В начале октября Джуд Дэвис сказал Годфри:

— Спенсер не выступает 10-го, рентген показал перелом кости. Не хочешь ли выступить против Вика Миллера?

— Я готов драться с кем угодно, — ответил Годфри. — Дай мне только возможность.

— Тогда я тебя включаю.

Об этом матче Годфри все было известно. Бой на звание чемпиона в полусреднем весе в Альберт-Холле. Другие участники программы мало кого интересовали, зрителей привлекала основная встреча, а остальные не имели значения — какая-нибудь там мелкота, согласившаяся заполнить программу. Но матч происходил в самом Альберт-Холле, и даже если половина зала и пустовала, потому что главный бой был назначен на девять часов, либо половина зрителей уже покинула зал, потому что главный бой уже кончился, все равно ты выступал перед несколькими тысячами зрителей, и за столами сидели представители прессы, и если ты проявил себя, то мог рассчитывать на широкое паблисити. Миллера Годфри никогда раньше не видел; Миллер был родом из Данди и всего лишь год как стал профессионалом, но все считали его восходящей звездой, и его менеджером был Карл Инглиш, у которого была одна из лучших боксерских команд.

В этот вечер Годфри написал Перл короткую записку: «Десятого во вторник я выступаю в Альберт-Холле. Все благодаря вам. В программе на звание чемпиона. Я в отличной форме. Привет. Маленький Божок». Он прошел пешком до ее дома и сунул записку под дверь.

Перл показала записку Уилфреду.

— Это было адресовано вам, но я по ошибке вскрыла конверт. Очень извиняюсь, дорогой.

Уилфред уставился в записку.

— Маленький Божок. Наверное, он таким себя и воображает, с его броской наружностью и маленьким ростом. Странный молодой человек.

— Мне кажется, он в вас прямо-таки влюблен, — сказала она. — Мы пойдем?

— Куда?

— На этот матч. В Альберт-Холле очень приятно, до него легко добраться.

— Во вторник не могу. Играю в бридж. И кстати, билеты на боксерские матчи весьма дорогие.

— А я думала, вы никогда на них не бывали.

— Не бывал. Но расценки знаю.

— Мне бы как-нибудь хотелось пойти. Для разнообразия.

— Как-нибудь и пойдем, дорогая. Будут и другие случаи.

На следующее утро, строго следуя совету Уилфреда не брать лишний раз такси, Перл прошла пешком в конец Слоун-стрит и доехала оттуда на автобусе до Альберт-Холла. Купив себе билет, она запрятала его поглубже в сумочку, чтобы не выронить.

После женитьбы Уилфред время от времени приглашал гостей на обед — два раза супругов Порчугал, один раз чету Хоун и дважды Уорнера, — но он не приглашал никого на бридж. Однако в тот день он предупредил Перл, что придет вечером с тремя своими клубными знакомыми. Перл раньше с ними не встречалась; один был окружным королевским судьей, другой — торговцем антикварными товарами, фигура в своей области известная, третий — редактор литературного еженедельника. Все они держали себя с ней изысканно вежливо, этакая ненавязчивая учтивость. Все трое ей понравились. Самому молодому из них было шестьдесят.

Она некоторое время наблюдала за партией и отметила, как игра действует на Уилфреда. В бридже особенно ярко выявлялись агрессивные черты его характера: его увлекал этот своего рода поединок, интеллектуальная битва, повышавшая содержание адреналина в крови; в то время как чисто физический риск, который мог бы нарушить удовольствие, отсутствовал, небольшой риск финансового порядка присутствовал, усиливая агонию поражения и придавая особую пикантность победе. Возможно, именно эти качества характера и делали его хорошим адвокатом.

Когда она вышла из гостиной, чтобы принести кофе и сандвичи, она услышала его голос, перекрывающий остальные, это был тот самый голос, которым он привлекал к себе внимание в ресторанах, защищал дела в судах, заставлял гостей умолкать, если хотел поведать им какой-нибудь анекдот. Во время ужина трое джентльменов вновь проявляли к ней изысканную почтительность: но интересно, подумала она, будут ли они столь же благожелательны, обсуждая ее между собой.

После ужина она убрала со стола и помыла посуду, затем ускользнула к себе наверх и легла в постель. Еще не уснув, она услышала, как гости в половине второго ушли.

На следующее утро за завтраком она сказала:

— Вы никогда мне не говорили, что служили в армии.

— Что? — Он оторвался от «Таймс», которую читал. — А я думал, что да. Почему вы спрашиваете?

— Вчера вечером судья Сноу упомянул о том, что вы были в Сахаре.

— Верно. Просто не тот период моей жизни, который вспоминается с удовольствием.

— Разве вы подходили по возрасту?

Он беспокойно замигал глазами.

— Я был как раз призывного возраста. Это прервало мою учебу в университете. Я вам рассказывал.

— Расскажите мне об этом как-нибудь снова. Конечно, трудно…

— Что трудно?

Она подумала, как трудно представить его подтянутым, с юношеской походкой, переносящим все трудности военной жизни.

— Трудно себе представить, какой на самом деле была война. Я ведь еще не родилась тогда. Знаете…

— Конечно, знаю. Даже мне, дорогая, кажется война далеким прошлым, словно все это происходило с кем-то другим.

