Ни одна крупная газета не поместила никаких комментариев по поводу одержанной Годфри Воспером победы в Альберт-Холле, а некоторые даже не снизошли до того, чтобы дать об этом матче хотя бы краткое сообщение. Единственно, что занимало все газеты, так это матч на звание чемпиона и вынесенное по поводу него спорное решение. Однако еженедельник «Боксерские новости» дал следующую заметку: «Сравнительный новичок в боксе, Годфри Воспер, приглашенный выступить в дополнительной программе против Вика Миллера, чемпиона-любителя из Данди, а теперь профессионала, удивил публику, нокаутировав Миллера в шестом раунде. 23-летний паренек из Кенсингтона захватил инициативу в свои руки с первого раунда и, непрерывно атакуя, прижал своего противника-шотландца к канатам. Миллер отвечал, но не проявил равной Восперу силы удара и равного умения. Воспер, с его отличной работой ног и быстрой реакцией, несомненно, далеко пойдет».

Джуд Дэвис придерживался несколько другого мнения.

— Это не бокс, Браун, это драка. Нет, я не возражаю, это сработало: ты проявил много мужества с таким противником, как Миллер, твой метод вполне себя оправдал. Но выпусти тебя против первоклассного противника, и ты пропал. С Уинстом или Легра у тебя бы не прошло.

— Ну, то ведь чемпионы. Я еще не чемпион.

— И никогда им не станешь, если будешь играть на публику. Запомни, ты дерешься только с одним человеком — и он не где-нибудь, а с тобой на ринге.

Годфри усмехнулся.

— Это меня и разозлило. В зале полно народу, и никто на тебя никакого внимания. Тут выйдешь из себя.

— 18 ноября будешь выступать против Гудфеллоу в национальном спортивном клубе. Гудфеллоу — твердый орешек. Так что с этого момента — жесткая тренировка.

Годфри вырезал статью из «Боксерских новостей» и послал Энджеллу. Энджелл показал ее Перл.

— Видимо, в конечном счете мы вырастили нового чемпиона.

— Видимо, так, — сказала Перл.

Энджелл втянул воздух, а затем выдохнул сквозь сжатые губы. Струйка пара, поднимавшаяся над чашкой кофе, который пила Перл, задрожала.

— Прежде чем отправиться в контору, я зайду к Кристи. Там выставлены кое-какие рисунки Тьеполо[17]. Возможно, сделаю небольшую заявку.

— А ювелирных изделий не будет? — спросила Перл.

Он вздрогнул.

— В этот раз нет.

— Мне бы хотелось купить что-нибудь для отца. Может, золотые запонки. Со времени нашей свадьбы я почти с ним не виделась. Я подумала, не навестить ли мне их сегодня вечером?

— Золотые запонки сейчас не в моде. Можно купить куда красивей в любом магазине на Бонд-стрит и вдвое дешевле.

Она медленно пила кофе.

Он сказал:

— Я сегодня приду ужинать домой.

— А может быть, один раз вам не составит труда поужинать в клубе?

— Почему вы не навестили их вчера вечером?

— Как-то в голову не пришло. А до следующего вторника откладывать неудобно.

— Вы соскучились вдруг по родному дому?

— Нет. Просто захотелось. Я ведь женщина, а у каждой женщины бывают свои прихоти. — Она встала, погладила его по плечу. — Вы не возражаете, как исключение?

— Я полагаю, что-нибудь можно придумать, — согласился он.

В это утро Мариам Мак-Ноутон появилась на Уилтон-Кресчент. Годфри впустил ее. То есть сначала он открыл дверь, затем снова наполовину прикрыл и лишь после ее настояний оставил узкую щель, через которую она протиснулась мимо него в холл.

— Где миссис Ходдер?

— Ушла за покупками.

— А почему вы дома? Мама говорила, что вы каждое утро на тренировке.

— Не каждое. По пятницам я не тренируюсь. Как здоровье леди В.?

— Я зашла взять кое-какие вещи для леди Воспер. Разрешите мне пройти.

Она зашла в просторную спальню в глубине квартиры и закрыла перед его носом дверь. Спустя минуту он открыл дверь и вошел туда.

— Что вам надо? — спросила она.

— Могу я вам помочь?

