Минуло несколько дней, и погода внезапно сменилась. Пришла пора беспрестанных сентябрьских дождей, степи превратились в настоящие болота. Вдобавок к этому нас настигла сильная гроза, пронзавшая землю частыми молниями. Кругом всё обложилось тьмой. Гром разрывался с такой силой, что отдавался в голове, и эхо его разносилось далеко по лесам и прерии. Всюду стелился клубящийся пар. Люди и лошади промокли и продрогли, весь наш отряд смешался и сделался похожим на кучку бесформенных испуганных зверьков, которые потеряли дорогу на обширной груди Матери-Земли.

Иногда я видел при отсветах молнии фигуры людей чуть в стороне от нашего отряда. Одни из них были неподвижны, иные медленно шли. Поначалу я испугался, но фигуры не проявляли признаков вражды. Показав на них рукой капитану Бину, я спросил:

– Кто это?

– Где? – не понял капитан, никого не разглядев.

– Да вон же, вон!

– Не вижу. Никого там нет, сударь, никого!

Я не захотел настаивать, приписав увиденных людей моему воображению. До сих пор я так и не знаю, был ли там кто-то в действительности или же мне явились призраки, о которых я успел наслушаться за время пути. Ренджеры постарше утверждали, что по индейской земле ходит много привидений и что некоторые из них похожи больше на чудовищ, чем на человеческие существа. Но я видел людские очертания. Это могли быть настоящие люди, однако что они делали там, в потоке дождя? Почему стояли неподвижно?

В половине девятого, едва стихия успокоилась, мы сделали привал на берегу небольшого ручья. Всадники быстро поспрыгивали на землю и принялись рубить дрова. Лес зазвучал ударами топоров. Вскоре запылали костры, и я удивился, с какой ловкостью мои спутники управились с мокрыми дровами. Некоторые ренджеры сразу устроились возле костров, разряжая и чистя ружья.

В наступавшем мраке ночи огни становились ярче с каждой минутой, освещая развесистые деревья. Вокруг огней виднелись силуэты ренджеров. Отовсюду слышалась капель, вода билась о листву, заставляя её нервически вздрагивать и сотрясать чёрными тенями.

Сами собой завязались разговоры об индейцах. Антуан Горбушка принялся излагать истории о своих военных похождениях, собрав вокруг себя самых молодых из ренджеров, у которых боевой опыт практически отсутствовал. Они жадно впитывали каждое слово французика и причмокивали, будто посасывали сладкие леденцовые конфеты, выражая тем самым получаемое от слов Горбушки удовольствие.

– Эх, братцы-судари мои, что там наши ружья против настоящего дикаря! Так, забава одна, пустышка. Ружьё в руках белого человека это вовсе не защита от стрел Поуней. Представьте себе, как вы сделали выстрел и опустошили своё оружие. Вам надобно в срочном порядке перезарядить его. Между тем неприятель пускает стрелы без остановки, только знай себе лук натягивает! – Горбушка выразительно выпучил глаза на молодых парней. – Поуни умеют стрелять на триста шагов без промаха. Бывает, что стрелой протыкают бизона насквозь, а вы-то знаете, какая у бизона туша. Мне самому случилось видеть разок, как стрела пробила бизона насквозь и вонзилась во второго быка. Вот это мастерство! Куда тут нам… А как Поуни скрываются от вражеских выстрелов! Мчатся на лошади, держась одной ногой за стремя и перекинувшись в то же время на другой бок лошади, и пускают при этом стрелы из-за лошадиной шеи! И всё это на полном скаку!

Если верить Антуану, то опасность от ужасных Поуней угрожала нам с каждым шагом всё больше и больше.

– А лазутчиков у них видимо-невидимо! Они и сейчас, может, притаились где-то рядышком и слушают нас, – продолжал он нагонять страх на слушателей.

– Ты расскажи ещё, как краснокожие скальпы срезают, – послышался от соседнего костра голос старика Райна. – Только ты, малыш, вряд ли, если судить по твоей довольной физиономии, побывал под ножом индейца.

– А ты разве побывал, Шнурок?! – воскликнул Горбушка, приподнявшись со своего места, чтобы разглядеть Райна.