— Но вам не приходилось участвовать в боях, не так ли?

— Я служил в тыловых войсках в финансовой части. Но война в пустыне была столь переменчивой, что различия такого рода часто стирались. Я порой подвергался немалой опасности. И, разумеется, трудностям не было конца. Есть еще тосты?

— Сейчас принесу. Не хотите ли сухих хлебцев?

Энджелл что-то пробурчал и посмотрел на часы.

— Не беспокойтесь. Я, пожалуй, обойдусь.

Перед матчем Годфри не уделял внимания Флоре, как она и предвидела. Хотя он тренировался почти все лето, ему нужно было держать себя в форме перед боем, который, как бы там ни считала пресыщенная публика, мог оказаться решающим в его карьере. Тренером у Джуда Дэвиса был Пэт Принц, бывший боксер среднего веса лет пятидесяти с лишним, с хриплым голосом и следами мелких швов на лице, как раз под глазами. Годфри вначале игнорировал его, но когда дело дошло до тренировок на ринге, пришлось отдать Принцу должное — тот знал свое дело и за последнюю неделю перед боем сумел неплохо подготовить Маленького Божка. Он признался Годфри, что, будь на то его воля, он бы не допустил Годфри на ринг еще с полгода, пока тот не отучится от дурных привычек, но Дэвис взял над ним верх и сказал, что мальчик нуждается в продвижении и что он может учиться, выступая на ринге. Годфри был целиком согласен с Дэвисом.

Первый раз он встретился со своим противником на взвешивании в день матча в полдень в театре Доминион. Миллер, суровый, крепко сложенный шотландец, впервые выступал в Лондоне, и поэтому вид у него был мрачнее обычного. Вечером им сказали, что их бой состоится перед или сразу после главного боя в зависимости от того, как пройдут первые встречи. Но первые встречи заняли все отведенное им время, и их бой шел после главного боя. Годфри проклинал судьбу. До главного боя в зале всегда полно публики, после него публика редеет: кто отправляется в туалет, кто в бар. Он сидел в узкой, неприглядной раздевалке, освещенной тусклой лампочкой, с бесконечными рядами полок по стенам, заполненных принадлежностями оркестра и хоровых ансамблей, которые выступали в другие вечера, и прислушивался к непрерывному реву толпы: один из противников в главном бою был родом из Уэльса, и зал был полон подвыпивших собратьев, распевавших песни и кричавших во всю мощь своих глоток. А мощь глотки уэльсца поистине непревзойденная. Боксер тяжелого веса, негр Тот Буши, один из подающих надежды боксеров в команде Дэвиса, только что одержавший победу по очкам, пожаловался Годфри, что в зале стоял дикий гвалт и он едва соображал, что делает. Зрители требовали главного боя и оглушительно вопили.

Годфри тоже хотелось посмотреть главный бой, но раздевалку покидать не разрешалось. При неожиданном или неблагоприятном исходе они должны были немедленно выйти на ринг — отвлечь внимание толпы, надежды которой потерпели крах.

Поэтому он сидел в ожидании выхода, разговаривая с Пэтом Принцом, его руки уже были забинтованы, перчатки висели на гвозде рядом, чтобы можно было надеть их в последний момент, капа, вазелин и полотенце на полочке, зелено-белый махровый халат с надписью «Маленький Божок» на спине накинут на плечи. Шум, доносившийся снаружи, угрожающе нарастал. Джуд Дэвис сначала находился тоже в раздевалке, но вслед за остальными присоединился к зрителям, чтобы посмотреть главный бой.

— Нервничаешь, парень? — спросил Пэт Принц, прервав тихое насвистывание.

— Не больше обычного. Я сегодня в форме. А на остальное наплевать.

— Хорошо, только постарайся держать себя в руках, Я видел, как ты тренировался на прошлой неделе и получил от Невиля приличный апперкот. — Принц принялся насвистывать мотивчик из «Оклахомы».

— Невиль много о себе воображает, ничего, как-нибудь он заработает.

— Ну ладно, я тебя только предупредил. Лучше сейчас, чем потом.

До них докатилась новая волна криков. Буши сказал:

— Похоже, кто-то в нокауте. Надеюсь, не Эван Морган!

Столпотворение длилось еще несколько минут, и тут в раздевалку ворвался секундант.

— Рефери остановил бой! У Лопеса поврежден глаз. Морган стал чемпионом!

— Какое он имел право останавливать! Лопесу всего лишь бровь задело.

— Хорошо еще, что так обошлось! Уэльсцы разнесли бы зал, окажись на месте Лопеса их Морган.

Шум и неразбериха продолжались, и Пэт Принц вскочил на ноги.

— Теперь наш черед, малыш.

Они с трудом пробрались сквозь толпу орущих уэльсцев и подошли к рингу. Кто-то запел «Земля моих отцов», и весь зал поднялся на ноги. Затем под охраной полдюжины полицейских нового чемпиона вывели из зала, и Годфри увидел, как его противник взобрался на ринг. Он последовал за ним, а зрители уже пробирались к барам, и лишь немногие оставшиеся уселись на свои места. Распорядитель призвал к тишине и объявил следующий бой.