— Нет.

Подойдя к стенному шкафу, она вынула пижаму и ночную сорочку. Затем обернулась.

— Что еще?

— Я подумал, не понадобится ли вам помощь.

— Мне не нужна помощь, чтобы взять из шкафа вещи моей матери! Вы можете идти.

Он не двинулся с места.

— Я прошу вас уйти!

Он переминался с ноги на ногу.

— Прошу прощения. Пока леди В. болеет, эта квартира находится под моим присмотром, ясно? Так она наказала. Она просила меня присмотреть за квартирой.

— Ну и присматривайте, я ее не утащу.

— Квартиру-то не утащите, а вот вещички могут уплыть, а мне отвечать.

Лицо Мариам стало пунцово-красным.

— Ах ты, наглая тварь! Да как ты смеешь говорить мне подобное!

— Потому что порой, когда вы сюда приходите, кое-что, не имеющее ног, отсюда уходит.

Она бросила на него яростный взгляд.

— Я передам леди Воспер все до единого слова и попрошу вас уволить.

— Вы уже просили. И все понапрасну.

— В последний раз вам говорю, уйдите, оставьте меня одну!

— А я вам и не мешаю. Я просто смотрю.

Она резко отвернулась от него, начала открывать ящики, вынимать носовые платки, белье, чулки. Все это она бросала в сумку, в то время как он стоял, прислонясь к дверному косяку, и наблюдал за ней. Затем она с независимым видом прошла в столовую, схватила две чистые салфетки и две новые книги.

— Моя мать опасно больна, вам, может, интересно это узнать?

— Я без вас знаю. Знаю.

— И вас это нисколько не заботит?

— Нет, заботит, — сказал он. — Еще как. А вот вас черта с два заботит.

Она сказала с внезапным бешенством:

— Вы воображаете себя сердцеедом, не правда ли? Думаете, женщины с ума сходят из-за вашего профиля. Но на самом деле вы просто паршивый петух, кукарекающий на навозной куче. Вы терзаете своими вымогательствами больную женщину и воображаете себя победителем! Бедная мама, надо совсем лишиться ума, чтобы так низко пасть!

— Хорошо, хорошо, выкладывайте до конца. В чем дело с вашим мужем, он ни на что не способен, да? Вы прокисли насквозь, Мариам, словно гнилой фрукт, оставшийся висеть на ветке. На самом деле вы ведь завидуете, точно, завидуете своей бедной маме. Ей-то не надо гоняться за мужчинами. Она имеет все, что ей надо. А вы посмотрите на себя! Я бы ради вас и пальцем не шевельнул!

— Не смейте ко мне прикасаться, — сказала она, когда он двинулся к ней. — Только посмейте меня тронуть, и я обвиню вас в изнасиловании!

— Да кому вы нужны? Только не мне. Я просто смотрю, чтобы вы ничего не утянули. И все.

Она направилась к выходу. Он последовал за ней, проследил, как она вышла на улицу, остановился в дверях, провожая ее взглядом, пока она удалялась в сторону Найтсбриджа.

От Холлиса Энджелл узнал, что проект соглашения и список дополнительного инвентаря, подлежащего продаже, были пересланы почтой виконту Восперу в Женеву для подписания.

Энджелл назначил встречу за ленчем с Джоном Скуэром, одним из директоров аукциона Кристи. Уилфред избрал местом для встречи ресторан Скотта, потому что там можно было поесть устриц, от которых не толстеешь и которые славятся тем, что усиливают половую потенцию. В последнее время у него появились какие-то непонятные боли в разных местах, и он был обеспокоен своим здоровьем. Поводом для встречи со Скуэром явилось то, что они не встречались в обществе уже больше полугода; истинная же причина была в том, что на следующей неделе на аукцион поступал офорт Каналетто[18], в подлинности которого выражались некоторые сомнения. Сомнения могли привести к снижению цены, и никому лучше Скуэра не было известно, каково на этот счет мнение самой фирмы Кристи. Энджелл не интересовался произведениями Каналетто, но сэр Фрэнсис Хоун имел на него виды. Фрэнсис Хоун абсолютно не разбирался в произведениях искусства и интересовался ими постольку, поскольку вкладывать в них деньги было надежной гарантией против инфляции, и он часто с выгодой для себя пользовался советами Энджелла (а патрону не дают плохих советов).

