к своему врачу в системе здравоохранения, но тот был вечно перегружен и не мог уделить Энджеллу должного внимания.

Сегодня он чувствовал себя несколько подавленным. Головокружительное возбуждение прошлой ночи оказалось быстропроходящим. Перл вела себя равнодушно, холодно, словно выполняла долг. Он решил, что следует взять ее в руки, взяв прежде всего в руки самого себя. Чувство пресыщения, которое он испытывал в настоящую минуту, позволяло ему храбро взирать на длительный период полного воздержания, когда он не притронется к ней и пальцем, пока она сама не соскучится по его ласкам и не станет недоуменно, с немым удивлением поглядывать на него, как бы спрашивая: «В чем я провинилась?» И, кто знает, может, придет время, когда она вслух задаст ему этот вопрос, и тогда он ответит: «Ни в чем, дорогая, абсолютно ни в чем», но произнесет это таким тоном, что она не удержится от дальнейших расспросов. И тогда-то наступит долгожданный, неизбежный момент, когда он снизойдет до ласк, мысленное предвкушение сделает их еще более сладостными.

Ограничение в пище также вызывало подавленное настроение. Что может быть хуже голода? Несколько раз, когда у него начинались легкие колики, он было уже совсем решил отказаться от диеты. Он сознавал, что и тут подвергает испытанию свое великолепное здоровье. Прошлой ночью, когда он ушел от Перл, в пустоте темной спальни он особенно остро ощутил всю тщетность своих усилий, свое поражение, понял, что его брак сулил ему лишь полное одиночество и безнадежность.

Однако если рассматривать этот брак с разумной точки зрения, то он был успешным во всех отношениях. Потеря веса явно делала Уилфреда более привлекательным в глазах Перл и, что уже было проверено практикой, не столь неуклюжим в любви. Каждое утро во время бритья он тщательно изучал свое лицо, а трижды в неделю, во время омовений, свое тело, но пока не обнаружил появления пугающих морщин или обвисших складок кожи. Напротив, он чувствовал себя подтянутым, помолодевшим. Помолодевшим для брачной жизни. Помолодевшим в обществе молодой женщины.

В Женеву они поспели как раз к обеду, и после легкой закуски Симон, не считаясь с расходами, взял такси, чтобы добраться до виллы Воспера. Они остановились в гостинице на берегу озера, и поскольку Энджеллу нечем было заняться и он чувствовал себя усталым, то благоразумно решил использовать это время для отдыха. И прилег на кровать. Он не привык спать после обеда, и, возможно, это явилось причиной несвязных снов. Во сне он увидел леди Воспер. Энджелл очутился в ее спальне, где леди Воспер в неестественно прямой позе сидела на кровати, ее окончательно поседевшие черные волосы были растрепаны, взгляд покрасневших глаз неподвижен, лицо приобрело серо-желтый оттенок и покрылось розовыми пятнами, словно от укусов насекомых. Она неотрывно смотрела на него, но он заметил, что покрывало, которое сначала показалось ему серым, в действительности посерело от множества пауков, кишевших на нем. Она что-то говорила, шептала, пыталась закричать и не могла, пыталась что-то ему сказать. «Я не слышу, — отвечал он. — Они слишком шумят, я не слышу!» И тогда она вдруг умолкла и улыбнулась. Но это была страшная улыбка, потому что пауки плотной массой облепили беззубую дыру. «Нет, нет, я не могу! Я не слышу! Не слышу!» — повторял он. Она знаком подозвала его подойти ближе. Упираясь, словно влекомый чужой силой, он начал приближаться к леди Воспер, к паукам, к кровати, ко всей этой страшной заразе.

Стук в дверь, показавшийся сначала продолжением болезненного кошмара, вернул Энджелла в гостиничный номер, и он с облегчением увидел по-больничному чистую комнату, кровать с медной спинкой и кружевные, подхваченные шнурами занавески на окнах, а за окном свет угасающего ноябрьского дня и, наконец, когда, сделав над собой усилие, он поднялся и отворил дверь, — Симона Порчугала.

Симон Порчугал улыбался.

— Вот. Я их получил. Безо всякого труда.

— Что? Что вы получили?

— Соглашение о пользовании землей и подписанный договор. Я тут же поспешил обратно.

Энджелл завязал пояс халата.

— Извините. Я, кажется, уснул. Который час? Как вы так быстро обернулись?

Порчугал бросил бумаги на стол.

— Воспер подписал договор неделю назад в присутствии необходимых свидетелей. Он утверждает, что хотел отослать его почтой, но так и не собрался. Я схватил бумаги и был таков.

Энджелл нашарил на столе очки, надел их и взял в руки документы.

— Да. Да. Все в порядке. Прекрасно. — Но тут он вспомнил о букве закона. — Послушайте, дружище, мы не имеем права держать их у себя! Их необходимо сразу отослать Холлису. Непонятно, отчего Воспер подписал их и не отправил.