Раздались жидкие аплодисменты. Бой не вызывал интереса публики. Всех волновало лишь одно: не слишком ли рано рефери остановил бой и законно ли Эван Морган получил звание чемпиона. Этот спорный вопрос не имел отношения к двум никому не известным, пока ничем не проявившим себя низкорослым боксерам, которые вышли на ринг.

Рефери обратился к ним, они коснулись перчатками и отошли каждый в свой угол, повернувшись спиной друг к другу в ожидании удара гонга. Годфри ненавидел толпу, которая не проявляла к нему интереса, не любил мужчин с веснушчатой кожей и рыжими волосами, как у его противника. Во всяком случае, не в пример многим другим боксерам, он всегда испытывал ненависть к человеку, находящемуся в противоположном углу. Когда раздался гонг, он вышел на середину ринга с демоническим видом, правда, глаза его не сияли зеленым огнем и изо рта не изрыгалось пламя. Не прикрываясь, он обрушился на Миллера, выставив вперед обе перчатки, словно предстояла драка где-нибудь в темном закоулке. Миллер едва успел занять оборонительную позицию, но Годфри уже прижал его к канатам. Однако Миллер был достаточно опытен и в трудном положении продолжал отражать удары, блокировать и уклоняться от сыплющихся градом ударов. Годфри преследовал его по рингу, а Миллер пытался прийти в себя. Годфри атаковал все три минуты. И хотя под конец раунда Миллер кое-чего добился, он отошел в свой угол, тяжело дыша и весь мокрый от пота; его светлая кожа покраснела там, куда попали удары — на плечах, руках, корпусе, скуле и в тех местах, где он прижимался к канатам.

Где-то в середине раунда публика наконец сообразила, что на ринге происходит нечто интересное, и обратила туда свое внимание. В конце раунда раздались редкие аплодисменты, но Годфри они показались более приятными, нежели целый набор ругательств, которые Пэт Принц шептал ему на ухо вместе с предупреждением, что он рискует совсем выдохнуться к концу третьего раунда. Годфри было на все наплевать: он привлек к себе внимание и чувствовал себя отлично. Второй раунд прошел ровно, оба противника оценивали друг друга, чему вначале помешал бурный натиск Годфри. Миллер был хорошим техничным боксером, но, по-видимому, без достаточной силы удара. Словно хитрый фермер, у которого ни одно яблоко не пропадет, он набирал очки, пользуясь любой возможностью. Он был выше Годфри, и это давало ему некоторое преимущество — он дальше доставал. В третьем раунде Годфри намеренно уступил ему инициативу и Миллер много передвигался по рингу. Годфри обнаружил, что Миллер не слишком часто пускает в ход свою правую, а когда пользовался ею, то на мгновение терял равновесие и не прикрывался. В четвертом раунде Годфри сделал обманное движение, вызвал его на встречный правой и, отклонившись, чтобы удар пришелся повыше, нанес шотландцу сильнейшие удары, сначала по корпусу, а потом тут же по челюсти.

Миллер скорчился, рухнул и лежал до счета шесть, Годфри подождал, его черная шевелюра победно торчала, а затем бросился к противнику, чтобы добить его. Теперь в зале поднялся шум и довольно много зрителей вернулось из баров — посмотреть, что происходит на ринге. Миллер продержался четвертый раунд, быстро пришел в себя в своем углу и в пятом раунде начал упорно атаковать. В конце раунда разразилась целая буря оваций.

Шестой раунд начался таким же образом, но Миллер уже весь выложился. Он опустился на одно колено и стоял до счета пять, а затем с явным трудом поднялся. Рефери бросился, чтобы остановить бой, но Маленький Божок опередил его и ударом правой в челюсть послал Миллера в нокаут.

Перл, чувствуя себя одинокой среди толпы орущих уэльсцев, просидела в зале все первые бои и затем матч на звание чемпиона, вызвавший столько споров, а когда он закончился, места рядом с ней вдруг сразу опустели и она смогла свободно вздохнуть и усесться поудобнее. И так длилось до конца шестого раунда встречи Воспера с Миллером, в котором с триумфом одержал победу неистовый Годфри — он покинул ринг, подняв вверх сжатые руки. Затем, чувствуя, что она привлекает внимание, и не желая показать, ради чего она сюда пришла, она просидела еще восемь раундов скучнейшего боя между боксерами среднего веса, а потом поднялась и направилась к выходу. Она с трудом добралась до парадных дверей, где толпилось множество народу. Такси сейчас не поймаешь, к тому же неплохо пройтись пешком, она измучилась от жары и волнений и хотела разобраться в своих чувствах, прежде чем явится домой; спрашивается, зачем она вообще пошла на этот матч? К чему подвергала себя риску? Какое ей дело до того, кто одержит победу? Зачем будить в себе какую-то гложущую тоску и неудовлетворенность? К чему это все?

Когда Перл уже выходила из дверей, кто-то окликнул ее:

— Миссис Энджелл, если не ошибаюсь?

Худощавая темноглазая женщина, шелковый шарф с рисунком Пикассо на голове, вид совсем больной, но голос уверенный.

— Да… я…

— Я — Флора Воспер. Мы познакомились на вашей свадьбе.

— Да, конечно! Я вас вспомнила, леди Воспер.

— Я не предполагала, что вы интересуетесь боксом.