Джон Скуэр сильно запаздывал, и у Уилфреда было время спокойно попивать сухое вино и позволить себе немного помечтать о руках Перл, вспомнить маленькую родинку у нее между лопатками и представить себе, как она выглядит, когда улыбается. Скуэр пришел и извинился, сказав, что у него заболел брат и его только что увезли в больницу на операцию. За ленчем Уилфреду удалось выяснить, что, по мнению фирмы Кристи, офорт Каналетто — подлинник. Он также узнал, что в соседней палате с Артуром Скуэром лежит серьезно больная леди Воспер, с которой оба брата были немного знакомы.

Покончив с ленчем и при этом не перегрузив желудок, Энджелл поехал обратно в контору. Войдя в кабинет, он попросил соединить его с городом.

Голос Годфри в трубке кажется каким-то хриплым.

— Говорит мистер Энджелл. Я хотел бы узнать, как поживает леди Воспер.

— Ее здесь нет, мистер Энджелл. Она на прошлой неделе легла в клинику.

— Вы мне об этом не сообщили.

— Простите. Я был очень занят. Занят на тренировках. Готовлюсь к матчу в следующую пятницу.

— Как здоровье леди Воспер?

— Я ее видел вчера, мистер Энджелл. Ей ставили машину или что-то в этом роде.

— Искусственную почку?

— Вот-вот. Ей она не подошла. Она действительно тяжело больна.

Голос его непонятно изменился. В нем появилась излишняя вежливость с оттенком оскорбительной фамильярности.

— Что говорят доктора?

— Мне они ничего не говорят, мистер Энджелл. Я ведь всего-навсего шофер.

Энджелл что-то буркнул.

— Она хочет выписаться в субботу, но я посоветовал ей остаться там на недельку. Она хочет прийти на мой бой, понимаете, но я сказал, что все равно нельзя, если даже она и выйдет из больницы, потому что на этот раз это только для мужчин.

— Только для мужчин?

— В кафе «Руаяль». От Национального спортивного клуба. Все будет шикарно. В смокингах. Вы придете, мистер Энджелл?

— Нет.

— Это важный бой. Очень важный. Я боксирую с Гудфеллоу. В прошлом году он довел до конца бой с Уэскером. Так что это первый класс. Придете посмотреть на мою победу, мистер Энджелл? Мне победа обеспечена.

— Я не интересуюсь профессиональным боксом.

— Мне бы хотелось, чтобы вы пришли. Я вам здорово благодарен за то, что вы для меня сделали, мистер Энджелл. Честное слово. С тех пор как вы замолвили за меня словечко, у меня сразу дела пошли в гору. Точно.

— Я рад. — Энджелл повесил трубку.

Возможно, он ошибался, но у него уже бывали случаи, когда в голосе собеседника на другом конце провода слышались какие-то особенные интонации, выдававшие его чувства. Наглость или что-то другое? Пожалуй, посильнее. Или, возможно, просто торжество, торжество простого человека, который воображает, что наконец-то очутился на пути к успеху.

Он вернулся домой в 5.30, но Перл уже ушла, оставив записку: «Я испекла сдобные булочки. Вернусь около десяти». Он приготовил себе чай и с аппетитом умял пять булочек, а затем с виноватым видом разложил остальные на блюде так, чтобы она не заметила, сколько съедено.

Совсем как в школьные времена, когда Сильвейн однажды поймал его — он поедал пирожные; Энджелл, наклонись пониже, ах ты, прожорливый болван. Я тебя проучу, почему не делишься со старшими? Побои, ужас перед болью, безумный ужас перед болью. Вечно этот гложущий страх все три первых года его школьной жизни. Бесконечные наказания за опоздания на две минуты, за то, что он забыл тетради, за то, что рыгнул в церкви, за нечищеные ботинки. По прошествии этих трех лет, по мере того, как он переходил из класса в класс, становился больше и выше ростом, все стало налаживаться. Но и тогда… Несмотря на свой аппетит, он никогда не был толстым. Его не дразнили «пончиком». Тогда он больше всего страдал из-за своего имени. Энджелл. Как его только не называли: архангел Гавриил, святой Георгий и даже Люцифер — сокращенно Люци. Последнее прозвище пристало к нему надолго, и худшее было трудно придумать, потому что в представлении некоторых оно связывалось с женским полом. Его неприязнь ко всякого рода спортивным играм, отсутствие у него физической ловкости. Давай, Люци, вечно ты позади всех. Ну-ка, Люци, подбери свои юбки. Люци что-то куксится, должно быть, у него пришли месячные.

