В полной надежде достичь лагеря ренджеров до наступления ночи мы поспешили дальше. Сгустились сумерки, когда мы добрались до цели.

Ренджеры расположились под деревьями возле какой-то пещеры, а нам разбили палатку на утёсе, под которым бежал ручей. Наступала ночь, затмевая всю округу. Подплывшие облака грозились угостить нас дождём. Ренджеры перенесли костры в пещеру, и блики огня запрыгали по стенам, освещая поистине разбойничью на вид стоянку. Как бы довершая полную картину дикости, тут и там появлялись Оседжи, прибывшие ни с того ни с сего из той деревни, через которую мы не так давно проехали. Трое из них зашли к нам и остановились перед нашим костром, ничего не говоря. Молча наблюдая за всем, что происходило перед ними, индейцы казались во мраке ночи настоящими памятниками, изваянными из бронзы. Мы предложили им поесть, а затем налили кофе, который пришёлся им очень по вкусу. Индейцы любят этот напиток, как, впрочем, и все жители Запада, и называют его чёрным лекарством. Правда, слово «лекарство» в их устах несёт не столько медицинский оттенок, сколько магический. Многие вещи, суть которых они не могут объяснить, индейцы наделяют сверхъестественными качествами (как не могут они объяснить действие спиртного, наркотиков, табака и сильнодействующих медикаментозных средств), а потому и называют всё непонятное лекарством.

После ужина индейцы улеглись около огня друг подле друга и затянули тихую гнусливую песню, отбивая такт пальцами по груди. В этом пении, как мне показалось, соблюдалась правильность строф, из коих каждая оканчивалась не мелодическим падением, но отрывистым вскриком «га!», похожим на громкую икоту.

– Этой песней, – пояснил Пьер Оторванное Ухо, – они благодарят вас. Они восхваляют вашу наружность, а также всё, что им известно о цели вашего странствования.

Дикари не забыли упомянуть и лично Графа, задор которого и рвение к приключениям очень воодушевили Оседжей. Индейцы также пропели что-то о хитрости индейских девушек, сыгравших над ними какую-то шутку, и это вызвало бурный хохот наших следопытов.

Этот род импровизации весьма свойственен всем диким племенам. Таким образом, немного меняя голос, они воспевают свои подвиги, совершённые на войне и на охоте. Иногда они увлекаются юмором и даже сатирой, которые распространены среди индейцев значительно шире, чем это принято думать.

В повседневной жизни индейцы сильно отличаются от тех образов, которыми их наделили поэтические произведения. Мы привыкли думать о них как о молчаливых, непреклонных и не знающих ни слёз, ни улыбки людях. Разумеется, они хранят молчание в присутствии тех белых, к которым испытывают недоверие и чью речь не понимают. Но когда индеец находится среди своих, то едва ли отыщется человек более разговорчивый. Они подолгу чешут языки, разговаривая об опасностях охоты и войны, любят поворошить в памяти и разные забавные случаи. Они большие балагуры и почти всегда стараются выставить дурачками Бледнолицых, с которыми случай сводил их; смеются над их важностью, самодовольством, усами, очками, золотыми пуговицами, тесными штанами на подтяжках, кальсонами и носками. Особое веселье вызывают у них ширинки на брюках. Жадные до наблюдений, индейцы замечают всё взглядом верным, острым и колючим; если что вызывает их удивление, они обмениваются между собой взором или гортанными звуками, похожими на позыв к тошноте. Но они хранят свои замечания до тех пор, пока останутся одни. И вот тут, подальше от посторонних глаз, они ухохатываются досыта. Иногда от смеха некоторым становится дурно, и тогда товарищи проводят над ними какую-нибудь священную церемонию.

Во время моей поездки по территории пограничья я имел несколько случаев подметить живость и весёлость их праздного времяпровождения. Не раз видел я кучку дикарей, разговаривавших у огня до поздней ночи с такой шутливостью, что весь лес иногда оглашался звуками их смеха, а с деревьев, под которыми они сидели, сыпались от содрогания орехи и жёлуди.