— Да, по правде говоря, я и не интересуюсь. Но Уилфреда сегодня нет дома — и я подумала, что такой матч стоит посмотреть.

— Но он вас слегка разочаровал, а? Я пришла посмотреть на своего шофера: этот сильный дьяволенок с буйной шевелюрой — он дрался после главного боя и победил в шестом раунде.

— Да. Я помню. Разве он ваш шофер? Он, кажется, нокаутировал своего противника, верно?

— По-моему, хорошая победа. Немного позировал, разумеется, но толпа это любит. Я как раз его дожидаюсь. Он пошел за машиной. Могу я вас подбросить домой?

Растерянность. Не показывай ее.

— Большое спасибо, вы очень любезны, но я… Я не домой, мне нужно еще повидаться с подругой. Я как раз собиралась взять такси.

— Нам не по пути? А то могу вас подвезти.

— Благодарю вас, нет. Я быстрее дойду пешком. Как вы себя чувствуете, леди Воспер? Я слышала, вы болели.

— Одной ногой в могиле, дорогая. Но еще брыкаюсь вовсю. А вы как? Наслаждаетесь жизнью?

Подъехала еще машина. Но не та, хорошо ей знакомая.

— Да, спасибо. Все хорошо. Мне пора…

— Если у вас как-нибудь выдастся часок-другой, заходите меня навестить. Или вы не любите навещать больных?

Перл приветливо улыбнулась.

— Ну что вы, может быть…

— Я подозреваю, что ваш супруг не любит. Приходите без него. В следующий вторник. К обеду. Сможете выбраться?

— О, да, но совсем не обязательно…

— У меня будут еще двое гостей. Мариам, моя дочь, — она вашего возраста — и Сальватор, пианист. Человек очень занятный, и вы как раз будете четвертой.

Что за машина медленно едет к лестнице, не зеленая ли громадина? Вежливо ли ей отказаться во второй раз? Удобно ли прийти на обед, в то время как Годфри будет сидеть на кухне? Во всяком случае, всегда можно визит отменить. Теперь надо как можно скорее уходить.

— Благодарю вас. Я с удовольствием приду. Во вторник Уилфред обедает в своем клубе, и я, наверное, смогу. Если…

— Значит, условились, в половине восьмого — в восемь. Я еще пришлю вам приглашение. Вы знаете мой адрес? Уилтон-Кресчент, 113.

— Благодарю вас. Спасибо леди Воспер. — Это та самая зеленая машина. — В половине восьмого — в восемь. Спокойной ночи, леди Воспер.

До свидания, Маленький Божок. Скрыться в толпе. Остаться незамеченной, смешаться с людьми. Матч еще не кончился, но все больше людей выходило из зала. Зеленая машина как раз подъезжала к ступеням подъезда.

Но Перл уже была далеко, спрятана за шляпами, поднятыми до ушей воротниками, зонтами, раскрытыми от моросящего дождя. Он ее не заметил. Скажет ли ему что-нибудь леди Воспер? Вряд ли. Конечно, ее отношения с шофером были чересчур фамильярными, и она могла сказать: угадай, кого я встретила на лестнице? И все-таки это маловероятно. Скорее всего, она скажет: молодец, Маленький Божок, ты отлично дрался, отлично боксировал, заслуженно одержал победу; прекрасное обнаженное тело, смуглая кожа, гибкое, мускулистое тело, сильные покрытые волосами ноги; великолепно сработанная боевая машина, густая шевелюра, упруго подпрыгивающая при каждом выпаде и ударе, мелкие, но правильные черты лица — полная, выступающая вперед нижняя губа, черная бровь перерезана небольшим шрамом, один шрам, как у дуэлянта, не нарушающий совершенства его наружности. Воля к победе всегда горит в его взгляде, стремление причинять боль, добиться поражения противника чувствуется в каждом согласованном движении его ловких рук.

Молодец, Маленький Божок, наверное, скажет его хозяйка, молодец, ты его здорово уложил, а теперь отвези меня домой.

Потому что, несмотря на все их различие, Перл ощущала некое смутное сходство между Флорой и ее шофером. Флора не была убийцей, но она была сорвиголовой, бесшабашной женщиной, которая ни перед чем не остановится, не побоится перемахнуть на лошади через самую высокую изгородь, зная, что не удержится в седле, предпочитая лучше расшибить себе голову, нежели объехать препятствие. Перл не понимала таких женщин, но ведь такие существуют.

В последующие дни несколько раз ее так и подмывало упомянуть в разговоре с Уилфредом о своей встрече с Флорой Воспер и спросить его, знает ли он, чем она больна. Как-то она даже назвала ее имя, но Уилфред был целиком поглощен едой и не отреагировал. К тому же Перл опасалась проговориться, что ходила на бокс.

Скоро она получила по почте небольшую карточку, подтверждавшую приглашение. Несколько раз Перл поднимала трубку, чтобы позвонить леди Воспер и отказаться от приглашения, но каждый раз у нее находилась какая-нибудь причина, которую она тут же придумывала, казавшаяся даже ей самой неубедительной. И наверное, было неблагородно отказаться навестить больную женщину. Да и приглашенные гости показались ей интересными. С тех пор как она вышла замуж, она не завела дружбы ни с одной молодой женщиной своего возраста, кроме разве Вероники Порчугал, с которой она встречалась время от времени, да раз в месяц она виделась с Хэйзел. Друзья Уилфреда стали ее друзьями, но, за исключением четы Порчугал, это были люди средних лет или даже старые. Поэтому с Мариам, возможно, будет интересно познакомиться. И музыканты всегда ее привлекали, хотя лучше бы Сальватор был кларнетистом.

