– Я приехал из России вместе с моей женой. Я – князь Алексей Алексеевич Алексеев.

– Из России? Это далеко! Князь? Это великолепно! – Питерсон тряхнул головой, выражая своё восхищение. – Мы рады приветствовать вас на американской территории.

– Я принадлежу к очень древнему княжескому роду и пару лет назад женился на очаровательной девушке из семьи, которая, по счастливому совпадению, тоже носила фамилию Алексеевых. Впрочем, теперь я не уверен, что это совпадение было счастливым. – Из груди молодого человека вырвался громкий грустный вздох. Этот вздох был наполнен такой глубокой скорбью, что все мы ощутили одновременно, как у нас на глазах навернулись слёзы. Но мы сдержали себя, так как не успели ещё услышать печальной истории князя Алексея Алексеевича. – Да, я женился. Моя Лиза была чудесна, никто в мире из женщин не смог бы сравниться с нею ни в обаянии, ни в уме, ни в цвете волос и глаз, ни в длине ног, ни в изяществе ушной раковины. Но однажды вдруг нам обоим пришла мысль, что мы можем зачахнуть в нашем имении и даже не заметим, как это произойдёт. Тогда наша любовь превратится в обузу, несмотря на то что мы по-прежнему будем оставаться самыми элегантными, любознательными и страстными. И мы сразу отправились в путешествие. Путь наш лежал через Сибирь к землям Русской Америки, о коей мы изрядно наслышались привлекательных историй. Мы путешествовали долго и интересно. Всё шло чудесно. Мы встречали племена и народы, о которых не знали прежде ничего, знакомились с их обычаями, не задерживаясь, впрочем, нигде подолгу. Нам всё очень нравилось. Вдобавок к тому мы обнаружили удивительную особенность нашей психики – новые впечатления порождали в нас страсть друг к другу. То, что с нами происходило порой, не поддаётся никакому объяснению…

Князь Алексей задумался, помолчал недолго и вдруг принялся рассказывать ни с того ни с сего о том, как на Сахалине он и его милая Лиза остановились однажды на ночлег в юрте Айнов. Юрта была дымной и смрадной, но молодые путешественники привыкли за долгий путь к жилищам первобытных народов и не обращали внимания на грязь.

– Айны едят понемногу, но часто. Однако прожорливыми их не назовёшь, так как изобилия в еде нет. Детям обычно приходится переходить с материнского молока сразу на рыбу и китовый жир, поэтому детей отнимают от груди поздно, – рассказывал молодой князь.

В той юрте они увидели, как мать кормила грудью пятилетнего мальчонку. Это зрелище настолько потрясло молодых людей, что они, забыв о правилах приличия, набросились друг на друга, словно сумасшедшие. Алексей изображал ребёнка, сосавшего грудь, а Лиза – его мать. Находившаяся в юрте дикарка перепугалась и убежала, утащив за руку сынишку, и спряталась за установленными перед входом в жилище сушильнями для рыбы. Несмотря на удушливый рыбный запах, распространявшийся далеко вокруг, Алексей и Лиза отдались друг другу. Они видели, как мальчик то и дело подкрадывался к юрте и подглядывал за их любовной игрой через дверной проём, но не обращали на него внимания. Их свита, состоявшая из пяти слуг, держалась в стороне.

– И часто у вас случались такие… схватки? – робко полюбопытствовал Питерсон.

– Часто. Возможно, даже чересчур часто. Но что мы могли поделать? Природа вдувала в нас свою силу и страсть. Мы не принадлежали себе. Однажды в каком-то селении Эвенов мы увидели клетку с медведем, которого держали для так называемого медвежьего праздника. Этого медведя кормила девочка-подросток, просовывая ему на лопаточке сушёную рыбу. У меня нет слов, чтобы передать охватившее нас умиление при виде той сцены. Мы со Лизой убежали в лес и занялись там любовью. А после того нас едва не сожрал выбравшийся из кустов дикий медведь. Помню, как мы бешено улепётывали от него, схватив наши одежды в охапку. А потом мы хохотали до упаду, так как решили, что медведь хотел лишь присоединиться к нашей любви. Быть может, мы с ней просто сошли с ума от окружавшей нас красоты. Ведь мы лишь наслаждались жизнью, а не боролись за неё, как это делали дикари, у которых мы находили кров.

– Вам можно позавидовать, – улыбнулся Питерсон.

