Утром, двигаясь по тропинке, мы обратили внимание на то, что её пересекали другие, уходившие круче на запад от леса, то есть в прямом направлении к Арканзасу. Наш метис, поглядев с минуту на новые следы, объявил, что они принадлежали Оседжам, которые прошли через реку и направились свои в охотничьи угодья.

Граф со своими спутниками остановился, чтобы распрощаться с нами.

– Теперь я направлюсь по этим следам, джентльмены. Мне нужна настоящая дикость! – улыбнулся он. – Я еду за Оседжами.

Такое предприятие, по мнению ехавших с нами опытных жителей пограничья, грозило настоящей опасностью. Особенно обращали они внимание на то, что у Графа на было при себе никаких слуг и надёжного прикрытия, никого, кроме молодого индейца и неопытного метиса. Помимо того, Оседжи пребывали в постоянной и непримиримой вражде с Поунями, которых Граф мог встретить на пути и на следы которых наехал отряд Пупса. В случае такой нечаянной встречи Поуни могли учинить настоящий бой, будучи народом совершенно необузданным. Но не только Поуни представляли угрозу для немногочисленного отряда Графа. На его лошадей могли позариться и сами Оседжи, ибо среди них нашлось бы достаточно любителей чужих коней. Так что любые дикари могли похитить коней и оставить Графа посреди прерии без всяких средств к передвижению.

Но Графа ничто не могло остановить, никакие уговоры не охлаждали его романтического рвения. Напротив, его желание поохотиться с Оседжами на бизонов только подогревалось разговорами о возможной опасности. Базиль, будучи человеком более здравомыслящим и лет на пять старше Диксона, ясно видел необдуманность предприятия, но не мог никак повлиять на своего друга. Сам же он не мог бросить молодого товарища на произвол судьбы.

Таким образом, к великому нашему сожалению, они оставили наш отряд и отправились на поиски приключений. Старые охотники, ехавшие с нами, покачали головами. Метис пророчил им всевозможные бедствия. Я надеялся только на то, что в скором времени они столкнутся с какой-нибудь неприятностью, которая сломит упорство Графа и заставит его повернуть обратно. С такими мыслями мы поехали дальше шагом.

В полдень была сделана продолжительная остановка.

– Зря господин Граф затеял свою дурацкую поездку. Пусть с ним и поехал молодой Оседж, но это ничего не гарантирует ему, – проворчал Горбушка. – Этот Оседж ничуть не лучше и не хуже нашего метиса Пьера. В любой момент уедет, едва в голову что-то взбредёт. И даже не предупредит о своих намерениях.

– Ты думаешь, он сильно рискует? – спросил я.

– Это зависит от того, кого он повстречает и какое настроение будет у того, кого он повстречает, – присоединился к нашей беседе комиссионер Питерсон.

– А какое может быть настроение у военного отряда?

– Разное. Зависит от цели их похода, – сказал Питерсон. – Одни едут за кровью, другим нужны лошади, третьим – какой-то иной подвиг.

– Разве подвиги индейцев отличаются одни от других?

– Ещё как отличаются, мой друг. – Комиссионер откинулся на спину; по его лицу я понял, что он был расположен поговорить. – В зависимости от значимости совершённого подвига воин получает определённую награду той или иной степени. Первая, то есть высочайшая, почесть достаётся тому, кто ударит в бою невредимого врага, вооружённого и сильного. За это присуждается орлиное перо, его носят вертикально; затем шнурки для обуви, сделанные из кожи серого волка; также позволяется раскрашивать верхнюю часть тела в чёрный цвет.

– Неужели все эти вещи так важны?

– Очень важны, сэр. Почести второй степени удостаивается тот, кто первым ударит упавшего врага, раненого или невредимого. Полученное за это орлиное перо носится горизонтально, тело раскрашивается горизонтальными чёрными полосами. Чуть меньше почёта заслуживает ударивший раненого врага. За это не присуждается специального знака. Следующая по значимости почесть полагается за убийство врага.

– Странно, что убийство считается не самым важным в военном деле.

– А что здесь важного? Убить можно из укрытия; особой доблести такое убийство не требует. А вот ударить противника в бою – дело не из простых.