До самого понедельника она не говорила Уилфреду о приглашении, что создавало атмосферу обмана, хотя вовсе не требовалось никого обманывать, а когда понедельник настал, предупреждать его уже показалось поздно. Она назначила на четыре часа во вторник парикмахера и маникюршу, но не у «Эванса»; с тех пор как Перл оставила работу, она никогда больше не заходила в магазин.

В понедельник Уилфред опять спал с ней.

Погода во вторник выдалась ветреная, что всегда досадно, если ты только что сделала укладку.

На обратном пути, не боясь вызвать неудовольствия Уилфреда, Перл взяла такси, но успела приехать домой раньше него. Он явился в мрачном настроении, потому что какое-то земельное соглашение, по поводу которого он вел переговоры с одним человеком в Швейцарии, задерживалось из-за медлительности лондонского стряпчего.

— Если бы я мог зарабатывать на жизнь, занимаясь искусством! — сказал он. — Даже торгуя произведениями искусства! Мне бы это доставляло большее удовлетворение. Создавать произведения искусства, разумеется, предел мечтаний.

— Но разве вы не удовлетворены своей работой? — спросила она. — Глядя на вас, этого не скажешь.

— Удовлетворенность — понятие относительное. Я горжусь тем, что кое-чего достиг в жизни, некоторая известность выделяет меня среди других, мой успех не пустой звук. Но юридическая профессия часто расслабляет своей медлительностью, тем, что дела тянутся бесконечно. Порой жаждешь вдохнуть иного, творческого, освежающего воздуха. Я всегда отличался энергичным, пытливым умом, и, возможно, мой поздний брак еще развил эти качества. Ведь, как и удовлетворенность, молодость тоже понятие относительное. Разве не так, дорогая? — Он погладил ее по волосам. — В чем дело?

— А что?

— Мне показалось, вы отодвинулись.

Она рассмеялась.

— Я только что сделала прическу! Вы не заметили?

— Волосы у вас уложены по-новому, я заметил, но подумал, что вы это сделали сами. Не слишком ли дорогое удовольствие делать прическу в Вест-Энде?

— Там, куда я хожу, недорого.

— Мне вспомнилось дело, которое я вел несколько лет назад. Моя клиентка подала в суд на парикмахера с Бонд-стрит за причиненные ей убытки — после перманента волосы у нее обесцветились и выпали. Мы, кажется, выиграли тогда 350 фунтов.

— Может, вы хотите чего-нибудь, прежде чем пойдете обедать?

— Вы имеете в виду из еды? Мне помнится, вы просили меня ничего не есть между завтраком и обедом.

— О да, извините. Я забыла.

— Но раз уж вы спросили, пара кусочков бисквита со стаканом хереса не повредят.

— Бисквит «Ривита»? — Что ж, можно.

— Когда вы уходите?

— Как обычно. Я приду не поздно. Около одиннадцати.

— Я, возможно, уже лягу спать.

Когда он ушел, она не спеша переоделась в черное шелковое платье с длинными рукавами на пуговицах и низким вырезом, прикрытым кружевами. Она заказала на 7.25 такси и взяла на руку меховую накидку, купленную неделю назад.

Ее разбирало любопытство, не он ли откроет ей дверь и знает ли, что она должна прийти. Правда, это не имело значения. Его присутствие было несущественным. Он был всего лишь слугой, где-то на заднем плане. Она приглашена пообедать с леди Воспер в компании с ее дочерью и Сальватором, известным испанским пианистом. Присутствие Маленького Божка было лишь своего рода острой приправой к обеденному столу.

Открыл дверь все-таки он. Она расплатилась с таксистом и один раз дотронулась до звонка, как он уже стоял в дверях, выражение лица приятное, но сугубо официальное. На нем был хороший серый костюм, в котором она раньше его не видела, не шоферская форма, на скуле красовался синяк — последствия боя во вторник, один-единственный синяк.

— Входите, — сказал он. — Я доложу леди Воспер.

Она последовала за ним в холл, а оттуда в гостиную. Комната была довольно темная, лампы притушены, а возможно, просто не все горели. Перл захватила с собой меховую накидку, но в гостиной было жарко.

— Леди Воспер сейчас спустится, — сказал он. — Она велела предложить вам выпить.

— Благодарю вас. Тогда джин с тоником.

Он налил то, что она просила, повернувшись к ней спиной, а затем протянул стакан.

— Леди Воспер сию минуту придет, — повторил он.

— Благодарю вас.

Руки их соприкоснулись, и он отступил шага на два назад. Она отвернулась от него, потягивая напиток, чувствуя, что он наблюдает за ней. Взглянула на часы. Без четверти восемь. Часы чуть спешили.

Он сказал:

— Леди Воспер рассказала мне, что вы были на матче.

Слишком много джина. Когда он выйдет из комнаты, она сама разбавит его тоником.

