Он получил билет на самолет, который вылетел точно, минута в минуту, туман не помешал посадке в Лондонском аэропорту. Не поддавшись уговорам таксиста, Энджелл поехал автобусом и около двенадцати получил чемодан на аэровокзале. Тут ему все-таки пришлось взять такси, доставившее его домой, на Кадоган-Мьюз. Дав шоферу шесть пенсов на чай, Энджелл вынул ключ и отпер дверь.

К одиннадцати Перл обычно уже спала, и совсем не к чему будить ее, чтобы сообщить о своем приезде. Он представил себе ее изумление, когда она утром зайдет к нему в спальню. Его раздражение против нее почти улеглось, и он даже предвкушал утреннюю встречу. Но его беспокоили важные бумаги, лежавшие в портфеле. Жаль, что он взял их с собой, к ним не следовало даже прикасаться. Однако случай исключительный, и это до некоторой степени оправдывает нарушение правил. Завтра он от них избавится. Завтра бумаги будут у Холлиса.

К тому же завтра утром он, как условлено, отправится к Кристи и сам даст заявку на Каналетто. Он вновь ощутил всю прелесть жизни в своем теплом и уютном доме, на цыпочках прошел в гостиную и зажег свет. Прекрасные, принадлежавшие ему вещи обступили его со всех сторон. Недавно он перевесил картины — безошибочный способ открыть в них новые достоинства — и принялся разглядывать их одну за другой. А теперь он сможет прибавить к ним еще и новые. Новые, купленные на прибыль от сделки с Воспером. Он не чувствовал усталости — было всего половина первого, послеобеденный сон его освежил. Снова мелькнула мысль, какое это чудо, современный реактивный самолет, вмиг перенесший его из Швейцарии в Лондон.

Его, как обычно, мучил голод. В Женеве он поужинал в гостинице — за счет компании «Земельные капиталовложения» — и съел бутерброды в самолете. Но при теперешней ограниченной диете этого было явно недостаточно. Он вспомнил, что вчера вечером ел дома хороший сыр, — ломтик горгонзолы на тонком, смазанном маслом горячем тосте был бы сейчас весьма кстати. И к этому бутылка прохладного, но не холодного пива. И последний номер «Знатока», который он еще не перелистывал. Что может быть приятнее подобного потворства слабостям? Нет, он искренне рад, что вернулся домой. Он включил электрический камин, надел домашние туфли и прошел на кухню. Надо думать, Перл не положила сыр в холодильник. Теперь-то она не допустит подобной ошибки. Холодильник, как он любил повторять, был одним из зол цивилизации. Холодильник мог почти бесконечно сохранять припасы и тем самым еще больше развращал ленивых хозяек; сохраняя продукты, он одновременно лишал их питательности и вкуса.

Он не сразу заметил куртку. Из коричневой кожи на «молнии» и с двумя карманами, тоже на «молнии». Куртка была короткой, небольшого размера, и сначала он принял ее за какой-то передник. Затем решил, что это старое платье Перл, которого он раньше не видел. Затем пришел к выводу, что ошибается.

Он взял куртку в руки, у нее был чужой запах. Она пахла чем-то мужским, неопределенным — сигаретами, пивом, бензином, ментолом или чем-то подобным. Ни одним запахом, а целой смесью. Энджелл почувствовал, что у него сводит желудок, но не от голода. Он уронил куртку на стул и обвел взглядом кухню. Ничего больше.

В раковине два стакана, ножи, вилки, тарелки, слишком много тарелок. Отчего она их не помыла? Сыр действительно лежал на мраморной доске, прикрытый салфеткой. Он вернулся к куртке и открыл карманы. В первом он обнаружил грязный платок, маленький кусок бинта, две спички и пачку жевательной резинки. Во втором лежали две булавки и мятый конверт с какими-то денежными расчетами на обороте. Конверт оказался пуст, но со штампом «Белл и Кроулон, рецепт». На конверте было написано: «Для леди Воспер».

Он вернулся к сыру, отрезал себе кусок и съел его с крекером. Его тут же затошнило. Открыл бутылку пива и выпил половину. Затем снова прошел в гостиную, пододвинул кресло к огню, сел и развернул журнал. Через десять минут, не прочтя ни строчки, он аккуратно положил журнал на книжную полку, выключил сначала камин, а затем свет и на цыпочках направился в спальню.

В спальне на кровати он нашел свернутую пижаму, которую переменил в воскресенье, а рядом на ночном столике книгу «Мемуары торговца произведениями искусства», которую читал, а в ней вместо закладки — счет партии в бридж, где он выиграл «большой шлем» в бубнах. Над кроватью висела картина, перекочевавшая снизу, из гостиной. Рядом с картиной…

Он подошел к зеркалу, ослабил галстук, но не развязал его. Дверь, ведущая в спальню Перл, была закрыта. Тут не было ничего подозрительного, обычно они спали, притворив дверь. Но, когда он включал лампу, ему показалось, что из-под двери Перл виднеется полоска света. Теперь, со включенной лампой, он сомневался, не померещилось ли ему.