– И вот мы приехали в Америку. Тут тоже мы повстречали много увлекательного. Но здесь Лиза понемногу изменилась. Она призналась, что начала остывать ко мне! Представьте! После всего, что мы испытали, она почувствовала охлаждение! Как же так? Почему? «Я знаю, – заявила она мне, – что тысячи женщин, считающихся холодными и равнодушными в постели с мужем, становятся в объятиях другого мужчины настоящим вулканом. Может, мне нужен другой мужчина?» Я был сражён. Другой мужчина! Да разве не я приводил её в безумный восторг? Почему вдруг она стала думать о другом? «Я хочу попробовать с другим», – настаивала она. Что я мог поделать? Как переубедить её?

– И что же?

– Она сбежала. Здесь, в пустынной прерии… Умчалась с каким-то дикарём. Более того, она вступила с ним в связь у меня на глазах!

– И вы позволили ей?

– Я ничего не мог поделать.

– Почему?

– Я был связан. Они связали меня, исполнили передо мной это… это… Нет, не могу вспоминать, мне больно от таких воспоминаний…

– Кто же высвободил вас из пут?

– Они же и высвободили. Когда насладились друг другом вполне, изошли соками и слезами радости, они меня развязали и сразу же умчались. «Куда ты? Неужели ты бросишь меня, моя любимая?» – кричал я ей вслед. А она ответила: «Я вернусь к тебе, дорогой, как только испью эту чашу до дна!» Какую чашу? Откуда она знает, сколько в этой чаше налито? Я должен найти её. Я обязан вернуть мою Лизу.

– Далеко же вы забрели от родного дома ради того, чтобы потерять жену, сударь, – засмеялся капитан Бин. – А куда же подевалась ваша свита?

– Их убили дикари. Это их главарь положил на Лизу глаз и всё остальное.

– Так ваша жена… Вы хотите сказать, что она занималась любовью среди трупов и крови?

– Именно!

– Милейшая история, – проговорил Диксон. – А вы знаете, князь Алексей, я бы не отказался побыть на вашем месте. Вы испытали много чудесных минут. Просто вы не были готовы к тому, что они кончатся однажды. Но ведь всё приходит к своему концу.

– Только не наша любовь! – с жаром воскликнул Алексеев.

– Давно ли это случилось? – строго спросил Бин.

– Недели две уж минуло. – Голос Алексея потух.

– Я думаю, господа, мы должны немедленно пуститься на поиски княгини Алексеевой. Мы должны вернуть её законному мужу, или мы не достойны называться джентльменами! – вскричал торжественно Диксон и призывно поднял руку над головой, угрожающе сжав пальцы в кулак.

– В путь! – призывно поднял руку над головой капитан Бин. – У нас достаточно людей, чтобы задать трёпку любому дикарю!

И мы поскакали, обдуваемые жарким встречным ветром, опаляемые солнцем и подгоняемые рыцарскими чувствами. Временами мы останавливались, чтобы оглядеться и переброситься парой-тройкой фраз.

На очередной остановке ко мне подъехал Базиль, спутник Графа, и спросил, глубокомысленно сведя брови:

– А вам не приходила в голову мысль, сударь, что мы мчимся выручать обыкновенную потаскуху? Нет, не подумайте, что во мне нет места чувствам истинного кабальеро, но всё-таки…

Я выдержал паузу, размышляя над тем, как лучше ответить в данном случае, и сказал:

– Думаю, что мы мчимся спасать женщину, а не её пороки и добродетели. Лично мне ценен человек как творение природы. Княгиня Алексеева, как я понимаю, очень красива. Будет жаль, если дикари испортят её красоту каким-нибудь неаккуратным поведением… Что же касается потаскухи, то я бы не рискнул говорить столь однозначно. Вспомните Вавилон, дружище. Все женщины этого великого города обязаны были раз в жизни выставлять себя в качестве проститутки, дабы тем самым искупить свои грехи. Они устраивали огромный лагерь перед вратами храма Венеры и должны были удовлетворять желание первого встречного чужестранца, пожелавшего очистить их душу с помощью телесных наслаждений… Откуда нам знать, в чём действительно сокрыт грех? Мы думаем так, другие – иначе. Добродетель имеет сотни разных лиц, как и порок.

– Пожалуй, я соглашусь с вами, – кивнул Базиль и с облегчением вздохнул, как если бы сбросил с плеч тяжкий груз.