— Да… Вы написали мне о нем. Я сказала Уилфреду, как вы обрадовались возможности выступить в настоящем матче, и он попросил меня пойти и посмотреть, как вы там отличитесь.

— Неплохо отличился, а?

— Да. Вы одержали победу. Я сказала ему, что вы выиграли.

— Я всегда выигрываю.

— Вам, наверное, неплохо заплатили?

— Да, неплохо.

— Другие гости еще не пришли?

— Еще нет. Они прибудут к восьми.

— Может быть, вы напомните леди Воспер, что я здесь?

— Она знает. Она сегодня неважно себя чувствовала. С ней иногда бывает…

Перл подошла к столу, на котором были расставлены бутылки, и стала искать тоник.

— Могу я вам помочь? — Он подошел к ней сзади и встал почти вплотную.

— Это чересчур для меня крепко.

— Простите. Здесь оставалось всего полбутылки тоника. Я принесу другую из кухни.

Когда он был уже у двери, она спросила:

— Разве у леди Воспер нет прислуги или повара?

— Каждое утро приходит женщина убираться. А когда мы приглашаем гостей на ужин, то бывает и повариха, понимаете? Но если мы вдвоем — она и я, то готовлю еду я сам.

Они посмотрели друг на друга, и он вдруг усмехнулся.

— Не волнуйтесь, Устричка. Сегодня я не занимался стряпней.

Оставшись одна, она прошлась по комнате, разглядывая картины. После нескольких месяцев подготовки, полученной от Уилфреда, она уже считала себя до некоторой степени знатоком живописи. Здесь висели главным образом старинные картины, они были плохо освещены, не то что в доме на Кадоган-Мьюз, где свет был искусно направлен на стены. Интересно, что сказал бы об этих картинах Уилфред? На одной-двух внизу были позолоченные таблички: Джон Опи[15], Дж. С. Сарджент[16], так что не надо было даже разгадывать фамилию художника.

Она пила джин и чувствовала, как алкоголь обжигает все внутри. К тому времени, как вернулся Годфри, она уже почти докончила стакан. Ей было немного не по себе, и в таком состоянии алкоголь был кстати.

Он вернулся.

— Извините, что так долго. Никак не мог разыскать бутылку с тоником. Вот она. А, вы уже почти допили. Мне подождать, пока вы докончите?

— Нет, долейте, пожалуйста.

Он долил.

— Я добавлю еще каплю джина — так вкуснее. — Он взял у нее из рук стакан, быстро подошел к столу, открыл бутылку с джином, долил и подал ей.

— Почему это вы надумали пойти в Альберт-Холл? Неужели лишь для того, чтобы обрадовать вашего старика?

Она посмотрела на него с высоты своего роста. От выпивки она чувствовала себя очень уверенно.

— Может быть, из любопытства. Я один раз видела, как вы боксировали. Интересно, почему вы этим занимаетесь? Для чего?

— Для чего? — Его глаза с восхищением оглядывали ее. — Это моя работа. А почему бы и нет? Какая еще требуется причина?

— Но неужели вам нравится наносить увечья? Неужели нравится бить людей кулаками, калечить их, заставлять корчиться от боли? Неужели вы хотите ставить им синяки, разбивать до крови нос? Мне показалось, в этом бою на прошлой неделе…

— Да?

— Мне показалось, что рефери хотел остановить бой, но вы как раз вовремя подоспели и нокаутировали противника. Почему вы не могли подождать?

— Подождать? — Он передернул плечами. — Меня часто обманывают. Помните тот бой, который вы наблюдали прошлый раз? Рефери остановил тогда бой слишком рано. Ну уж на этот раз я не стал дожидаться. Миллер так и рухнул на спину. Вышло классно! Не забывайте, что он меня тоже не пожалеет. Это сказочное ощущение — когда посылаешь его в нокаут, не сравнить с победой по очкам или техническим нокаутом.

— Да, но неужели вам нравится причинять боль? Вы… в детстве были хулиганом? Выкручивали руки другим мальчишкам? Мучили кошек и бросали камнями в собак? Или пугали старых людей? Неужели вы…

Он улыбнулся и взял ее за руку повыше локтя.

— Послушайте, Устричка, это не то же самое…

Она высвободила руку.

— Не забывайте о своем обещании!

— Ладно, ладно.

— Вот даже сейчас… Вы взяли меня за руку, словно… за железный поручень схватились! Почему вы всегда такой жестокий?

— Я не всегда такой жестокий. Честное слово. Вам это показалось в тот раз, я знаю, но вы сами перепугались неизвестно чего. Я хотел остановить вас, чтобы вы не убегали… Честно, я не жестокий с женщинами. А что касается…

— Да?

— Может, вы получили слишком нежное воспитание. Я нежного воспитания не получал. Я вырос в таком мире, где было не до нежностей и, чтоб выжить, надо было хватать за горло других. Я быстро этому научился. И другие парни — и мужчины тоже — привыкли не трогать меня. Вскоре я мог одолеть кого угодно. Драться здорово! Приятно! Сразу поднимается настроение. Но хулиганить — это другое! Я не выкручиваю людям руки и не нокаутирую стариков. К чему мне? Мне, Маленькому Божку. Я не хулиган. Я люблю сразиться с кем-нибудь повыше меня ростом и одержать над ним победу! А хулиганом я в жизни не был, ничего вы не понимаете, Устричка, ничего.