– Стало быть, за убийство ничего не присуждают? – уточнил я.

– Если враг убит из ружья, то победителю разрешается взять ружьё на танцы и выкрасить конец ствола в красный цвет. Ему также позволяется вырезать бизонье мясо со спины бизона, когда туша разделывается в лагере. Если же воин сразил врага стрелой, то во время танца он закрепляет стрелу в волосах, раскрасив её наполовину алой краской. Это не столько почесть, сколько отличительный знак. Люди должны видеть, кто что совершил… Последнее, что может быть связано с врагом, – это снятый скальп. Человеку, который снял с врага скальп, разрешается вымазать лицо алой краской и поверх неё нанести чёрные штрихи.

– Вы упоминали кражу лошадей. Считается ли это подвигом?

– Не знаю, подвиг для них это или просто естественная потребность пощекотать нервы. Конокрадство почти всегда сопряжено с риском, так как можно угодить в лапы к врагу, а враги тут все без кембриджского воспитания – могут пальцы отрезать, могут голову оторвать, могут разрубить на кусочки и скормить собакам. Поход за лошадьми – опасное занятие. Человек, угнавший лошадей, во время праздника раскрашивает своё тело следами копыт и обматывает вокруг своего пояса верёвку. Кроме того, ему позволяется рисовать следы копыт на своей лошади…

Пьер Оторванное Ухо сидел поблизости и тоже слушал Питерсона, но не вмешивался в разговор. Его скуластое лицо ничего не выражало, лишь несколько раз он оскалил белые зубы, звучно щёлкнув ими, но к чему относился его оскал, сказать было невозможно.

После возобновления похода мы быстро достигли Арканзаса. Река текла шумно и широко. Один из песчаных берегов его был покрыт ивами и низкими тополями. На другой стороне раскинулась равнина, и взор привольно блуждал по цветистым полянам, которые перемежались с лёгкими возвышениями, покрытыми кустарником и рощицами. Неподалёку от реки мы проехали мимо останков лагеря, который незадолго до нас покинул отряд Оседжей. Из земли торчали гибкие шесты, согнутые наподобие лука, переплетённые ветвями и сучьями, покрытые корой и шкурами.

Кто знаком с индейскими обычаями, тот легко узнаёт по внешнему виду и конструкции, к какому племени принадлежат жилища и с каким намерением блуждает стоявший тут отряд дикарей, то есть на охоту прошли индейцы или на войну. Пьер показал нам палатку, в которой проходил совет вождей, и хорошо утоптанное место, где, по словам метиса, исполнялись танцы.

Часа три спустя мы достигли места, где недавно стояла рота ренджеров. Кострища ещё дымились. По мнению Пьера, мы отставали от роты примерно на день пути. Неподалёку струился светлый ручей, густо рос дикий горох, очень хороший для кормления лошадей, и мы остановились на ночлег.

Вскоре послышались крики, и мы разглядели Графа со всей его свитой. Они выезжали из леса и направлялись к нам. Мы радостно поприветствовали его.

– Что случилось, Граф? Вы передумали?

– Мы наткнулись на четыре оскальпированных трупа, господа! – замахал руками Диксон.

Итак, Граф убедился в том, что путешествие с таким малым числом людей было опасным, и решил догнать нас. На их удачу, они успели найти нас до наступления ночи. Проведи они одну ночь в степи, наверняка остались бы без лошадей, а то и без скальпов.

Рано утром 12 сентября в наш лагерь приехали два индейца из племени Крик. Они возвращались от ренджеров, куда их посылал комендант форта Гибсон с приказом командиру роты дождаться нас. Индейцы сообщили, что покинули ренджеров не более двенадцати часов тому назад, что рота стояла близ Арканзаса и что в том месте было полным-полно дичи. Узнав об этом, мы оживились и исполнились новыми силами. Несмотря на палящее солнце, мы сразу двинулись в указанном направлении.