В школе он никогда не был хулиганом, не испытывал желания причинять кому бы то ни было боль, но на четвертый год обучения он ради самозащиты начал властвовать над остальными и запугивать их. Это возникло внезапно, когда его обуял приступ ярости против одного парня, пытавшегося продолжать прежние насмешки и издевательства: кончилось тем, что парню тому пришлось провести два дня в школьном изоляторе. Уилфред не меньше его нуждался в двухдневном отдыхе в постели, но сумел каким-то образом выстоять, и никто в классе на него не донес. Таким образом, он оказался на стороне преследователей — эта перемена произошла в течение всего нескольких дней. И тем не менее он считал, что нерешительность и страх, отравившие ему последующую жизнь, зародились еще тогда, в те три года, проведенные в Шерборне, когда формировался его характер. На эти три года он сваливал всю ответственность за свои недостатки и неполноценность.

Большинство из этих недостатков успешно с годами преодолены. А то, что связано было с его положением холостяка и что он старался возвысить в собственных глазах до уровня добродетели, этого больше не существовало. Благодаря его предусмотрительной женитьбе на Перл.

После чая он на несколько минут зашел к ней в спальню и сел на кровать. Он бы весьма смутился, застань Перл его здесь, но, поскольку он был в одиночестве, ему доставляло удовольствие обозревать эту комнату, разглядывать предметы, вдыхать запахи, напоминающие о ее незримом присутствии. Чулки, скорее украшающие, нежели нарушающие пропорции кресла времен французской империи, пудра на подзеркальнике, туфли без задников, небрежно валяющиеся на исфаганском ковре, короткая кружевная сорочка, сложенная на подушке, женские журналы на старинном столике эпохи Регентства рядом с кроватью.

С тех пор как он стал находить Перл физически привлекательной, он порой спрашивал себя, не были ли трезвые соображения, которыми он руководствовался при знакомстве и браке с ней, такими уж трезвыми, какими ему казались в то время. Он где-то читал, что мужчины, несколько раз вступавшие в брак, часто выбирают жен, чем-то похожих друг на друга. В Перл с первого взгляда его поразило ее сходство с Анной. И те недели и месяцы, когда он испытывал колебания, — не было ли это хитростью, на которую пускалось его тело, чтобы завлечь его ум? Кто знает, может, без этой подсознательной тяги к Перл он никогда бы на ней и не женился. Оглядываясь теперь на свои тогдашние поступки, он усматривал в них удивительную закономерность, и это его поражало. Растущая физическая страсть под маской трезвого логического расчета?

Разумеется, трезвый логический расчет и теперь проявлял себя. Энджелл понимал, что по умственному развитию Перл значительно уступала ему, и негодовал, что временами, благодаря своей физической привлекательности, она брала над ним верх. И он презирал себя за то, что шел и тратил деньги в фешенебельных местах единственно из желания удовлетворить ее женское тщеславие. Он презирал людей, посещавших подобные места, презирал их за глупое поведение, за их стадный инстинкт и подчинение условностям и дурному вкусу. Он мало общался с тем миром, в котором заурядные умы поклонялись модной мишуре, выдавая ее за блеск и великолепие. Перл, к сожалению, всегда с готовностью поддавалась этим соблазнам и становилась жертвой массового гипноза современности; к счастью, когда он ее вразумлял, она обычно соглашалась с ним. Он не сомневался, что она считает его своим наставником, и это доставляло ему удовольствие; она прислушивается к нему и видит в нем мужчину в расцвете сил, умудренного жизнью, умного и доброго.