– Я думаю, что нам, людям разумным (а я причисляю себя к таковым), нужно прежде всего отличать добродетель истинную от ложной добродетели, основанной на предрассудках. В этом и заключена трудность, ведь предрассудки ослепляют нас и не позволяют смотреть на вещи трезво. Не так ли?

– Да, да, конечно.

Так мы и ехали, философствуя о свободной любви, нравственности, распущенности, лицемерных моралистах и о многих других вопросах, без которых не существует ни одно общество и с которыми мы не раз сталкивались.

Повсюду лежали холмы, покрытые красноватыми рощицами, прижимаясь друг к другу пологими склонами; кое-где виднелись сгустки шелковичных деревьев, и там шумела высокая трава на берегах тонких ручейков. На вершине одного из холмов внезапно появивилось стадо бизонов, медленно перекатывавшееся тёмной волной через гребень.

– Бизоны! – воскликнул восторженно Диксон. – Как долго я ждал этого момента!

– Не спешите, Граф, и не забывайте, что сейчас нас должны интересовать не бизоны, а белая женщина, попавшая в лапы кровожадного и похотливого дикаря, – сказал капитан Бин.

– Сколько же можно ждать, судари вы мои? – отозвался Граф, виновато пряча глаза. – Я всего лишь человек. Я исчерпал моё терпение. Я отправляюсь на охоту за этими красавцами немедленно.

Диксон сбросил ружьё с плеча и призывно посмотрел на Базиля. Тот с готовностью кивнул.

– Обождите, господа, – подъехал к ним Питерсон. – По крайней мере, давайте сообразим получше, как нам организовать охоту. Гнать бизонов очень опасно. Давайте-ка обратимся за советом к Оторванному Уху.

– Верно, – согласился Диксон. – Эй, Пьер! Дружище, вы видите бизонов?

– Разве я слепой?

– Как нам лучше напасть на них?

Метис обратил к бизонам сонные глаза и задумался. В стаде было штук сорок быков и коров, различались и телята.

– Невелико стадо, – проговорил Пьер. – Нам надо разъехаться и зайти оттуда и оттуда.

Метис указал руками направления, откуда следовало подобраться к животным.

– Давайте же действовать! – закричал Граф и пришпорил своего коня.

– Не так резво, мой друг, – окликнул его Питерсон, – не так резво.

Бизоны остановились, пощипывая траву. Мы поспешили разъехаться, чтобы не спугнуть стадо. Двигались мы осторожно, крадучись, если можно применить это слово для всадников. Бизоны снова тронулись, медленно спускаясь по склону холма, но то и дело останавливались.

Вдруг один бык, отдыхавший в тени деревьев и упущенный нами из виду, выскочил из рощи и побежал к стаду. Должно быть, он приметил нас и испугался. Его страх передался остальным быкам, и всё стадо резко двинулось с места, хотя мы находились ещё довольно далеко.

– Они убегают!

Это кричал Граф. Его голос выражал крайнюю степень возмущения и досады.

– Я же говорил, что нечего тянуть резину!

Да, бизоны бросились наутёк. Тут и началась охота. Бизоны тянулись один за другим, два быка составляли арьергард. Последний из них, судя по росту, косматому лбу и огромной бороде, был патриархом стада и давним властелином степей. Вид этих огромных животных представлял какую-то необъяснимую смесь ужасного и смешного, когда они прыгали с ноги на ногу, поднимая и опуская тяжёлую голову и плечи и вскинув хвост с густой чёрной кисточкой на конце. А их глаза, полные ярости и страдания, зыркали по сторонам с такой уморительной выразительностью, что напоминали карикатуру.

Я мчался за ними, постепенно сокращая расстояние, и старался подойти на пистолетный выстрел. Однако сделать это было вовсе не так просто, как представлялось поначалу. Лошадь моя была напугана и явно не видела ничего забавного в бежавших перед нами бизонах.

Послышался выстрел, и я увидел, как по правую руку от меня рухнула, перевернувшись через голову, жирная корова, подстреленная капитаном Бином. Он тут же спешился, дабы заявить свои права на лохматую бизонью тушу. Я же продолжал скакать дальше. Мало-помалу я настиг стадо и поравнялся с Графом Диксоном, хищно оскалившимся и угрожающе улюлюкавшим, что заставляло испуганных бизонов перебирать ногами по возможности быстрее.