Я часто заглядывался на Графа и его индейского спутника. Сам Дик Диксон ездил верхом прекрасно и очень, как я уже успел отметить, смело и красиво. Он любил горячить коня и скакал со всей выразительностью своенравного молодечества, красуясь и позволяя другим полюбоваться. На нём была замечательная охотничья куртка яркого пурпура из выделанной оленьей шкуры, превосходно вышитая пёстрыми шёлковыми нитями. Похоже было, что куртка та была сделана какой-то красавицей-индеанкой, постаравшейся вложить в изделие всю страсть любви к своему возлюбленному. Но теперь эту куртку носил Граф, купив её в агентстве. На нём также были кожаные штаны, мокасины, шапка и двуствольное ружьё за спиной. Весь облик Диксона, сидевшего на разгорячённом коне, был восхитителен.

Что до молодого Оседжа, то он всегда ехал следом за Графом на красивом коне, рыжая грива которого дико трепетала на скаку. Голова и грудь дикаря были обнажены, единственной одеждой его был кусок шкуры, перекинутый через чресла. В одной руке индеец держал ружьё, другой правил лошадью. Казалось, он был готов в любую минуту помчаться следом за Графом, куда бы тот ни приказал ехать.

Пылкий воображением, Граф уже представлял бездну приключений и дерзких подвигов, совершённых бок о бок с молодым индейцем на охотничьей земле Поуней.

Проехав несколько дальше, мы перебрались через глубокий ручей по крепкому мосту – остатку старой плотины бобров, не увидев, впрочем, никаких следов этого трудолюбивого семейства четвероногих строителей.

Около половины десятого мы сделали привал в лесу и пустили лошадей на свободный корм. Разложив огни, мы принесли воды из ближайшего ручья, и очень скоро наш французик сварил для нас кофе. Когда мы пили его, Горбушка указал на что-то. Мы все обернулись и увидели старого индейца-Оседжа. Дикарь приблизился к нам, подавая знаки, коими хотел сказать, что потерял свою лошадь.

– Он принадлежит к небольшому отряду Оседжей, который прошёл тут недавно, – объяснил Горбушка. – У него пропала лошадь.

– А может быть, он просто лазутчик, нанятый враждебно настроенными дикарями?

– Ерунда. Он почти совсем слепой, потому-то и кобылу свою упустил.

После завтрака все принялись развлекаться по своему усмотрению. Одни палили из ружей в цель; другие лежали и спали, укрывшись в густой тени и положив под голову седло; третьи разговаривали возле огня, и дым вился от костра сизой струйкой, утопая в широких ветвях. Лошади хватали дикий виноград, другие в наслаждении катались по земле.

Мы же устроились под высокими деревьями, которые своими прямыми и гладкими стволами напоминали колонны. Искристое солнце струилось сквозь прозрачные листья, расцвеченные осенней пестротой, и мне чудилось, что солнечные лучи скользили по раскрашенным окнам величественного готического собора, обрамлённого колоннами. В самом деле, во многих лесах царит какая-то торжественность и ощущается благоговение, которое во мне пробуждают такие же чувства, какие я испытывал во время посещения огромных церквей. В солнечных лучах клубилась золотистая пыль. Такая же дымка бывает в храме, когда его тёмное пространство пронизывается вдруг косыми солнечными полосками.

Около полудня звуки рожка пригласили нас к отъезду, и мы скоро собрались в дорогу, надеясь приехать в лагерь ренджеров ещё до наступления ночи. Он был от нас, если верить словам старого Оседжа, не более четырёх или пяти часов ходу.

Мы проехали одинокий пруд в лесу, покрытый водяными лилиями, прелестнейшими из всех, какие мне доводилось видеть за мою жизнь. Между лилиями шныряли сотни диких уток, сияя яркими цветами своих пышных перьев. Затем мы спустились к берегу Арканзаса, где следы бесчисленных подков, уходящих в воду, ясно указывали на недавнюю переправу охотничьего отряда Оседжей, которые шли на равнины к бизонам.

Мы напоили наших коней и некоторое время шли вдоль берега; наконец, завернули к степи, где приметили далёкий дым. Этот дым заставил нас ускорить бег наших лошадей, маня очевидной близостью бивуака. Вытягиваясь по тропинке, мы примчались к лугу, где паслись несколько лошадей. Но это оказались лошади вовсе не наших ренджеров, к которым мы так усердно торопились.