Энджелл с некоторой робостью взял ночную сорочку и вдохнул ее запах. Сорочка пахла ее телом, словно она сама присутствовала здесь, нежная, влекущая. Он строго нормировал любовные встречи с ней, не желал расходовать силы, ибо у него не было к этому привычки и случалось, что после у него начиналось сердцебиение. Сколько еще оставалось — дня два, три? Как радостно думать об этом. Ее сильные, длинные ноги… Ночная сорочка… О, прелесть! Он нежно прижал к себе сорочку, а затем аккуратно сложил, как оставила ее Перл.

Он провел рукой по животу. За месяц он потерял около семи фунтов. Костюм шестилетней давности сделался ему одно время тесным, а теперь он нигде не жал. Перемена налицо. От одного этого самочувствие его улучшилось. Двести пятьдесят фунтов и двести пятьдесят четыре и восемь десятых фунта — а какая огромная разница! Может, следует сбросить еще семь? Невероятно трудно, но стоит попробовать. Однако торопиться не надо. Он знал людей, на которых плохо сказалась чересчур поспешная диета. Кожа обвисла, не поспевая за сокращением веса. Можно в один момент лишиться красивой наружности, и это куда опасней, нежели наличие лишнего веса.

Он встал, подошел к туалетному столику французской работы и уставился на разложенные предметы. С душевным трепетом он сознавал, что вторгается в ее святая святых; открыв ящичек, он указательным пальцем дотронулся до лежащих там чулок, носовых платков, шарфиков. В шкатулке лежали булавки, заколки для волос, иголки, в другой шкатулке несколько писем; он вынул одно, по запаху оно было старым, чернила выцвели, подписанное: «мамочка». Школьный дневник, школьный аттестат, удостоверяющий, что Перл Фридель отлично сдала экзамены по географии, истории и другим гуманитарным предметам. Лечебная карточка, недавняя фотография — она на лыжах, свидетельство о рождении.

Он задвинул ящик и подошел к шкафу — безвкусная современная вещь, которую она завела, но вполне отвечающая своему назначению. Господи, сколько она потратила денег! В шкафу висело десять или двенадцать платьев, все, по-видимому, новые. Он был потрясен. По названию фирм нельзя было определить их стоимость, но, кажется, не слишком дорогие. Судя по материалу, все вещи были высококачественные и, должно быть, обошлись ей в двести — триста фунтов. Его деньги! Полученные благодаря стараниям ее практичного отца! Теперь она их растрачивает. Ему доставляло удовольствие видеть ее в новых нарядах, но всему есть предел. А сколько обуви! Он нагнулся, чтобы взять пару изящных золотых туфель на высоком каблуке, а вместо этого поднял лежавшую на дне шкафа программку: «Ройал Альберт-Холл. Матч на первенство мира между боксерами полусреднего веса. 8 октября, вторник».

Он повертел программку в руках, а затем развернул. В программке, помимо прочего, стояло: «8 раундов по три минуты, боксеры полулегкого веса (до 9 стоунов). Годфри Воспер, Кенсингтон, против Вика Миллера, Данди».

Энджелл аккуратно положил программку на то же место и с минуту задумчиво ковырял в носу.

Затем он закрыл дверцу шкафа и принялся шарить между флаконами духов, расставленными на туалетном столике. Слишком расточительно, чересчур. Она говорила, что может покупать духи любой фирмы по оптовым ценам. Кстати, ему нравится, когда она надушена. Но расточительность остается расточительностью, в чем бы она ни проявлялась. Как это там говорится у Катона? «quod non opus est». Как бы это перевести? «Покупай не то, что тебе хочется, а только то, что тебе нужно». Не могу припомнить конец фразы по-латыни. Десять новых платьев и восемь новых пар туфель. Придется ее образумить. Отругать ее за мотовство, когда она явится домой. Вежливо — но твердо. Так дальше продолжаться не может, иначе скоро и шкафа не хватит.

— От тебя шикарно пахнет, — сказал Годфри. — Мне нравится этот запах. Как называется?

— «Диорама».

— Прошлый раз было что-то другое.

— Да, прошлый раз было другое.

— А что было в прошлый раз?

— Я не запомнила. Кажется, «Как Фэт».

— Фэт[19]! Ты бы приберегла эти духи для своего мужа!

— Прошу тебя не говорить так. Иначе я уйду…

— Извини. Моя маленькая Устричка. Я не хотел тебя обидеть. Больше не упомяну его имя.