– Я даже в заднице у чёрта успел побывать, – ответил Райн с усмешкой. – А что до краснокожих бестий, то у меня от них на память остался костяной наконечник под лопаткой (никто выковырнуть не смог) и шрамы на лице от ножа для скальпирования. Но я успел тому дикарю член узлом завязать, прежде чем он довёл своё дело до конца. А с завязанным членом особенно не повоюешь, братец. Вот он и промахнулся, чиркнул мне по роже. Но про верховую езду ты, Горбушка, верно болтал, тут краснокожие просто молодцы. И не только Поуни, а все степняки. Нет среди них ни лучших, ни худших в этом деле. Все хороши. Но ведь и мы, пожив тут, научились кое-чему, не только индейским девкам детишек настругивать умеем. Здешняя жизнь многому учит, браток. Главное – не убегать от жизни.

– Послушайте, Кожаный Шнурок! – К старому жителю пограничья подсел Дик Диксон. – Вам много приходилось воевать тут. Расскажите подробнее об индейской войне.

– О войне? Вообще-то они предпочитают подкрасться к врагу незаметно и украсть то, что их интересует. Если это не удаётся, они стараются уйти, избежав драки. Кое-кто поэтому осмеливается утверждать, что индейцы трусливы. Но поверьте мне, Граф, они вовсе не трусливы, они бывают храбрыми до безрассудства. Просто они не любят попусту рисковать. Но к бою они готовы всегда. А воюют они по-разному. Я видел таких, которые надевали на себя броню, отправляясь в сражение.

– Броню? Откуда же у них броня?

– Кожаные доспехи. Они состоят из множества кусочков затвердевшей кожи. Раньше таких доспехов было много, но с приходом ружей смысл в такой кольчуге пропал. Теперь уже не встретишь дикаря в кожаной броне [32]. – Райн крякнул и высморкался, стряхнув сопли с пальцев в костёр. – Но на самом деле не в доспехах суть. Краснокожие просто помешаны на личной доблести. Они готовы плясать под стрелами врага под самым носом вражеского отряда. Я сам видел, как воины вклинивались в гущу неприятеля, размахивая какой-нибудь палкой, и стремились ударить как можно больше человек. При этом они не пользовались ни ножом, ни копьём, – одним словом, убивать никого не намеревались. Им важно было просто продемонстрировать свою дьявольскую ловкость и бешеную храбрость.

– Но ведь этак их могут убить, – сказал удивлённо Граф Диксон. – Как же могут они нападать, не убивая никого?

– Вот такие они, надо думать, балбесы. Храбрость важнее безопасности, – отозвался Райн и вновь высморкался. – Разрази меня гром, я подхватил насморк в этом ливне. Старый я уже, нет былой выносливости. Пора умирать.

– Сейчас я удивлю вас, господа, – встрял я в разговор. – Вы знаете, что за книгу я держу в руках? Нет? Это записки Наполеона о его Египетском походе. Слушайте внимательно. «В течение нескольких часов обе армии наблюдали друг за другом…» Тут можно пару строк пропустить… Далее… «Солнце, игравшее на шлемах и панцирях Мамлюков, придавало их войску особенный блеск. По восточному обычаю произошло большое число поединков между наиболее смелыми из Мамлюков и неустрашимыми альпийскими стрелками. Мамлюк демонстрировал всю свою ловкость и храбрость, он вызывал наше восхищение. Он был привязан к своей лошади, которая, казалось, разделяла все его страсти; с саблей, подвешенной к запястью, он стрелял из своего карабина, мушкетона и четырёх пистолетов и, разрядив таким образом шесть образцов огнестрельного оружия, огибал взвод стрелков и с поразительной ловкостью проскакивал между ними и боевой линией».

– Поди ж ты! – засмеялся Райн Кожаный Шнурок и звонко шлёпнул себя по ляжкам. – Стало быть, не только краснокожие любят изгаляться на поле боя.