Я высмотрел для себя жертву покрасивее и удачным выстрелом в упор уложил быка на месте. При этом я промчался значительно дальше и вынужден был повернуть обратно, чтобы добраться сквозь пыль к упавшему в траву исполину. Остальные охотники проскакали дальше.

Бизон лежал, подрыгивая ногами, храпя и изнемогая от страданий. Я спешился и подошёл к подстреленному мной животному. Я никогда не любил охоту и не жаловал охотников. Собственно, и в этот раз я не имел намерений убивать никого, но меня заворожил общий задор, общая жажда охоты. Теперь же, когда дело было сделано, я смотрел на бедного зверя с жалостью. Зачем я убил его? Ведь я не был голоден, я не нуждался в его шкуре. А он лежал у моих ног в крови и содрогался в предсмертных конвульсиях. Его размеры, вызвавшие у меня восхищение, теперь лишь усиливали возникшую во мне жалость. Бизон был огромен, но беспомощен. И потому поступок мой с каждым мгновением казался мне всё более жестоким и злым. Могучая туша, покрытая пропылённой насквозь грубой шерстью, воплощала собою древность жизни. И вот я эту жизнь разрушил из пустого спортивного интереса. Из-за больших размеров бизона мне показалось, что я разрушил не одну жизнь, а целых сто. Быть может, так оно и было…

Охотники долго не возвращались, рассыпавшись по прерии; когда же собрались вместе, уже темнело. Выяснилось, что было убито восемь бизонов, но никто из нашего отряда не взял себе никакого мяса, разве что капитан Бин и кто-то ещё из ренджеров вырезали куски со спины – самые лакомые части. Остальное осталось гнить…

Мне думается сегодня, что эта охота была самым печальным событием за время нашего похода.

– Господа, это было чудесно! Я никогда не получал столько удовольствий сразу! – кричал Диксон, размахивая руками, словно стопроцентный псих. – Какая скачка! Какой азарт! Неповторимо! Какая же прелесть, что индейцы имеют возможность вот так носиться по степи и гонять этих здоровенных быков! Однако мы увлеклись охотой, джентльмены, и совсем забыли про нашего любезного князя Алексея. Взгляните на его лицо. Ему-то совсем не до охоты, друзья.

– Да, не стоило отвлекаться, сударь, – согласился Пит Питерсон. – Но разве вас можно было остановить? Теперь нам придётся сделать привал.

– Здесь вполне удачное место, – сказал Пьер.

– Вполне, – согласился с ним Антуан Горбушка.

Ренджеры, не дожидаясь приказа, начали устраивать лагерь.

Ночью оттуда, где остались лежать убитые бизоны, донеслись волчьи голоса. Нет ничего заунывнее и страшнее полуночного волчьего воя, скажу я вам.

– А что, Пьер, – заговорил Граф, – нельзя ли как-нибудь достать череп кого-нибудь из Поуней?

– Череп? Нет.

– Почему нет? Ты же сам сказал, что после оспы каждая деревня Поуней будет похожа на кладбище. Неужели там не отыщется завалящей черепушки?

– Нет. Нельзя брать череп! – Метис решительно отверг просьбу Графа. – Я могу убить кого угодно, не никогда не буду беспокоить умерших.

– Но я не собираюсь никого беспокоить. Я просто возьму череп.

– Зачем вам череп, мистер Диксон? – подал голос князь Алексей Алексеевич.

– Хочу составить коллекцию. У меня чего уж только нет на стенах моего дома. Там и маски, и щиты, и погремушки, и даже парочка черепов висит. Вот туда-то я бы и память о Поунях приспособил.

– Вы полагаете, что это память?

– Напоминание…

Князь Алексей пожал плечами.

– Нельзя брать череп, – повторил Пьер. – Однажды я был провожатым в одной экспедиции. Так вот у доктора, с которым я жил в одной палатке, я увидел человеческий череп. Он рассказал мне, что забрал тот череп из могилы на кладбище Поуней. Я всегда воевал против Поуней, но никогда не брал ничего из их могил. Мёртвых надо уважать.

– И что же с тем доктором?

– Не знаю. Я покинул их отряд. С такими людьми не следует находиться рядом.

– Ты хочешь сказать, что бросишь и нас, если я подберу где-нибудь человеческий череп?

– Да, – без малейшего намёка на злобу или раздражение ответил Пьер.