— При мысли о нем я чувствую себя подлой. Не прошло и года, как мы поженились!

— Не твоя вина. Он сам виноват, что женился на такой сказочной девочке, которая годится ему в дочери.

— Тебе легко говорить. Я пошла за него по своей воле. Как говорится, с открытыми глазами.

— Как раз этого-то и не было, верно?

— Что ты хочешь сказать?

— Глаза у тебя были закрыты. Не так, как положено женщине. Разве то, что происходит у тебя с ним, хоть капельку похоже на наши отношения?

— А почему бы и нет?

— Я-то уж знаю, что непохоже. Понимаешь? Вот сейчас — не в тот первый раз, когда ты нервничала, — но в последние три раза ты была совсем другая, — все время набираешь опыт, ясно? Меня не проведешь.

— Воображаешь себя знатоком.

— Примерно так. В этой области, во всяком случае.

— Наверное, у тебя были сотни женщин.

— Сто не сто, а с полсотни наберется.

— Значит, для тебя все одинаковы. Почему же ты гонялся за мной?

— Ты не такая, как все. И разве ты не довольна, что я добился своего?

— Нет, наоборот, к сожалению. Я была абсолютно счастлива, пока ты не завлек меня в ловушку.

— Лгунишка. Устричка, ты лгунишка. Я открыл ракушку и нашел в ней жемчужину. И сегодня собираюсь снова это сделать.

— Жалею, что вообще повстречалась с тобой! У тебя ни к кому нет уважения. Женщины для тебя — просто игрушки.

— Они и есть игрушки. Я тебе сейчас покажу.

— Теперь, когда ты своего добился, я стала для тебя такой же, как все остальные. Еще одна в твоей коллекции! Теперь ты еще больше задираешь нос. Маленький Божок!

— Вовсе ты не жалеешь, что повстречалась со мной, Устричка. И ты мне это доказала. Так что перестань прикидываться. Или я тебя сам заставлю. Вот увидишь, заставлю.

— Ты вовсе никакой не Маленький Божок. Ты просто противный мальчишка, который любит коллекционировать. Почему ты не собираешь гусениц? Ты собирал когда-нибудь гусениц?

— Бабочек, — сказал он. — Бабочек. Которых накалывают на иголки.

— Ты даже ростом меня ниже. Ты просто мальчишка, который любит причинять людям боль. Все это…

— Разве я делаю тебе больно?

— Иногда. Все это…

— Тебе не нравится?

— Все это прикидка, будто ты влюблен в меня. Перестань. Перестань. Ты все порвешь.

— Тогда сними сама.

— Зачем? Почему я должна тебя ублажать? Почему у тебя не хватает терпения? Ну что за манеры! Ты не любишь меня. Прекрати!

— Сними сама.

— Видишь! Ты просто хулиган. Думаешь, завлек меня сюда, значит, можешь выделывать со мной, что тебе вздумается?

— Ничего я не выделываю, Устричка. Я ведь не псих. Уж признайся.

— Псих? Хулиган и есть настоящий псих. Как это называется? — Довольно длительное время она не могла открыть рта. — Садизм! — вырвалось, наконец, у нее.

— Что?

— Садизм. Вот как это называется. Ты такой самый. Животное, садист, желающий причинить боль. О, Годфри…

— Прекрати разговоры.

— О господи, о господи, о дорогой… я так хочу тебя, а я тебе совсем не нужна. Ничуть! Ничуть! Ничуть!

— Очень нужна! — сказал он. — Клянусь своей драгоценной жизнью. Я совсем обалдел от тебя.

— Обалдел, — повторила она. — Любовный разговор, не так ли? Обалдел. Это по-твоему любовное признание. Ты ужасный тип. Отвратительный тип, ужасный, но красивый. Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу тебя, Годфри. Прекрати, оставь меня в покое, убери руки! Ну будь понежнее, понежнее. Как я ненавижу тебя, Годфри. Оставь меня. Оставь меня, о дорогой. Ты только и делаешь, что разрушаешь. Все до конца. Годфри. Я люблю тебя, дорогой. Я хочу… хочу… хочу…

Никаких вестей из Швейцарии. Фрэнсис Хоун был вне себя, так как скоро парламент должен был вновь собраться и там, по всей видимости, будет сделано сообщение о плане строительства в Хэндли-Меррик. А значит, дело может получить огласку.