Чуть впереди возникла деревня Оседжей на берегу Арканзаса. Наше появление наделало много шума. Старики толпами повалили к нам, брали каждого из нас за руку, здороваясь. Женщины и дети жались друг к другу, собираясь кучками. Они бросали в нашу сторону робкие взгляды и посмеивались, общаясь между собой шёпотом. Молодёжь со всей деревни, как нам объяснили, отправилась на охоту, поэтому в деревне остались только старики и женщины с детьми.

Тут Питерсон, не сходя с лошади, обратился к индейцам. Он объяснил цель предпринятой им поездки и возложенных на него обязанностей.

– Если говорить честно, то меня прислало правительство. Тьфу, дьявол, вы же понятия не имеете, что такое правительство. Вам говорит о чём-нибудь слово «правительство»? Нет? Правительство- это сборище удачливых мерзавцев, которые думают о том, как бы не допустить к своему корыту менее удачливых мерзавцев. Для этого они выдумывают всяческие программы и втирают людям очки, будто бы без этих программ простой люд ни шагу ступить не сможет. Впрочем, что такое очки, вам тоже не очень понятно… Так вот, правительство направило меня к вам, чтобы я способствовал установлению мирных отношений между племенами западных равнин. Я тут у вас уже не первый раз, кое-кто меня помнит. Когда я приезжаю сюда, я повторяю одно и то же, надеясь убедить вас в правоте моих слов. Война, конечно, дело паскудное, что тут говорить, и вам надобно поставить на ней крест, прекратить междоусобицы и прочую воинственную возню. Понимаю, что вам трудно отказаться от ваших кровожадных забав, ведь вы думаете, что достоинство мужчины зависит от совершённых им подвигов. Вы заблуждаетесь, но сейчас я не стану говорить об этом. Дело в том, что скоро вы просто не сможете забавляться в своих военных походах, не будет у вас возможности снимать скальпы и воровать лошадей. Не понимаете? Я объясню, всё предельно просто. – Питерсон вспотел от волнения и протёр мокрый лоб ладонью. – Вы всё больше и больше привыкаете к присутствию здесь белых людей. Вы получаете от них всякие удобные для вас вещи типа латунных чайников, винтовок и карманных часов. Но всё это делает вас зависимыми от племени Бледнолицых. Всё это – ваша гибель. Разве плохо вам жилось, когда вы пользовались луками и стрелами и не знали ничего о винтовках и пистолетах?

– Но пулей легче поразить оленя, – ответил кто-то из индейцев.

– Да, легче. И вы привыкаете к лёгкости существования. Вы теряете свои традиционные навыки. Но однажды белые люди отберут у вас ружья, и тогда вы останетесь ни с чем. Как вы будете охотиться тогда, если вы разучитесь стрелять из лука? Кроме того, с помощью ружей вы бьёте животных направо и налево, не прикладывая особых усилий, и потому губите много лишней дичи. А раз у вас много лишнего, вы не заботитесь о том, чтобы съедать всё мясо. Раньше вы срезали с убитого зверя всё до последнего куска. Теперь же вы выбираете только лакомые кусочки. Но если так пойдёт дальше, то очень быстро вокруг вас не останется ни бизонов, ни оленей.

– Ты странно говоришь, друг. Дичи вокруг так много, что её хватит на всех. Она никогда не пропадёт, – удивился кто-то ещё из дикарей, – бизоны, олени, леса и реки будут вокруг нас всегда.

– Вы не представляете всех последствий того, к чему вы привыкаете, соприкасаясь с Бледнолицыми! – строго проговорил Питерсон. – Я призываю вас следовать путём древних традиций и древних знаний и не поддаваться на посулы белокожих пришельцев.

– Ты хочешь поссорить нас с Бледнолицыми, но их племя сильно. Зачем нам ссориться с ними? У них есть ружья, у них есть сладкие конфеты, у них есть много того, чего у нас нет и не будет, если мы порвём отношения с Бледнолицыми.

– Краснокожие братья мои! Я желаю вам добра! Подумайте над моими словами, а я ещё вернусь к вам.

К Питерсону подъехал сержант Пупс и спросил:

– О чём вы говорили с таким жаром, сэр? Должен заметить, вы здорово лопочете на их языке.

– Я убеждал их вести себя правильно, – ответил комиссионер.