Перл сделала большой глоток. Напиток был такой же крепкий.

— Ну а я? Разве вы не хотели меня запугать?

Он потрогал пальцем синяк на щеке.

— Я по вас с ума сходил — это уж точно. Не знал, что с собой поделать. И когда я вас напугал, я очень пожалел об этом, по-честному, и захотел с вами помириться, понимаете? Я шел к вам с коробкой шоколада. Я встретил вас в поезде. Я ехал за вами украдкой в машине и остановил вас, когда вы шли домой. Я хотел лишь подружиться с вами. Почему мы не можем стать друзьями?

Она слегка улыбнулась.

— Вы ведь знаете, что я боялась вас. Я и до сих пор вас немного побаиваюсь.

— Вам не к чему меня бояться. В тот вечер я неправильно себя повел, вот и все…

— Может быть, — сказала она. — С тех пор как я вышла замуж, я уже вас так не боюсь. Я чувствую себя… в большей безопасности.

— Да… миссис Энджелл. Это уже звучит по-иному, не так ли? И вы теперь богатая — все вместе взятое меняет положение.

— Богатство еще ничего не меняет.

— Скажите мне, Устричка, ответьте мне — меня это всегда занимало. Конечно, не мое дело, но меня всегда занимало…

— Что занимало?

— Эта свадьба со старым мистером Энджеллом. Понимаете? Ведь он старый или, во всяком случае, пожилой. Уж не потому ли вы пошли за него замуж, что испугались меня? Нет?

Она улыбнулась ему, впервые по-настоящему улыбнулась, с тех самых пор как они познакомились.

— Господи, ну конечно, нет! Я вышла за него потому, что мне он понравился, потому, что он был такой добрый. Он всегда джентльмен, такой внимательный, такой…

— Одним словом, не похож на меня, да?

Она отпила глоток и посмотрела в сторону двери.

— Не время ли леди Воспер спуститься? Если ей нездоровится, я могу подняться к ней.

Он подошел к окну, выглянул на улицу и снова задвинул шторы.

— Мне очень жаль, Устричка, но это невозможно. Ее здесь нет. Она в больнице.

— Что? — Казалось, сердце ее дрогнуло, замерло, а потом снова забилось.

— В той самой клинике, где она прежде лежала. Я говорил ей, старайтесь не попадать туда больше, с тех пор как вы там побывали, вы все время болеете; оставайтесь дома, а я буду за вами как следует ухаживать. Но этот Матьюсон, ее доктор, он сказал, что ей надо туда лечь…

— Когда? Когда она уехала?

— Вчера. Я сегодня утром ходил ее навещать, и вид у нее был довольно скверный.

— Но у вас ведь было время дать мне знать.

— Да нет, она написала. Написала вам и тому типу, пианисту. Ее дочь сюда заходила, так что ту не надо было предупреждать.

— Я не получала никакого письма! Значит, другие гости не придут? Почему вы мне не сказали, когда я пришла, чтобы я не входила в дом?

— Ну, мне показалось забавным, Устричка, когда я увидел, с каким видом вы пришли. Я подумал, интересно, почему она пришла и притворяется, будто ничего не знает, притворяется, что хочет видеть леди Воспер…

— Но я и в самом деле ничего не знала, говорю вам! Я не получала никакого письма…

— Я подумал, раз она ходила смотреть, как Маленький Божок боксирует, может, она пришла поболтать с Маленьким Божком под предлогом…

— Вы вовсе не посылали никакого письма! — Бешенство вытеснило страх.

— Нет, послал. Клянусь, послал! Но вы же знаете, как работает почта. В прошлом месяце леди Воспер получила письмо из Норфолка, которое шло целых пять дней! Вот увидите, завтра оно обязательно придет…

— Все равно, вы должны были мне сказать. Когда я позвонила в дверь, надо было меня предупредить!

Он причесал рукой шевелюру.

— Вы не можете винить меня, что я до сих пор надеюсь. Все еще надеюсь.

Она уставилась на него.

— Вы пустились на обман! Вы узнали, что я приглашена к обеду, и, когда леди Воспер заболела, это прекрасно сыграло вам на руку. Вот что значит вам доверять. Вот как вы держите свое слово…

— Вы пришли посмотреть, как я боксирую. Сами, по доброй воле. Это заставило меня снова обо всем задуматься, вселило надежду, понимаете? Только и всего. Что я еще такого сделал? Позволил вам прийти сюда и поболтать со мной двадцать минут. Чего вы так разозлились? Я вас и пальцем не тронул. Или одним пальцем и то на секунду. Чего вы струсили?

— Я не струсила.

— Нет струсили, вот даже сейчас. Присядьте, Устричка. Давайте еще поговорим.

— Мне нечего больше вам сказать.

— Но чего вы волнуетесь? Успокойтесь. Зачем выходить из себя?

Она прошла мимо него, и он дотронулся до ее руки. Она оттолкнула его.

— Чем больна леди Воспер?

— Что-то с почками. Мне ее жаль. Она славная старушка.

— Ей предстоит операция?

— Завтра решат.