Тем временем Симон Порчугал выдвинул предложение купить ряд домов на противоположном берегу реки, протекающей возле имения Восперов, и Порчугал предложил Энджеллу поехать туда и встретиться с местным стряпчим, который жил в Хэндли-Меррик. Было бы преждевременным раскрывать перед ним их планы, но не вредно повидать и познакомиться с ним, ибо помощь этого стряпчего могла позже пригодиться. Погода для конца октября стояла на редкость солнечная и теплая, и Энджелл предложил Перл отправиться туда вместе в следующую субботу. Перл сказала, что, к сожалению, на субботу она назначила парикмахера. Уилфред спросил: вечером? Ну, хорошо, не так уж трудно и отменить, позвоните парикмахеру сейчас же. Перл слегка нахмурилась, но он упорствовал и ей пришлось уступить.

Они поехали в «принцессе» в компании с Симоном Порчугалом и старались в разговорах по пути дел не касаться. Широкое заднее сиденье позволяло им удобно расположиться. Уилфред шутил по поводу своих объемов и признался Симону, что сел на диету. Перл удивленно подняла брови, потому что он взялся за свою умеренную диету лишь с условием, что никто, ни один человек, не узнает об этом. За ленчем в Челмсфорде он ограничился одним яблоком и тостом. Уже два-три дня, подумалось Перл, он держится как-то странно.

Когда они подъехали к Хэндли-Меррик, Перл сообразила, что это и есть имение леди Воспер. Они миновали серый с портиками в итальянском стиле особняк, расположенный шагах в пятидесяти от дороги, и в душе Перл шевельнулось смутное беспокойство, словно подсознательное предостережение. Пока мужчины созванивались, чтобы встретиться с адвокатом, Перл прогулялась по деревушке, маленькой, но очень живописной. Центр ее составляли десятка два ветхих деревянных домов. В деревушке была и церковь с квадратной башенкой и забавным шпилем, украшенным орнаментом, а также кабачок под названием «Адмиральский герб» с вывеской над входом, на которой был изображен моряк с повязкой на глазу, и несколько деревенских лавочек. Все эти строения сгрудились вокруг проточного пруда, по берегам которого росли неровно подстриженные вязы и ивы. Внутри церкви находились три памятника, воздвигнутых в честь Восперов-солдат. К северу от центра стояло несколько коттеджей и зданий муниципального совета, а также гараж, но в том направлении, где виднелся Меррик-Хауз, расположенный к югу от деревни, никаких новых строений видно не было.

Перл вернулась назад к дому, оперлась об ограду и стала смотреть на мрачный фасад. В любую минуту, представлялось ей, Годфри может подкатить к подъезду на зеленом «дженсене» и эта темноволосая энергичная женщина сядет в машину рядом с ним. Перл не знала, какие между ними отношения, однако бесцеремонность, с какой он вел себя с ней, заставляла подозревать, что отношения у них довольно близкие. Годфри вел себя бесцеремонно решительно со всеми. Он вел себя бесцеремонно и с ней самой. Только не надо об этом сейчас думать, иначе закружится голова.

Энджелл с Порчугалом пробыли у стряпчего около часа, а затем все вместе отправились пить чай в деревенский ресторанчик. Уилфред пил горячую воду с лимоном и отказался от всякой еды, но продолжал пребывать в хорошем расположении духа и рассказывал Симону Порчугалу все подробности одной партии в бридж, сыгранной им во вторник вечером. Его партнером был старый полковник, которому теперь перевалило уже за шестьдесят, но в те времена, когда они познакомились, он был одним из самых молодых полковников во всей английской армии.

— Мне почему-то трудно представить вас военным, Уилфред, — сказал Порчугал.

— Мне тоже. Да и не стоит. — Энджелл повелительным жестом поманил официанта. — Счет, пожалуйста. Порой оказываешься в ситуациях, для тебя абсолютно неподходящих и нежелательных. Однако, что поделаешь, приходится мириться. Разумеется, я был тогда совсем зеленым юнцом. Но пошел добровольцем. Мог бы получить отсрочку — я был тогда студентом-юристом, но, естественно, пошел воевать.