– Я подозреваю, что это присуще всем народам, которые ставят доблесть выше всех известных им личных качеств, – задумчиво произнёс Пит Питерсон. – Но однажды мы перестанем восхищаться этим, нечем будет восхищаться. Поверьте, очень скоро всё изменится. Как только индейцы получат огнестрельное оружие в достаточном количестве, чтобы отбросить луки и топоры, они прекратят щеголять своей смелостью. Их война станет другой, совсем другой. Они будут просто стрелять из засады, в затылок, и для личной отваги не останется места. Сейчас они привыкли увёртываться от стрел, но когда они привыкнуть бить пулями и ощутят всю их смертоносную прелесть, они забудут о своей ловкости. Превыше всего будет цениться острый глаз и умение оставаться невидимым.

– Комиссионер, вы опять дуете в свою дудку! – не то упрекнул, не то подначил кто-то из темноты.

– Опять. У меня, похоже, одна дудка…

Утром мы снова двинулись вперёд. Перед нами лежала безбрежная прерия.

Прерия! Это красивое слово вошло в наш язык с лёгкостью, которую можно сравнить разве что с невесомыми крылышками порхающей бабочки. Мы так привыкли к этому слову, что даже не задумываемся о том, что оно в переводе с французского языка означает «луг», хорошо знакомый нам луг, обычный луг, на котором щиплют траву коровки и лошадки. Но укутавшись в одеяния французской речи и спрятавшись за спинами живописных кочевников, луг превратился в величественную прерию.

Прерия. Она тянулась перед нами, едва заметно перекатываясь склонами пологих холмиков. Тянулась от горизонта до горизонта, покрытая низкой травой, которую в здешних местах принято называть бизоньей. После недавнего дождика над степью плавал пар, пронизанный блеском солнечных лучей, и придавал прерии некую таинственность. Окидывая взглядом холмистую ширь, я на мгновение уверился, что передо мной лежали застывшие буруны моря.

Мы всё глубже и глубже проникали на землю Поуней. Ренджеры беспокойно оглядывались. Беспрестанно из лесочка справа от нас выбегали изящные серны, но никто из нас не гнался за ними. Один раз мы видели трёх чёрных волков, которые гнали по линии горизонта антилопу, свалили её на опушке и в мгновение ока разорвали на части.

Вскоре следопыт Пьер обнаружил следы бизонов.

– Теперь уж недолго осталось, – решил я и посмотрел на Графа.

– Да! – Граф Диксон радостно завертел руками над головой. – Да! Теперь мы почти у цели. Наконец-то мои мечты сбудутся!

Двадцать первого сентября наш отряд пробудился утром очень рано. Надежда поохотиться на бизонов подняла настроение каждого из нас. Однако мы слишком спешили и не сразу заметили внезапно появившегося одинокого всадника.

– Это индеец-Поуни! – воскликнул Пьер и схватился за карабин.

Все мы содрогнулись, услышав слова метиса, так как были основательно перегружены ужасными историями о кровожадности Поуней. Но сколь велико оказалось наше удивление, когда всадник подъехал к нам вплотную. Он был худ, грязен, гол. На его выбритой голове торчал жалкий клочок чёрных волос. Его облик не только не внушал ужаса, но, наоборот, вызывал жалость.

– О горе мне! – закричал дикарь, едва успев спрыгнуть на землю. – О горе мне!

– Что случилось, брат? – обратился к нему Пит Питерсон.

– Горе мне и моим родственникам! Горе моему народу! – продолжал вопить индеец, хватая руками скудную растительность на своём затылке. – Если бы я не обрил голову, как того требует традиция, я бы мог сейчас рвать волосы от горя. Но моих волос едва хватит врагу на скальп…

– Что стряслось, чёрт возьми?! – Питерсон потерял терпение. – Ничтожный сын степей, ты умеешь говорить внятно?

– Внятно? Умею, но плохо.

– Что же случилось с тобой?

– Не только со мной, белокожий друг. Со всем моим племенем! К нам пришла оспа!

– Оспа?!

Все мы дружно шарахнулись в сторону от дикаря.

– Да, в нашу деревню пришла оспа. Много людей умерло. – Индеец зарыдал, размазывая по широкому лицу грязь, которой были вымазаны его щёки. – Это всё вы, ваше проклятое племя Бледнолицых! Это вы наслали на нас мор!

