— Документы? — спросил Грэйм, как только мы уселись в кресла со стаканчиками, наполненными дорсайским виски, кстати, очень хорошим.

Я передал ему бумаги. Он бегло проглядел их, отобрав письма от Сэйоны, посредника Культиса, адресованные командующему полевыми силами на Сент-Мари. Просмотрев, он также отложил их в сторону. Затем вернул мне мои верительные грамоты.

— Вы сначала посетили Джозефтаун? — спросил он.

Я утвердительно кивнул. Я заметил, как внимательно он взглянул на меня и как лицо его несколько посуровело.

— Вы не любите квакеров, — неожиданно заявил он.

От его слов у меня перехватило дыхание. Я пришел, чтобы заявить ему об этом. Но все произошло слишком неожиданно. Я отвел глаза.

Ответить сразу же я не осмелился. Я просто не мог. Если бы я позволил себе отвечать сразу, не подумав, то пришлось бы либо все объяснить, либо постараться вообще ничего не говорить. Наконец я собрался с мыслями.

— Все отпущенное мне время, — медленно произнес я, — и все мои силы я направлю на изоляцию и в конечном счете изгнание квакеров из общества цивилизованных людей.

Я снова посмотрел на него снизу вверх. Он сидел, облокотившись массивной рукой на стол, и внимательно наблюдал за мной.

— Весьма суровая точка зрения, не так ли?

— Ничуть не суровее, чем их.

— Вы так думаете? — серьезно спросил он. — Я бы так не сказал.

— Я полагал, что вы один из тех, кто сражается с ними.

— Что ж, это верно, — Он слегка улыбнулся, — Но мы солдаты, и они тоже.

— Я не думаю, что они считают так же.

Он едва заметно покачал головой:

— С чего вы это взяли?

— Я знаю их, — ответил я. — Я попал к ним, когда находился между линиями фронта у Молона, на Новой Земле, три года назад. Вы помните ту войну.

Я легонько постучал по своему несгибающемуся колену.

— Меня подстрелили, и я не мог передвигаться. Кассидане, находившиеся рядом со мной, начали отступать. Это были наемники. А противостояли им квакеры, такие же наемники.

Я замолчал, отпил виски. Затем поставил стаканчик на стол. Грэйм сидел, словно ожидая чего-то.

— Среди них был молодой кассиданин, новобранец, — продолжил я. — Я готовил серию репортажей о той кампании: взгляд на войну отдельной личности. И я выбрал его в качестве личности. Это был естественный выбор. Видите ли, — я снова глотнул виски и опустошил стаканчик, — моя сестра — она младше меня — переехала на Кассиду за два года до того по контракту и вышла за него замуж. Это был мой зять.

Грэйм забрал стаканчик из моей руки и снова наполнил его.

— На самом деле он не был военным, — продолжил я, — Он занимался фазовой механикой, но во время очередной аттестации недобрал баллов как раз в то время, когда Кассида должна была по контракту предоставить войска Новой Земле.

Я вздохнул.

— Одним словом, в конце концов он оказался на Новой Земле во время той самой кампании, о которой я готовил репортажи. Мне удалось добиться, чтобы его прикрепили ко мне в качестве помощника. Мы оба считали, что так будет лучше для его безопасности.

Я снова глотнул виски.

— Но, — произнес я, — вы знаете, всегда ведь можно найти тему поинтереснее где-нибудь в зоне боевых действий. И однажды мы оказались как раз в таком месте, когда отступали войска Новой Земли. Игла пробила мое колено. Надвигалась бронетехника квакеров, и становилось жарковато. Солдаты, находившиеся с нами, отступили в тыл, но Дэйв попытался нести меня, считая, что бронетехника просто поджарит меня прежде, чем они заметят, что я — не военный. Что ж, — я еще раз глубоко вздохнул, — разведподразделение квакеров наткнулось на нас и доставило на какую-то поляну, где уже находилось довольно много пленных. Через некоторое время появился сержант — настоящий фанатик, высокий, изможденный, примерно моего возраста — с приказом подготовиться к новой атаке.

Я остановился и снова отпил, но не почувствовал вкуса виски.

— Это означало, что они не могли оставить людей для охраны пленных. Им пришлось бы отпустить их одних в собственный тыл. Сержант заявил, что этого нельзя допустить.

Грэйм по-прежнему внимательно наблюдал за мной.

— Я не сразу понял. Я не понял даже тогда, когда все остальные солдаты начали возражать ему.

Я поставил стаканчик на стол рядом с собой и уставился на стену офиса, и перед моими глазами снова встала та же картина — так ярко, словно я видел ее в окно.