— Хорошо, я позвоню завтра в больницу.

— Вы не посидите еще немного?

— Нет. Мне пора. — Она подошла к двери, повернула ручку. — Дверь заперта?

— Да. Ключ у меня. Я сейчас вам его отдам.

— Отдайте немедленно! Я позову полицию!

— Вы не боитесь меня, Устричка, честное слово, не боитесь. Вы боитесь самое себя. Я не причиню вам вреда. Почему вы не дадите себе волю?

— Мне нужен ключ!

— Я его дам, если вы мне скажете, почему на прошлой неделе вы пришли на матч.

— Я вам сказала. Так хотел Уилфред.

— Старо, как мир. А если по правде?

— Мне и самой было любопытно посмотреть, как пройдет матч. Ведь это мы вам устроили бой. Боже мой, как я жалею, что впуталась в эту историю!

Она отошла от двери и направилась к телефону, стоявшему возле камина. Схватив трубку, она услыхала, как он сзади подошел к ней. Он поцеловал ее в шею. Она резко отвернула голову и начала набирать номер. Он вставил пальцы в отверстие для цифр и все перепутал. Тогда она повернулась и закатила ему оплеуху. Он улыбнулся и подставил ей другую щеку. Она снова его ударила. Она была сильной девушкой и на этот раз пустила в ход кулаки, но он слегка наклонил голову и удар пришелся ему по лбу. Она схватила телефон и бросила в него. Он прикрылся от удара руками, чуть не поймав аппарат, но он с громким стуком упал на пол.

— Оставь в покое свои кулаки, Устричка, — сказал он. — Раунд кончился.

Она уставилась на него широко открытыми злыми глазами, еле переводя дух. Он глядел на нее восхищенным взглядом, особо задержавшись на ее вздымающейся груди. Затем он взглянул на свои часы.

— Еще полминуты… Секунданты за ринг. Начинай!

Он сделал ложный выпад, словно собирался схватить ее за горло, и она снова ударила, но он изловчился, перехитрил ее, обхватил за талию и начал целовать. Она била его по плечам, по голове, но, к счастью, не пыталась ударить его ногой в пах. Она делала попытки отвернуть от него губы, но это ей не слишком удавалось.

— Вот, — сказал он, сам теперь еле переводя дух, — вот где в старых фильмах, как раз на этом месте, девочка всегда сдается. — Он прижался губами к ее щеке, его сильное тело тяжело навалилось на нее.

— Сдавайся, не упрямься. Сдавайся, Устричка. Ну, ради забавы. Мы ведь оба ждали этой минуты. Отдайся мне.

Она схватила его за волосы и начала тянуть. Он, казалось, не ощущал боли. Он прижался губами к ее губам и уже не отпускал. Она хотела укусить его, но рот ее не подчинялся. Только руки продолжали причинять ему боль, хотели, казалось, изничтожить его. Черт возьми, думал он, да это и впрямь как в старых фильмах дело движется. Я, похоже, выиграю этот бой. Я ее добьюсь. Старый диван Флоры надо подтащить поближе к камину. Как бы мне ее раздеть, не спугнув снова? Продолжать в том же роде, довести ее до состояния, когда она уже не будет соображать. Не рви с нее платье, потихоньку, но хочет ли она, чтобы я был нежным, или с ней можно и не церемониться? Сначала нежно, чтобы не спугнуть.

Боль, думала она, боль и наслаждение имеют точки соприкосновения, где они сливаются воедино. Хочу я причинить боль ему или себе самой? Убить его или себя? Кинжал, будь у меня сейчас кинжал, не для того, чтобы убивать, а лишь увидеть сочащуюся кровь, его кровь. Отвратительный Маленький Божок, ужасный Бог, побеждающий, подчиняющий себе. Дешевые, дрянные уловки, дешевый трюк, делает и из меня дешевку, я сама себя презираю. Но разве теперь что-нибудь изменишь? Прекрасное тело, чистая, свежая кожа, молодые руки, гладкие, стройные, гибкие, мускулистые, сильные, прекрасные. Может ли быть унизительной красота, или может ли вообще красота унижать? Может ли старое быть молодым, а молодое разумным? Мне стыдно, мне стыдно тут стоять полураздетой, словно проститутка в борделе, пока он раздвигает диван. Когда он успел снять с себя все, я и не заметила, он словно выскользнул из одежды. Уилфред, тяжело дыша, вынимающий ноги из штанин, и эта жирная складка внизу живота, когда он наклоняется, медленно, с трудом влезает в постель. Гибкий, легкий, подвижный Маленький Божок, словно Меркурий, смуглая кожа, гладкая, отливающая блеском в притушенном свете.

— Да, дай я помогу тебе, Устричка, маленькая Жемчужина, прекрасная Жемчужина, о чудесная Жемчужина, ну разве ты не сказочная? Теперь ты моя. Жемчужина внутри ракушки. Гладкая Жемчужина, шелковистая Жемчужина, мягкая Жемчужина… Ну разве ты не сказочная, вот такая, вот такая…

Маленький Божок, Всемогущий Бог, покоряющий, настойчивый, ищущий, нашедший. Боль и блаженство, боль и блаженство, блаженство в смерти, блаженство в экстазе. Господи, о господи, о господи…