Он вынул связку ключей, подошел к сейфу, открыл его и спрятал внутрь портфель с бумагами Воспера. Какой-то предмет в глубине сейфа привлек его внимание, но он не стал всматриваться, закрыл сейф, запер его и ключ оставил в замке. Сел на кровать, сбросил с ног домашние туфли. И тут у него началось сильное сердцебиение, куда более неприятное, чем после любовных излишеств с Перл. Он медленно откинулся на подушки, нащупал рукой выключатель, погасил лампу. Прошло с минуту, прежде чем глаза его привыкли к темноте, и он удостоверился, что в комнате Перл действительно горит свет. Это не свет, проникающий с улицы через незадернутые занавески. Возможно, она читает в кровати или заснула, позабыв выключить лампу.

Он поднялся и сделал шаг к ее двери. И тут же до мельчайших подробностей припомнил сегодняшний послеобеденный сон, когда ему пригрезилось, что он у Флоры Воспер. Им овладело то же упрямое нежелание сделать хотя бы шаг и то же чувство безысходной обреченности, толкавшее его вперед.

Дрожь в руках была так сильна, что он удивился бесшумности, с какой повернул ручку. И толкнул дверь.

Перл действительно заснула, но не забыла потушить свет. Она заснула, забыв выключить электрический камин, и мягкий розовый сумрак заполнил комнату. Пусть недостаточно яркий, но позволяющий без труда разглядеть все детали. Пряди светлых волос разметались по подушке и перемешались с черными волосами молодого мужчины, спавшего рядом. Одна ее рука была откинута в сторону, а груди почти обнажены. Мужчина лежал, повернувшись к ней лицом, и можно было догадаться, что его рука лежит на ее теле. Их дыхание было едва слышным. Они уснули, явно усталые после любви.

Энджелл не в силах был сдвинуться с места, ему казалось, что он останется тут до их пробуждения, обратившись в некий сталагмит ужаса, ненависти и страшного потрясения. Но по прошествии нескольких минут, показавшихся ему вечностью, он попятился назад, затворил за собой дверь и осторожно отпустил ручку.

В его спальне было темно, но слабый свет проникал снаружи, и он беспрепятственно добрался до туалетного столика. Там он зажег лампу и в зеркале увидел отражение тучного, растрепанного пожилого человека с посеревшим лицом, в котором он с трудом признал самого себя. Он попытался сдерживать дыхание, опасаясь разбудить спящих в соседней комнате. Опустившись на стул, он обхватил голову руками.

Так он просидел еще какое-то время; шум заводимого мотора нарушил тишину улицы, потом он услыхал, как машина тронулась, и вскоре звук замер вдали. Энджелл встал, подошел к сейфу, открыл его — у него по-прежнему дрожали руки. Он вытащил тот предмет, который заметил в первый раз, — Смит и Вессон сорок пятого калибра, найденный им в Мерса-Матрух более четверти века назад. Тогда же он нашел и две пачки патронов в серой фабричной бумажной упаковке, которые тоже сохранил. Дрожащими пальцами он разорвал один из пакетов, открыл барабан и вложил в гнезда шесть патронов. Затем вытащил из дула кусок промасленной тряпки и поставил револьвер на предохранитель.

И тут он увидел свое отражение в другом зеркале — прекрасном зеркале наполеоновской эпохи в замысловатой раме, украшенной наверху позолоченными орлами. Он увидел себя и понял, что все его действия были никак не согласованы с реальностью. Своего рода безнадежной попыткой сохранить хотя бы остатки достоинства, как происходит с человеком, разбившим драгоценную вазу, который берется собирать осколки, теша себя иллюзией, будто расколотую вещь можно склеить. Ведь он-то наверняка знал, что ему не хватит мужества направить револьвер — даже если он и не заржавел — ни против них, ни против себя. Уж во всяком случае — против себя. Помимо разъедающей горечи измены, главное, что он испытывал в данный момент, был страх, страх, что Годфри проснется и обнаружит его присутствие. Он знал, что профессиональный боксер Годфри, с голыми руками, был во сто раз опаснее его, Энджелла, размахивающего старым револьвером.

Кроме того, полученное им воспитание не позволяло сделать опрометчивый шаг и оправдывало его малодушие. Прежде всего необходимо время, нужно все обдумать, взвесить последствия обнаруженного и решить, какие дальше предпринять шаги.

Он осторожно завернул револьвер в тряпку и спрятал назад в сейф, вытащил оттуда портфель, запер сейф и положил ключи в карман. Затем оглядел комнату. Никаких следов его пребывания, за исключением домашних туфель у кровати. Он поднял их и на цыпочках направился к двери, выключил свет и осторожно спустился по лестнице. Внизу он взял чемодан, пальто и бесшумно покинул дом.

Он провел ночь в гостинице Кадоган. Примерно около пяти заснул беспокойным сном, но к восьми уже бодрствовал. Он позвонил, чтобы ему подали завтрак и газету, но обнаружил, что читать не может. Он съел завтрак — яичницу из двух яиц с четырьмя кусочками бекона, четыре тоста с апельсиновым вареньем и кофе со сливками. Временами все его огромное тело сотрясалось от приступов бешеного гнева, но всякий раз дело оканчивалось ничем; он был горой, не способной родить даже мышь. Даже плакать он не мог. Слезы, как кровопускание, могли бы облегчить его страдания, но их не было.