— Я помню, как сержант неожиданно выпрямился, и я увидел его глаза. «Разве они избранные Господа? — заорал он на солдат. — Они из избранных?»

Я посмотрел на Кенси Грэйма, сидящего напротив меня, и снова встретил его внимательный взгляд. Маленький стаканчик с виски просто тонул в его огромной ладони.

— Вы понимаете? — спросил я его. — Раз пленники не были квакерами, то он просто не считал их за людей. Как будто они существа низшего порядка, и поэтому их можно убить.

Я неожиданно содрогнулся.

— И он сделал это! Я сидел, прислонившись к дереву, в полной безопасности — на мне была униформа корреспондента — и наблюдал, как он их расстреливает. Всех. Я сидел и смотрел на Дэйва, он смотрел на меня, а тут этот сержант взял и застрелил его!

Неожиданно я смолк. Просто раньше я не мог рассказать никому, кто бы понял, насколько беспомощным я был тогда. Но что-то в Грэйме подсказало мне, что он поймет.

— Да, — тихо произнес он мгновение спустя, снова наполнив мой стаканчик, — Все это очень плохо. А этого сержанта отдали под трибунал за нарушение кодекса наемников?

— Да, но слишком поздно.

Он кивнул:

— Но ведь они не все такие.

— Но подобных ему вполне достаточно, и именно поэтому квакеров так не любят.

— К сожалению, это так. Что ж, — он слегка улыбнулся мне, — мы постараемся и не допустим подобных инцидентов в этой кампании.

— Скажите мне кое-что. — Я опустил свой стаканчик. — Подобные инциденты — как вы это назвали — когда-либо с самими квакерами происходили?

Что-то изменилось в атмосфере офиса. Наступила небольшая пауза, прежде чем он ответил.

— Нет, не происходили.

— Почему же? — снова спросил я.

И тут я понял, что слишком форсировал события. Я сидел и разговаривал с ним как с обычным человеком, позабыв, кто он на самом деле. Он был дорсайцем — с одной стороны, таким же человеком, как и я, с другой — всю жизнь его, как и многие поколения его предков, обучали и тренировали, чтобы он отличался от других.

Грэйм не изменил ни тона своего голоса, ни позы, но почему-то мне показалось, что он отодвинулся от меня туда, на холодную каменистую землю, куда я мог попытаться добраться только на свой страх и риск.

Я вспомнил, что говорили о его народе, населявшем эту маленькую, холодную, покрытую горами планету. Утверждали, что, если дорсайцы решили бы отозвать всех своих воинов, служивших на других мирах, и затем бросили вызов этим мирам, даже объединенное могущество всех остальных планет не могло бы противостоять им. Раньше я никогда этому не верил. Правда, я никогда об этом и не задумывался. Но сейчас, сидя здесь и чувствуя, что происходит в комнате, неожиданно я осознал, что это — правда. Я просто физически ощутил это, словно ветер с ледника вдруг подул мне в лицо. И тут он ответил на мой вопрос.

— Потому, — произнес Кенси Грэйм, — что подобные действия запрещены статьей второй кодекса наемников.

Затем он неожиданно улыбнулся, и напряженность исчезла. Я перевел дух.

— Что ж. — Он поставил свой опустевший стаканчик на стол. — Как насчет того, чтобы отобедать с нами в офицерской столовой?

Я принял его предложение, и трапеза оказалась весьма приятной. Мне предлагали остаться у них на ночь, но я чувствовал, как непреодолимо меня тянет назад, туда, в темный угрюмый лагерь Джозефтауна, к моим врагам.

Я вернулся.

Было примерно около одиннадцати вечера; я проехал сквозь ворота и припарковался как раз в тот момент, когда из штаба Джэймтона кто-то вышел. Плац освещался всего лишь несколькими лампами на стенах, и их свет тонул в мокром асфальте. Я не сразу разглядел, что это Джэймтон.

Он прошел бы мимо, но я двинулся ему навстречу. Ему ничего не оставалось, как остановиться.

— Мистер Олин, — спокойно произнес он. В темноте я не видел выражения его лица.

— У меня есть один вопрос, который мне хотелось бы задать. — Я улыбнулся.

— Уже достаточно поздно для интервью.

— О, это не займет много времени, — Я тщетно вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть его лицо, — Я побывал в лагере экзотов. Их командующий — дорсаец. Я думаю, вы это знаете?

— Да.

— Мы побеседовали с ним. У меня возник один вопрос, и я подумал, что должен задать его вам, командующий. Вы когда-либо приказывали своим людям расстреливать пленных?