По пути домой Энджелл более подробно остановился на переживаниях военных лет. Скука и неудобства, бесконечные переходы, устройство на новом месте и трудности с провиантом в тылу; вечно на людях, никакого уединения, отсутствие книг, наступление и отступление под Тобруком; трофеи, которые он захватил: немецкая каска, значок люфтваффе, все эти реликвии до сих пор хранятся у него; разрушенные белые здания Мерса-Матрух, отражающиеся в синей глади Средиземного моря; бесконечные пески, знойное марево над ними, колючие, обжигающие пески, трупы, брошенные танки, разбитые пулеметы, полупотонувшие в песчаных холмах перевала Халфей.

— Когда это было — в сорок втором? — спросил Порчугал, который, как и Перл, подумал, что Энджелл, наверное, старше, чем прикидывается.

— Я был тогда совсем юнцом. Позже, когда еще шла война, меня послали обратно в Англию, я работал в Уайтхолле. Но те далекие годы были полны трудностей и жизнь требовала огромного мужества. О победе тогда не смели и мечтать, как бы избежать поражения, вот о чем думали. И тут, на мой взгляд, английский характер проявился во всем своем величии. Великолепное чувство товарищества, присущее нашей нации, по-настоящему проявляется лишь в дни бедствий. Помню один случай, когда английского пилота сбили над пустыней…

И он продолжал рассказывать. Кто знает, правда ли все это, думала Перл, может, и правда, но что-то в его рассказе вселяет недоверие. Видел ли он все это своими глазами или об иных вещах знает лишь понаслышке? Он старается произвести впечатление. Это какой-то более беспутный, более молодой, что ли, более обаятельный Уилфред, чем тот эгоистичный, надменный, солидный господин, за которого я вышла замуж. Кого он хочет поразить — мистера Порчугала или меня? Храбрый Уилфред. Но разве сыщешь кого-нибудь трусливее… В тот раз, когда у меня разболелось горло, он старался держаться подальше, словно боялся заразиться дифтеритом. Он не выносит больных, он боится смерти (тогда в самолете). Может, причиной всему война? Может, он пережил ужасное потрясение, о котором не хочет вспоминать? И все-таки… Он старается все приукрасить, а не приуменьшить. Чего это он расхвастался? Возможно, это связано с тем, что произошло между нами?

Мне кажется, сегодня он захочет спать со мной. Взгляд, которым он окинул меня, когда мы садились в машину. Чересчур для него страстный. Значит, сегодня ночью снова терпеть неуклюжие, утомительные ласки. Даже в любви он остается джентльменом. А сегодняшняя поездка лишила меня ласк самого неджентльменского мужчины, какого только можно сыскать. Не то чтобы Годфри был напорист или грубоват в иные моменты. Он уже кое-что усвоил. Но он порочен, потрясающе опытен в любви. Иначе разве бы я подчинилась? Он уже знает обо мне все, все мои слабости, уязвимые места, любую реакцию. Это уже не подчинение — или мне так больше не кажется. Скоро он будет так же принадлежать мне, как и я ему. Секс вредит его тренировкам, но его это, по-видимому, не волнует. Так чего мне-то волноваться? Надменный, как петух, Годфри, уверенный в себе Маленький Божок. Настойчивый, повелительный. Несмотря на все мое сопротивление, я уступила ему; он, должно быть, с самого начала знал, чем все кончится.

Окажись я честнее, отдайся я ему раньше и без сопротивления, мы все не оказались бы в таком положении. Какую жену я должна строить из себя сегодня ночью? Это уже действительно будет подчинением, на сей раз Уилфреду. А с другим — партнерство. Дикое, страстное, ищущее, жадное, нежное, изнуряющее, от которого теряешь голову. Глубины. Глубины, обнаруженные во мне самой; кружится голова, и я словно куда-то падаю. Годфри был прав, я не знала. Я не знала себя. С Уилфредом я бы никогда себя не узнала.

И все-таки я хорошо отношусь к Уилфреду; мне даже нравится его слабость, я ему благодарна и жалею его. Но мне не стоило склонять его к любви.

Я не могу разобраться в своих чувствах и больше ничего не соображаю. Я знаю лишь одно, что я погибла.