— Я с ним раньше никогда не встречался. Он странный тип. Фрэнсис известил его о моем приезде телеграммой. Как только я представился, все пошло как по маслу. Он, видимо, принадлежит к тем людям, которые боятся сделать последний решающий шаг. К тому же он слыхал, что Флора Воспер больна. Уже вручив мне договор, он хитро посмотрел на меня и сказал: «Кто знает, может, вы и не прогадали».

Энджелл снял очки и, прищурившись, посмотрел на отражавшиеся в озере вечерние огни.

— Нет, мы не можем оставить у себя эти документы.

— Что вы хотите сказать? Почему?

— Их необходимо передать его стряпчим, а те, в свою очередь, известят нас об их получении, и тогда мы должны лично представить им в обмен точную копию этого договора, но подписанную нашей компанией и одновременно произвести выплату обусловленной суммы.

— Что ж, это можно сделать по возвращении в Лондон. Прихватите их с собой, когда пойдете к Холлису, и совершите весь необходимый ритуал.

— Понимаете, это грубое нарушение правил. Послушайте, а что, если их отправить немедленно, как если бы их послал сам Воспер.

— Не ручаюсь, понравится ли это Фрэнсису, если вы выпустите бумаги из рук! К тому же они могут задержаться в пути.

— Вы сказали Восперу, что я приехал с вами?

— Нет. Не было необходимости.

— Отлично. Это только к лучшему. Наша поездка, Симон, увенчалась полным успехом. — Энджелл стряхивал с себя остатки сна. Его ум, изощренный в юридической казуистике, со всех сторон изучал ситуацию. — Где сейчас Фрэнсис? Ему, пожалуй, надо позвонить.

— Его нет в Лондоне. Он на заседании директоров в Вулвер-Хемптоне.

— Когда он должен вернуться?

— Кажется, завтра вечером.

— Что касается обмена договорами, то тут придется идти на компромисс, иного выхода нет. Сделаем так: я не имею к этим документам никакого отношения. Никакого. Я их даже не видел. Вы сами отвезете их в Лондон и отправите по почте. Абсолютно никакой задержки, и Холлис подумает, что Воспер прислал их с кем-нибудь из друзей.

Порчугал вздохнул.

— Самое главное, бумаги у нас в руках. Дело улажено. Вы морочите себе голову из-за пустяков, но это ваша забота. Могу ли я временно оставить у вас бумаги?

— Разумеется. Но зачем?

— С официальными обязанностями покончено, и теперь мне хотелось бы навестить одного своего друга. Возможно, я останусь у него ужинать. Вам не скучно будет одному?

— Ну что вы.

— Я зарезервирую места на завтрашний самолет. А на следующей неделе отметим событие, пообедаем в ресторане.

— Непременно.

— Я пошел, мне еще надо позвонить.

После его ухода Энджелл сел за стол и внимательно прочитал соглашение и договор о продаже, подвергнув их критической оценке. И пришел к выводу, что они с Монтегю достойны всяческой похвалы.

Он уложил документы в конверт, а конверт спрятал в портфель. Оставшись в одиночестве, он решил уступить своим плотским слабостям и самому потихоньку отпраздновать событие: успешное завершение затянувшегося дела с Воспером. Он слишком долго постился, и настоящий ужин ему не повредит. Энджелл вспомнил о ресторане, где как-то обедал два года назад. Там подавали совершенно восхитительное суфле с сыром. Затем дораду под соусом меньер. Бифштекс — его можно было резать рыбным ножом. А картофель во фритюре оказался просто божественным.

Он направился в ванную и открыл краны. Впереди уйма времени… Но тут его вдруг осенило, и он закрыл воду. Времени до ужина было и впрямь достаточно. Можно даже поспеть на обратный самолет. Если он вылетит в девять, то будет дома задолго до полуночи. А это значит, что он сможет прекрасно выспаться в собственной постели и с самого утра заняться делами. Кроме того, если ему удастся побороть сомнения этического порядка, он может отправить со специальным посыльным документы конторе «Холлис и Холлис». До этого сделка считается недействительной. Откуда кому знать, кто прислал посыльного? Его мог, например, прислать Симон Порчугал. Его мог прислать кто угодно. Любой из друзей лорда Воспера. Никто в жизни не догадается, что это он, Энджелл, зачем-то летал в Швейцарию.

Идея казалась привлекательной еще по одному соображению. Они прилетели сегодня днем первым классом за счет компании «Земельные капиталовложения». Если же он полетит туристским классом, да еще ночью, то получит значительную скидку, которую положит себе в карман. Возможно, целых десять фунтов.

Какое-то мгновение он сожалел о картофеле во фритюре, а затем вышел из ванной и принялся сочинять записку Симону.