Несколько раз он садился на постели и проклинал: проклинал Перл и ее прекрасное греховное тело и страстно молил, чтобы оно сгнило, как сгнило тело Анны. Иногда он посылал проклятия и в адрес Маленького Божка. Ему казалось, что он стал жертвой обширного заговора. Перл и Годфри определенно знали друг друга и раньше; возможно, они даже между собой решили, что Перл должна согласиться на брак с ним, чтобы его ограбить. Нечего сомневаться, что большая часть тех пяти тысяч уже перекочевала в карманы Годфри. Нечего сомневаться, что за ними последуют и драгоценности, которые его вынудили купить, если только они сумеют овладеть ими. Нечего сомневаться и в том, что Перл надеялась обвести его вокруг пальца и выудить у него в конце концов крупные суммы денег. Не вернись он внезапно из Швейцарии, этот чудовищный заговор зрел бы годами. Возможно, в нем участвовал даже ее жадный, ненасытный отец.

Как было бы прекрасно, если бы вчера у него хватило мужества осуществить свои намерения и застрелить их обоих на ложе разврата. «Crime Passionnel» — «преступление в состоянии невменяемости». Видный стряпчий совершает убийство, защищая свою честь. Во Франции он мог рассчитывать на сочувствие, но английский судья рассмотрит дело без эмоций и снисхождения. И, несмотря на смягчающие вину обстоятельства, ему, Уилфреду Энджеллу, бакалавру юридических наук Лондонского университета, возможно, придется провести в тюрьме целые годы. Лучше уж воздержаться. Лучше действовать не торопясь. Лучше проявить осмотрительность. (Не стоит забывать также, что у него нет разрешения на оружие. Он не мог расстаться с револьвером, этим воспоминанием о прежней, героической жизни. Но заставить себя потратиться и получить разрешение он также не мог.)

Медленно, неуверенно, словно человек, оправляющийся после тяжелой болезни, он встал, умылся и побрился. Случись это предательство четыре месяца назад, оно не причинило бы ему такой сильной боли. Но в августе он допустил серьезнейшую ошибку, полюбив свою жену. Это было не просто оскорбленное самолюбие: это был нож в спину.

Он оделся, сложил чемодан, спустился вниз и уплатил по счету. Сегодня днем ему, наконец, придется возвратиться домой, и он не знал, сумеет ли спрятать от Перл свою боль, да и стоит ли вообще ее прятать. Гнев клокотал в нем, словно лава в извергающемся вулкане. Пусть он не смеет бросить вызов Годфри Брауну, но он может бросить вызов ей, может ударить ее, избить, исхлестать ремнем ее обнаженное тело.

Но гнев сменился глубокой горечью, и он понял, что, соверши он любой из тех поступков, она от него уйдет и никогда не вернется. А при всей ненависти к ней, он вовсе не хотел предоставлять ей свободу. Если уж мстить, то женщине, которая остается в его власти. Поэтому развод тоже не был желательным выходом. Развод недостаточно наказывал ее. А его бы заклеймили как рогоносца. Знакомые станут посмеиваться между собой и говорить: «Бедняжка Уилфред, чего же он ожидал?»

Он вызвал посыльного и, когда тот пришел, передал ему договор и соглашения для немедленной доставки в контору «Холлис и Холлис». Затем оставил чемодан в гостинице и направился через Кадоган-сквер к Гайд-Парк Корнер. Прежде всего следует как-то распланировать день. Симон Порчугал вернется домой около четырех. Может, ему тоже следует возвратиться домой: если Перл достаточно пришла в себя после ночного прелюбодейства, она сейчас у Кристи и следит за ходом аукциона. Но он не осмеливался рисковать. Он боялся встретиться с нею, пока не решил, как ему поступить.

Он дошел до Гайд-Парк Корнер и оттуда до Грин-Парка.

День для ноября выдался мягкий, теплый, с проблесками солнца. Сморщенные побуревшие листья шуршали у него под ногами. Шелли называл осенние листья «пестрым вихрем всех оттенков гнили»… Но это люди были гнилью, отвратительно похотливые, безмерно развратные, ничтожная чернь, низкая и отталкивающе-лживая в своей подлости. Картины, одна ужаснее другой, мелькали у него перед глазами: ловкий, пронырливый Годфри Браун, почти карлик, сжимающий в объятиях прекрасное, белое, величавое тело Перл. Огромный червь, паук. Гигантский серый паук. В том сне было поистине нечто пророческое.

Он присел на скамейку. На другом конце нянька следила за двумя мальчуганами. А те с пронзительными криками носились взад-вперед. Издалека доносился неясный шум города. «Но я сражен…», я «пойман и в плену…»

Просидев с час, он совсем промерз, поднялся и по Брук-стрит дошел до Клэриджа, где в парикмахерской постригся и сделал маникюр. Но страдальческое лицо, отражавшееся в зеркале, никак не способствовало поднятию его духа, а нежные пальцы маникюрши, массировавшие и втиравшие крем в его руки, невыносимо напоминали Перл.

Потом он отправился в клуб, до обеда было далеко, и комнаты пустовали. Бар был открыт, и он заказал себе порцию чистого виски, а затем в библиотеке стал читать газеты. Бесконечно долго рассматривал альбом репродукций картин, поступающих на аукцион нью-йоркской фирмы «Парк-Бернет». Смотрел, но ничего не видел.