– Вот о чём я не устаю повторять! – Питерсон широко расставил ноги и упёр руки в бока. Его поза выражала угрюмую решительность. – Мы никогда не принесём ничего хорошего туземцам! Они передохнут, как мухи от дихлофоса! А мы продолжаем тем временем подкрадываться к ним, словно мы не люди, а волки на охоте. Мы готовы наброситься на их земли, едва дикари ослабнут. Мы подкарауливаем их, выжидаем терпеливо, прикрываясь всякими безделушками, которые втюхиваем этим несчастным в качестве подарков.

– Как-то вы уж очень сурово про нас говорите, – нахмурился я. – Разве мы похожи на волков?

– На ползущих волков, сударь! На подкрадывающихся! На ненасытных, чёрт нас возьми!

Питерсон покраснел от гнева и обернулся к индейцу.

– Спасибо, что ты рассказал нам про оспу, брат. Теперь мы не поедем к вашим деревням. Мы поедем другой дорогой.

Он повернул голову к нам и сказал:

– Господа, надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы мчаться в лапы смерти? Мой вопрос прежде всего касается вас, дорогой Граф.

– А при чём тут я?

– Ведь это вы жаждете повидаться с по-настоящему дикими индейцами. А кто тут более дикий, чем Поуни?

– Сударь, – Дик Диксон поднял обе руки, – я очень желал бы посмотреть на жизнь Поуней, но раз к ним пришла оспа, то я могу и подождать. Пусть меня лучше одолевают желание и нетерпение, но не болезнь.

– Оказывается, вы умеете быть разумным, мой друг, – обрадовался Питерсон. – Итак, поворачивайте коней, господа!

Наш проводник взял вправо, оставив несчастного индейца в полном одиночестве.

– И много их может поумирать от оспы? – спросил я, когда мы изрядно отъехали от дикаря.

– Много, – кивнул Питерсон.

– Иногда гибнет почти всё племя, – добавил капитан Бин.

– Если так пойдёт дело, то скоро аборигенов вовсе не останется на континенте, – заключил я.

– Да, – согласился мрачно Пит Питерсон и сверкнул глазами, – не останется ничего от Дальнего Запада. Туристы будут любоваться дикой природы только на картинках, листая яркие книжки. Всё круто изменится. Изменится настолько, что люди даже не будут толком понимать, о чём эти книги рассказывают. Наша с вами жизнь покажется им невероятной. Да, многое переменится, судари мои. Придёт время, и вы все будете жрать гамбургеры! – В голосе Питерсона прозвучала угроза.

– Вы будто пугаете нас, сударь? Что за гамбургеры такие?

– Кусок дерьма между двумя мучными лепёшками! – Питерсон сплюнул.

– Зачем же нам есть дерьмо?

– А вы приучитесь жрать всякую ерунду, вы перестанете различать нормальный вкус, набрызгивая всюду кетчуп и сладкую горчицу. Овощи и фрукты у вас будут расти не из земли, а из питательной смеси. Продукты утеряют присущий им вкус, и вам придётся спрыскивать их ароматизаторами, чтобы почувствовать вкус курицы или картошки.

– Откуда ж вы знаете про всё это?

– Оттуда! – Питерсон помолчал и с неохотой указал пальцем в небо.

– Вы пророк? – с недоверием спросил я.

– Вроде того. Имею, так сказать, доступ к информации. – Питерсон отвернулся и опустил лицо на ладони.

– Не могли бы вы выбрать из этой информации что-нибудь более обнадёживающее?

– На мой взгляд, если всё пойдёт так, как оно идёт сейчас, то ничего обнадёживающего ждать не приходится.

– Джентльмены, – прервал Питерсона капитан Бин, – мне кажется, я вижу всадника впереди.

– Вы правы, сегодня, похоже, день встреч. Поглядите-ка туда, – вытянул руку Пьер Оторванное Ухо.

Впереди виднелись очертания одинокого наездника. Мы все остановились в ожидании.

– Кто вы такой?! – крикнул незнакомцу наш капитан, опуская ружьё.

– Путешественник. У меня случилась беда!

Он приблизился к нам, и мы увидели человека весьма молодого и, судя по посадке его головы, благородного происхождения. Он был крайне утомлён и опечален, его лицо напоминало маску скорби.

– Что произошло с вами? Откуда вы взялись в этих краях? – спросил Пит Питерсон.

– Эта история очень длинна, господа, но я поведаю её вам.