Странная, короткая тишина воцарилась между нами. Затем он ответил.

— Убийство или издевательство над военнопленными, — произнес он спокойно, — запрещены статьей второй кодекса наемников.

— Но вы-то здесь не наемники? Вы — армейские подразделения, в данное время служащие своей собственной Истинной церкви и своим старейшинам.

— Мистер Олин. — Тон его голоса оставался таким же спокойным, — Господь поставил меня своим слугой и полководцем. И я ни в чем не подведу Его.

Он кивнул, повернулся и, обогнув меня, пошел дальше.

В одиночестве я вернулся в свои апартаменты, разделся и лег на жесткую и узкую постель, которую мне предоставили.

Я лежал, готовясь ко сну и мысленно планируя предстоящий день. Встреча с Падмой неожиданно выбила меня из колеи. Странно, но почему-то я почти позабыл, что его вычисления относительно человеческих поступков могли относиться и непосредственно ко мне. Следует побольше узнать об этой науке — онтогенетике. Если будет необходимо, то от самого Падмы. Но начать надо с обычных, общедоступных источников.

Я подумал, что никому и в голову не могла бы прийти мысль о том, что один-единственный человек вроде меня может уничтожить культуру, включающую в себя население двух планет. Никому, за исключением, пожалуй, Падмы. Наверняка его вычисления касались того, что миры Гармонии и Ассоциации находились перед выбором, означавшим жизнь или смерть для их образа жизни.

Ибо сейчас меж звезд дул новый ветер.

Четыреста лет назад мы все были людьми Земли — Старой Земли, материнской планеты, которая, кстати, была моей родиной. Мы были единым народом.

Затем, переселяясь на новые миры, человеческая раса «раскололась», если использовать термин экзотов. И в дальнейшем этот процесс продолжался, пока не сформировались отдельные человеческие типы: воин с Дорсая, философ-экзот, ученый с Ньютона, Кассиды или Венеры и так далее.

Изоляция привела к появлению весьма специфических типов культур. Затем рост общения между Молодыми мирами, теперь уже окрепшими, и технический прогресс снова подтолкнули специализацию. И торговля между мирами стала обменом учеными умами. Дорсайских генералов меняли на психиатров-экзотов. Журналистов вроде меня, со Старой Земли, — на создателей космических кораблей с Кассиды. И так продолжалось всю последнюю сотню лет.

Но теперь миры сближались. И развернулась борьба на каждом из миров, с тем чтобы совместить преимущества от слияния и старый привычный уклад жизни.

Был необходим компромисс, но яростная, непреклонная религия квакеров не допускала компромиссов. И вот уже общественное мнение на многих мирах начало восставать против Гармонии и Ассоциации. Стоит дискредитировать их, раздавить в этой кампании — и они не смогут больше продавать своих солдат. Они потеряют торговый баланс, столь необходимый им для найма специалистов с других миров. И тогда некому будет поддерживать жизнеспособность двух бедных естественными ресурсами миров. И они умрут.

Как умер молодой Дэйв. Медленно. Во тьме.

И с этими мыслями на меня снова нахлынули воспоминания.

Был полдень, когда нас захватили в плен. Когда появился сержант с приказом охранникам убираться, солнце уже почти село.

Я вспомнил, как после их ухода подполз к телам на поляне. Дэйв был еще жив, но я не мог остановить кровотечение.

Потом мне сказали, что и это бы не помогло. Но тогда я пытался. В конце концов я сдался, и к этому моменту стало совсем темно. Я держал его на руках, не зная, что он умер, пока его тело не начало коченеть. И именно тогда я начал превращаться в то, во что мой дядя всегда старался меня превратить. Я почувствовал, что умер внутри. Дэйв и моя сестра были моей семьей, единственным, что я хотел сохранить.

А теперь я лежал в постели в лагере квакеров, и воспоминания не давали мне уснуть. Спустя некоторое время я услышал, как солдаты строятся для полуночной службы на плацу.

Наконец шум марширующих ног стих. Единственное окно моей комнаты находилось высоко над моей постелью, слева от нее. Оно не было зашторено, и ночной воздух с его звуками беспрепятственно проникал внутрь комнаты вместе с туманным светом фонарей над плацем, образовывавшим бледный квадрат на противоположной стене. Я смотрел на этот квадрат и слушал проходящую снаружи службу. После молитвы о ниспослании доблести в бою они запели свой боевой гимн, и на этот раз я прослушал его от начала до конца.

После этого они разошлись и отправились спать. Их постели ничем не отличались от моей.

Я лежал, слушая тишину, воцарившуюся на плацу, и размеренный стук дождевых капель за окном.