Время шло, и после трезвого размышления он счел свои прежние заключения ошибочными. Существование первоначального заговора казалось маловероятным. Несмотря на весьма ограниченный личный опыт по части женской анатомии, он знал, что Перл не обманула его, сказав, что он был у нее первым мужчиной. Больше того, он точно знал, что она оставалась «virgo intacta»[20] и после первых трех-четырех его попыток. Они оба были новичками, в равной мере неискушенными в любви.

Возможно, существовал менее широкий заговор, и Годфри согласился на их брак в целях дальнейшей выгоды, но если отбросить в сторону ревность, то эта теория тоже не выдерживала критики. Первоначальное отношение Перл к Годфри говорило о ее явной к нему неприязни. Возможно, напускной, но если между ними существовал сговор, то с какой стати ей было признаваться в их прежнем знакомстве?

Нет, все наводило на мысль о том, что этот низкий и вульгарный обман был недавнего происхождения, и все — или почти все — говорило за то, что виноват был Годфри, а не Перл. Энджелл даже решил, что знает, с каких пор это началось — совсем недавно, с тех пор, как Перл к нему переменилась.

Прозвучал обеденный гонг, и он поспешил в столовую, опередив всех остальных. Не чувствуя себя расположенным к беседе, он попросил отдельный столик и занялся изучением меню. Подошла официантка. Он не удостоил ее взглядом, а продолжал раздраженно созерцать карту. Бульон, палтус «кольбери», свежее яблоко, стакан белого вина. Вот все, что он мог себе позволить.

Но почему? Почему? Какое это теперь имеет значение?

— Есть свежие устрицы, сэр, — с надеждой начала официантка. — И авокадо неплох. И филе. Или, если хотите…

— Устрицы, — сказал Энджелл. — Да, подайте мне устриц. Для начала дюжины две.

— Две дюжины, сэр? Хорошо, сэр.

— А к ним бутылку «Пулиньи Монтраше». Шестьдесят четвертого года.

Принесли устрицы, и он стал неторопливо поглощать их, наблюдая, как члены клуба постепенно заполняют столовую и рассаживаются вокруг больших столов. С многими из них он был знаком, но, когда они проходили мимо, он смотрел в сторону. Устрицы оказались отличные. Вино могло быть чуточку похолоднее. Подошла официантка убрать пустую тарелку.

— Еще две дюжины, — заказал он.

— Еще две дюжины, сэр?

— Да. Разве это еда?

— Вы правы, сэр. Я сейчас принесу.

Виноват во всем Годфри. Теперь все встало на свои места. Ну и типчик: изворотливый, вкрадчивый, сексуальный, с его прекрасными волосами и гладкой смуглой кожей, привлекательный, несмотря на его наглую, вульгарную улыбку и откровенное нахальство, одним словом, обладающий всеми теми качествами, которые могут пробудить самые низменные инстинкты у такой заурядной, плохо воспитанной и неразборчивой женщины, как Перл. Даже у такой, видавшей виды, как Флора Воспер; но та, возможно, просто пресытившаяся увядающая куртизанка, жаждущая острых ощущений. Кто знает, может, Перл сначала пыталась сопротивляться. Кто знает, может, в ней и теплилась искра верности.

Он доедал последние устрицы, когда некто по имени Чипстед сел за его стол.

— Здравствуйте, Уилфред, не возражаете? Вы показались мне очень одиноким.

— Неужели? — Энджелл посмотрел на него неприязненным взглядом. — Я совсем не чувствую себя одиноким.

Чипстед был бухгалтером, неплохо нажившимся на слиянии некоторых фирм и компаний и теперь проводившим больше времени в клубе, чем у себя в конторе. Он воображал себя коллекционером произведений искусства и знатоком вин, но Уилфред был низкого мнения о нем.

— Значит, вы сегодня купили Каналетто. Наверное, торжествуете победу? Как устрицы? Хорошие?

— Весьма. Официантка!

— Слушаю вас, сэр.

— Что же вы меня бросили! Пожалуйста, четыре котлеты, хорошо поджаренных, а к ним три печеные картофелины в мундире и цветную капусту. Двойную порцию цветной капусты. А пока все это готовится, принесите-ка мне еще дюжину устриц. И пришлите официантку, чтобы заказать вино.

— Да, сэр.

Когда официантка записала и заказ Чипстеда, тот сказал:

— Наверное, цену занизили, потому что сомневались, подлинник ли это.

— Что?

— Я говорю о Каналетто. Насколько я понимаю, вы приняли его за подлинник?

— Именно так.

— Что ж, мое мнение таково, что вы заплатили серединка на половинку. Если это подлинник, то вы здорово выиграли. Если копия, пусть даже современная, вы переплатили в три раза больше.

Энджелл докончил бутылку «Пулиньи» и заказал бутылку «Шеваль Блан» 1961 года. Она стоила чудовищно дорого, но какое это имело значение?

— Насколько я понимаю, рынок в настоящий момент наводнен подделками, — продолжал Чипстед и, когда Энджелл не ответил, повторил: — Этот Каналетто не подделка.

— Согласен. По крайней мере, не откровенная подделка. Я говорю об откровенных подделках. Обо всех этих Пикассо, Шагалах и прочем. Прямо страшно что-нибудь покупать.

Энджелл отправил в рот шестидесятую по счету устрицу, а вскоре появились и заказанные котлеты.

— Просто удивительно, — продолжал Чипстед, — сколько в наши дни приходится платить за всякий старый хлам, если он настоящий. Когда в тридцатые годы скончалась моя бабушка, после нее осталась куча всяких посредственных картин викторианского периода, по меньшей мере, штук тридцать, и мы их оптом продали торговцу. Сомневаюсь в том, что мы выручали за каждую больше чем по пятерке.

Энджелл разрезал пополам картофелины, положил внутрь масло, посолил и поперчил. Пар обжигал ему пальцы. Винить нужно одного Годфри. Стоит лишь проследить, как изменилась его манера держаться. Сначала покорный, вежливый, услужливый, затем постепенная перемена, насмешливый, дерзкий блеск в глазах, никакого «да, сэр», «нет, сэр», визиты в его отсутствие; затем, когда Энджелл позвонил ему в последний раз, пренебрежение, почти наглость в голосе. Почти наглость и торжество. Торжество, которое невозможно стерпеть.

— Мы выручили за каждую не больше чем по пятерке, одни рамы, наверное, стоили дороже. А в наше время, хотя вряд ли кто из тех художников стал известным, но, думаю, на аукционе каждая из них пошла бы, по крайней мере, за сто, а то и за двести гиней. Вот так-то.

Энджелл рыгнул, прикрывшись рукой, и снова принялся за еду. Он чувствовал себя несчастным, обиженным, терзаемым ревностью и бешенством; он мысленно рисовал себе грубо непристойные сцены, подобные тем открыткам, что из-под полы продают на Монмартре; эти сцены преследовали его и не давали ни минуты покоя; однако процесс еды и питья в какой-то степени смягчил ужасную игру воображения. Каждый новый глоток делал его менее восприимчивым к страданию, словно компресс, утишающий боль. Голод и пустота в желудке, постоянно ощущаемые им в последнее время, еще усиливали это чувство умиротворения. Каждый глоток вина углублял наркоз.

В клубе готовили великолепный хлебный пудинг, сочный, нежный, с обилием изюма, и после котлет он заказал порцию пудинга. И по мере того как жилет становился теснее и процесс насыщения приближался к концу, он ощущал, как исчезает враждебность к навязчивому, назойливому человеку, сидящему напротив, который вот уже минут десять как погрузился в испуганное молчание. Энджелл понемногу заговорил сам, и они вместе встали из-за стола и вместе провели время внизу за кофе, брэнди и сигарами. Когда они распрощались, было уже 3.30, и, хотя Энджелл по-прежнему был очень несчастлив, он был менее несчастлив, чем прежде. Он был сердит, и ему хотелось спать. У клуба стояло такси, он его подозвал и через несколько минут уже расплачивался у дверей своего дома.

— Кто там? — крикнула Перл из кухни, когда он вошел. — Это вы, Уилфред? Все благополучно?

— Да, спасибо. Все благополучно.

Она вышла навстречу, спокойная, красивая и абсолютно не изменившаяся. Положила ему руки на плечи и поцеловала в щеку. Мягкие губы. Запах духов. Лживые губы. Низкая обманщица.

— А ну-ка угадайте!

— Что?

— Он ваш!

— Кто — Каналетто?

— Да. Он достался вам за четыре тысячи сто гиней. Это ведь куда меньше той суммы, что вы готовы были заплатить?

— Той, что готов был заплатить сэр Фрэнсис.

— Все закончилось очень быстро. Я еще могла уследить за торгами. И вдруг тишина, и аукционист ударил молоточком и объявил: «Продана за четыре тысячи сто гиней мистеру Энджеллу». Вот и все.

— Прекрасно.

— Вы хорошо съездили? Успешно?

— Весьма успешно, спасибо.

— На этот раз обошлось без тумана? И вас не отправили в Цюрих?

— Нет, не отправили. — Энджелл поднес руку ко рту и икнул.

Теперь при встрече, ни он, ни она не показывали своего смущения. Хранимая каждым тайна не отражалась на их лицах. Маску было носить не труднее, чем новое платье.

— Вы выглядите усталым, Уилфред.

— Я действительно немного устал. На новом месте плохо спится.

— Вы пойдете в контору? Или хотите, я приготовлю чай?

— Я поел. В самолете поел. — Он снял шляпу и пальто. — Мне, пожалуй, следует отдохнуть.

— Несомненно, — согласилась она. — Похоже, что вам надо отдохнуть. Даже обязательно.

Флора Воспер спросила:

— Ты купил себе новый халат?

— Угу, — ответил Годфри. — Такой, как вы мне посоветовали. С именем и всем прочим.

— Ну и халат был на тебе в Альберт-Холле! Слишком яркий, кричащий.

— Тот вы мне тоже купили.

— Чепуха. Наверное, ты сам купил на мои деньги.

— Наверное. Во всяком случае, этот классом повыше. Пожалуй, мне пора идти.

— Проклятая жизнь. Я болею и, наверное, так и не увижу своего малыша на ринге.

— Будь вы здоровы, леди В., все равно вам этого не видать. Я же вам говорил. Это только для петушков.

— Что ж, мне остается телевизор. Почему, дьявол их побери, они не показывают матч по телевидению? Ты собрал свои вещи?

— Сумка уже в прихожей. Кажется, я ничего не забыл. Полотенца, бандаж, тренировочный шлем, тапочки для душа. У меня всего одна капа, но мне больше и не требуется.

— Хочешь, возьми у меня одеколон. Фредди Тисдейл прислал мне громадную бутыль, когда я была в клинике. Не знаю, зачем, я никогда им не пользуюсь.

— Спасибо, у меня есть.

— Возьми брэнда.

— Нет, оно мне никогда не требуется.

— Твой противник тяжелее тебя, Годфри?

Годфри вздохнул, но терпеливо объяснил:

— На три фунта на контрольном взвешивании, только и всего. Но для него это не козырь, я же вам говорил, ему придется их согнать, чтобы войти в норму. У меня: восемь стоунов и десять фунтов, это куда лучше. Не о чем беспокоиться. Ну, мне пора.

— Какой он, этот Гудфеллоу? Ты его видел?

— Мельком. Ничего особенного. Выше меня. Короткие волосы. Маленькие глаза. Не слишком ладно скроен. Неплохая мускулатура.

— В газете пишут, что он не знал ни одного поражения.

— Что ж, когда-нибудь узнает. К тому же он провел всего десять профессиональных боев.

— Смотри, как бы он не попортил твою красивую мордашку. Обидно будет, особенно теперь. Мне, наверное, уже не долго ею любоваться.

— Бросьте эти разговоры, слышите. А то еще накаркаете беду перед боем.

— Значит, со мной тебе одна беда?

— А вы как думали? Поэтому я за вас и держусь.

— Поцелуй меня на прощанье.

— Будь у меня время, я бы этим не ограничился.

Он поцеловал ее. Она на секунду задержала его лицо.

— От меня пахнет?

— Чем? Что еще за выдумки?

— От больных часто пахнет. В старые времена врачи определяли таким образом болезнь. Ты мне скажешь, если от меня начнет пахнуть?

Он высвободился из ее рук.

— Кошмарная старушенция, — сказал он. — Сил нет. Ложитесь и лежите спокойно. Думайте о Маленьком Божке, который там, на ринге, защищает свою жизнь и честь.

— Одним словом, Гудфеллоу, — не жди пощады.

Он усмехнулся и похлопал ее по щеке.

— Точно. Вы попали в самую точку, ваше высочество. А теперь пока.

Он поймал такси и вскоре был на Пикадилли. Не приходилось и сравнивать этот бой со встречами в Бетнал-Грин или даже в Альберт-Холле. Толстые пушистые ковры от стены до стены, разодетые важные официанты, запах кушаний и сигар, звон посуды, непривычная для бокса роскошная обстановка; оглядываясь по сторонам, Годфри прошел на четвертый этаж: повсюду висели люстры, даже в раздевалках. Дело тут явно было поставлено на широкую ногу, вся эта вшивая публика выряжалась, как на бал, и принималась за шикарный обед с вином и прочим; а затем, когда они нажирались, все шли в зал с рингом, рассаживались вокруг, смотрели бокс и одновременно накачивались до потери сознания.

Однако все это произвело на него впечатление, как, по-видимому, и на других боксеров и тренеров, и в раздевалках не стоял обычный шум. Может, тут поменьше зрителей, чем в Альберт-Холле или даже в Мэнор-Плейс Батс, но публика особая, избранная, знаменитости, всякие там телевизионные звезды и прочие типчики. Сам Годфри не знал, что такое нервы, но видел, что Гудфеллоу чуточку волнуется, и счел это добрым знаком.

Злило только то, что они с Гудфеллоу шли вторым номером, а значит, их бой не считался достаточно важным, отчего наверняка половина зрителей еще не рассядется по местам. А он-то думал, что после успеха в Альберт-Холле он заслужил лучшего отношения. Следующие пары ничуть не превосходили их по своим данным.

Не обошлось и без Пэта Принца, щурившегося на Годфри из-под тяжелых век и нашептывающего последние наставления. Подошло время раздеваться, надевать трусы, бинтовать руки. И вот уже вернулась первая пара, и Годфри пробирался к рингу через душный дымный зал с множеством люстр, заполненный мужчинами в черных смокингах и черных бабочках, лез наверх, хватаясь за канаты, откашливаясь, — от сигарного дыма у него запершило в горле, рефери уже спешил к нему навстречу, и через минуту их должны были объявить; но до этого он успел заметить необычную тишину зала, позвякивание стаканов, завесу дыма и напряженное внимание присутствующих. Нельзя было пожаловаться, что не все заняли свои места.

Даже Энджелл и тот был на месте. Для чего ему потребовалось срочно предпринять некоторые шаги, но, когда Энджеллу чего-нибудь сильно хотелось, он знал, с какой стороны браться за дело.

Он явился по приглашению мистера Баркли Нейлла, владельца треста ресторанов. В прошлом году контора «Кэри, Энджелл и Кингстон» представляла Нейлла в тяжбе по поводу возобновления договора об аренде помещения на Сент-Мартинз Лейн. Мистер Уилфред Энджелл, гость мистера Баркли Нейлла, избравший себе новое хобби, наблюдающий за рождением новых талантов в боксерском мире Великобритании.

Человек двести мужчин в смокингах принимали участие в обеде на шестом этаже — весьма скромной, по мнению Энджелла, трапезе: четыре блюда, способные насытить на час или два, запиваемые посредственным «Шабли» и «Шатонэф», плюс шумный банальный разговор. У мистера Нейлла был стол на восемь человек, и Энджелл счел всех гостей ничем не примечательными и чересчур неопрятными. Он отказался участвовать в лотерее по десять шиллингов за билет, ибо вряд ли мог предугадать исход какого-либо боя.

Наконец все поднялись из-за стола и спустились на два этажа ниже, в зал, столь же пышно отделанный, с установленным посередине рингом, где должен был состояться матч. Для гостей мистера Баркли Нейлла были зарезервированы места у самого ринга. Во время первого боя официант тихонько поставил на стол рядом с Энджеллом полбутылки виски, содовую и лед, и Энджелл налил себе почти неразбавленного виски.

Это был первый боксерский матч, на котором когда-либо присутствовал Энджелл, и, подобно жене, побывавшей раньше него, он явился сюда посмотреть на Маленького Божка. Ревность, от которой он ощущал постоянную гложущую боль в желудке, не давала ему полностью насладиться чувством высокомерного презрения — презрения интеллектуальной личности к существам, предающимся столь примитивным и грубым развлечениям. Взрослые, серьезные люди, обладающие, по-видимому, воспитанием, облачались в смокинги, предавались чревоугодию и возлияниям и затем, наполнив желудки и раскурив сигары, наблюдали за нелепыми состязаниями, где молодые люди пытались, пуская в ход кулаки, избить друг друга до крови. Это был узаконенный властями петушиный бой двадцатого века на так называемой цивилизованной основе. Проявление тех же низменных инстинктов, что и хулиганские выходки в школе, грубые университетские шуточки, охота на лисиц, стрельба по уткам, прирожденное стремление причинять боль или наблюдать, как ее причиняют, звериная сущность человека, жестокость молодежи, но облеченная в пристойную форму, чему немало способствовали солидность и роскошь обстановки.

Несколько минут для размышлений. Несколько свободных минут, чтобы насладиться своим презрением к низкопробному спектаклю, который, начавшись, целиком захватит его. Питер Гудфеллоу, Уолсолл. Годфри Воспер, Кенсингтон. Два низкорослых человека влезают на ринг. Вот он, Годфри, посмотри на него внимательно. Сначала его заслонили секунданты, но вот он сбросил халат и вышел на середину. Весьма элегантен. Яркие алые трусы, алые носки и такие же боксерки. Настоящий денди. (Интересно, на чьи деньги?) Рефери что-то говорит, и они расходятся по своим углам. Гонг.

В первом раунде один Маленький Божок трудился изо всех сил. Его противник только и делал, что отступал, уходил в сторону, передвигался по рингу, заботясь скорее о том, чтобы избежать неприятностей, чем захватить инициативу. Гудфеллоу был повыше ростом, немного сутуловат и с низкой стойкой. По сравнению с ним маленький Годфри был отлично сложен для своего роста, мускулистый, но легкий в движениях, с хорошо развитым чувством равновесия, быстрый, как молния, и очень привлекательный на вид.

Теперь, видя его почти обнаженным, Энджелл больше прежнего осознал его неотразимость для женщин; можно представить, что он неотразим и для некоторого сорта мужчин. Энджелл ощущал эту неотразимость, в которой для него содержалось и нечто отталкивающее. На ринге Маленький Божок выглядел почти красавцем, но в его природном изяществе и умении держаться, по мнению Энджелла, таилось нечто зловещее. Будь Энджелл человеком верующим, сейчас бы самое время помолиться за противника Годфри.

В конце второго раунда он с удивлением услыхал, как Нейлл сказал одному из соседей:

— А Гудфеллоу пока здорово впереди.

— Почему вы так думаете? — спросил Энджелл, жадно допивая виски. — Какие у вас основания? Мне кажется, тот, второй, Воспер, все время атакует.

— Верно. Только без толку. Вы невнимательны. Этот маленький Воспер так и лезет вперед и держит инициативу, да только большей частью его удары не находят цель. Его противник наносит встречные всего раз десять за раунд, но всякий раз набирает очки. Он далеко его обогнал.

Пэт Принц выразил Годфри то же мнение.

— Бей его, — уговаривал он. — Заставь его нападать. А если уж преследуешь, так входи в ближний бой. На дистанции ты проигрываешь.

— Ладно, ладно, — отозвался Годфри, когда Принц перед самым гонгом вложил ему в рот капу.

Он не хуже других понимал, что избранная им тактика на руку Гудфеллоу. Что Гудфеллоу отличный боксер. Боксируя против него, Годфри чаще обычного бил по воздуху. Стоило Гудфеллоу отодвинуться на полдюйма, и удар шел мимо. Его неуклюжая работа ног была обманчивой. Как и его манера низко держать перчатки, вроде бы случайная, но тоже обманчивая. Иногда можно было подумать, что он просто тянет время. Словно танцует твист. А сам внимательно следит за противником и чуть что наносит прямой левой, от которого голова Годфри, кажется, готова оторваться от шеи. Хочешь не хочешь — разозлишься. Только с таким типом не стоит выходить из себя. Тут следует отвечать хитростью на хитрость.

Гудфеллоу в углу. С молниеносностью змеи Годфри послал два легких удара левой и сокрушительный правой. И ни один не дошел до Гудфеллоу. Он уклонился, почти не поднимая перчаток, и затем ловко ускользнул на середину ринга. Словно нарушая обет молчания, зрители захлопали.

— Прошу вас, господа, — с упреком произнес голос в микрофон.

Годфри преследовал точно бык, которого раздразнили красной тряпкой. Частично уйдя от встречного, который пришелся ему по скуле, он вспомнил слова Принца: «Если уж преследуешь, так входи в ближний бой». Он дважды сделал финт левой, принял встречный на темя, а затем атаковал левой, правой, левой по корпусу. Только один из ударов пробил низкую защиту, но он услыхал, как охнул противник, и догадался, что обнаружил его слабое место. Обругал себя, что не заметил этого слабого места раньше. Гудфеллоу, со своим умением рассчитывать время и чувством равновесия, не заботился прикрывать голову. Его низкая защита была не случайной, а намеренно низкой, чтобы прикрыть длинную, худую грудную клетку.

К концу этого раунда Годфри понял, что у него столько же шансов победить Гудфеллоу по очкам, как быть избранным в парламент. Так что теперь все решало время. Время и выносливость. Если он сумеет измотать Гудфеллоу в трех следующих раундах, без конца яростно атакуя по корпусу, то, может быть, добьется нокаута в восьмом. Но это будет нелегко, потому что именно он нападал и расходовал энергию; а Гудфеллоу распределял силы; Годфри почувствовал, как стали тяжелеть перчатки; он был не в той форме, что нужно. Слишком много бодрствования у кровати больной, слишком много свиданий с Перл.

— Этот раунд прошел неплохо, малыш, — похвалил Пэт Принц, подавая ему бутылку, чтобы выполоскать рот. — Бей его. Заставь его поработать.

Пятый раунд вначале ничем не отличался от четвертого. Обманные удары в голову не заставили Гудфеллоу поднять перчатки. Его можно было вынудить поднять перчатки, только вызвав на контрудар. Но если ты вызывал его на контрудар, он почти наверняка попадал в цель. В том-то и состояла беда: ты обменивался ударами и в целом вроде бы набирал очки, но потерял зазря четыре раунда и энергию четырех раундов.

— Что ж, признаю, этот ваш боксер задиристый петушок, — сказал Баркли Нейлл. — Он все время в движении, все время напирает.

— Какой он мой, — отрезал Энджелл, вытирая лоб. В зале было очень жарко. — Гудфеллоу заслуживает победы.

— А, — воскликнул Нейлл. — Гудфеллоу нарвался! Точно. Точно нарвался! Вы только посмотрите. Ваш паренек хитер как дьявол.

Гудфеллоу попался, потому что Годфри наконец-то удалось пробить его защиту и нанести ему два удара в солнечное сплетение. Гонг прозвучал вовремя. У Годфри рот был в крови и рассечена бровь, но это были пустяки в сравнении с тем, что Гудфеллоу хватал воздух и никак не мог восстановить дыхание.

— Нажимай, — уговаривал Принц. — Преследуй, но следи за его левой. Он левой набирает очки, и она все еще опасна.

Весь шестой раунд был целиком за Гудфеллоу. Ослабленный ударами левой по корпусу, он боксировал на отходах все три минуты, но упорно набирал очки контрударами, короткими решительными тычками без навала корпуса, но каждый из которых заработал бы очки у любого судьи. Это был красивый бокс, а Годфри посылал удар за ударом, но все они только гладили кожу противника. Впервые в жизни перчатки Годфри, казалось, налились свинцом. После раунда он сидел, откинувшись назад, закрыв глаза, делая медленные, глубокие вдохи. У него было шестьдесят секунд, чтобы прийти в себя. Он полностью расслабился, не обращая внимания на шепот Принца. Когда раздался гонг, он открыл глаза, медленно поднялся и, как прежде, начал преследовать Гудфеллоу.

Но если устал он, то устал и его долговязый противник. Эта была борьба искусства с грубой силой, но противники уже выдохлись, и на второй минуте Годфри удалось нанести два удара с навалом. Он заметил остекленевшие глаза Гудфеллоу и полностью выложился в последние шестьдесят секунд, стараясь бить по корпусу, — удары, которые Гудфеллоу удавалось только частично блокировать. Внезапно его озарило, и он увидел, что ошибка Гудфеллоу состоит именно в том, что он неоправданно низко держит перчатки, и Годфри перенес атаку на лицо. Это довершило дело. Удар, второй удар по челюсти, у Гудфеллоу подогнулись колени. Он привалился к канатам, выпрямился, Годфри бросился вперед, готовый к смертоубийству, но рефери преградил ему путь. Рефери поднял руку, отталкивая Годфри назад. Насупившись, Годфри с неохотой прекратил бой. Прозвучал гонг, оповещая о конце седьмого раунда. Но это ведь обман, его лишили заслуженного нокаута. Проклятый рефери…

Проклятый рефери приблизился к нему и поднял кверху руку Годфри. Раздались аплодисменты. Гудфеллоу сидел на табурете, и секундант губкой обтирал ему лицо. Значит, бою конец. Рефери присудил Годфри победу техническим нокаутом. Значит, все в порядке. И все-таки было бы лучше увидеть Гудфеллоу на полу.

— Иди, пожми ему руку! — просвистел ему в ухо Принц.

— Что?

— Вот это был бой так бой, малыш! Иди, пожми ему руку!

И Годфри подошел к Гудфеллоу и с неохотой пожал ему руку.