Что же до слёз, то их у индейцев целые родники – и истинных, и притворных. Случается, через эти слёзы они очень многое выигрывают. Никто больше них не плачет столько и с такой горестью о смерти друга или родственника. В известное время отправляются они на могилы родственников выть и плакать. Мне случилось раз слышать близ одной индейской деревни завывание, раздиравшее душу; то плакали индейцы, шедшие в поле скорбеть по мёртвым. В это время их слёзы, как я видел сам, текут ручьями…

Да, слёзы, слёзы. Без них человек не был бы человеком…

Утром индейские гости завтракали с нами. Но мы нигде не могли найти молодого Оседжа, игравшего роль оруженосца при Графе во время кочевой его жизни в прерии. Дикой лошади его не было. Высказав несколько различных предположений, мы заключили, что он ночью распрощался с нами по-индейски, то есть без слов. Должно быть, Оседжи, с коими он сошёлся накануне, настроили его на такой поступок, рассказав о какой-нибудь красивой девчоночке в соседнем стойбище, и он ускакал с ними. Разве какая-нибудь сила сможет противостоять половому влечению в молодые годы?

Мы все жалели о молодом Оседже; он так полюбился нам и своей открытой, мужественной наружностью и увлекательными поступками. Но больше остальных горевал о нём Граф, лишившись своего проводника и сподвижника.

Погода после дождя, шедшего целую ночь, прояснилась, и мы с седьмого часа утра опять пустились в путь с твёрдой надеждой вскорости достичь лагеря пограничных ренджеров. Не прошло и двух часов после отправления, как мы заметили одно большое срубленное дерево, в пустом пне которого находились уже повреждённые соты – вернейший признак близости людей. Не успели мы потратить ещё и часа, как наш громкий крик радостно огласил окрестность. Несколько шагов – и мы были на вершине горного хребта, откуда уже виднелся лагерь. По прекрасной прогалине были разбросаны шалаши из ветвей, покрытые древесной корой, и палатки, обтянутые полотном. Эти жилища служили ренджерам защитой от непогоды; в другое время они не стали бы устраивать кров, так как предпочитали проводить ночи под открытым небом. Везде виднелись группы охотников в самых разных одеяниях. Одни варили что-то, разложив у пня большой костёр, другие растягивали и приготовляли шкуры краснохвостых оленей, иные стреляли в цель, громко разговаривая, остальные просто отдыхали, развалившись на траве. Тут над горячим пеплом сушилась нарезанная на куски дичь на палках, там ещё свежая добыча лежала на земле. Ряды ружей упирались на пни деревьев, над ними висели сёдла, узды и рога с порохом, а по лесу паслись лошади.

В лагере нас встретили с шумом и радостью. Командир, мужчина лет сорока, дюжий, краснолицый, вышел вперёд и представился, смачно сплюнув коричневой от жевательного табака слюной:

– Капитан Бин.

– Мы рады, что настигли ваш отряд, капитан.

– Я тоже рад, господа, что вы не заблудились. Человеку моего сорта, который провёл большую часть своей жизни на пограничье и знает степь очень хорошо, нечего страшиться. Но вам тут без надёжного спутника просто несдобровать, язви мою прокопчённую селезёнку…

Капитану были очень к лицу кожаный охотничий ремень, рог, длиннополая замшевая куртка и широкополая шляпа. Он был воплощением жителя Дикого Запада.

– Вот вам половина оленя к ужину, друзья, – сказал капитан.

Следом за ним появился Пьер с двумя куропатками.

Достали вертела, навалили мясом до краёв наши походные котлы. Французик Горбушка был в восхищении. Засучив рукава до локтей, он всячески старался выказать себя в поваренном искусстве, в котором он так много превозносил себя.

Подле огня, на земле, была разостлана простыня, мы уселись вокруг неё. Куски куропатки, сваренные с клёцками и кусочками сала, мы вывалили в плошку, сделанную из кленового корня. В другую такую плошку мы налили густого, как соус, бульона. Горбушка принёс с торжествующим видом два деревянных вертела с насаженными на них кусками оленины. Тарелок у нас не было, и мы расправлялись с пищей по-охотничьи, то есть резали куски мяса каждый своим ножом и обмакивали их в соль и перец.

– Должен признаться тебе, Горбушка, что никогда не ел я такой вкусной еды! – воскликнул я.

– Да, кулинарному твоему мастерству надо отдать справедливость, – поддакнул Диксон. – Я пожираю твою стряпню с таким аппетитом, что боюсь проглотить случайно собственные пальцы!

Наш французик весь раздулся от похвалы.

Вечером в лагере всё шумело и веселилось. Кто-то из охотников достал скрипку и банджо – зазвучала задорная музыка. Молодёжь сию же минуту пустилась в пляс.

Между тем капитан Бин и другие сошлись в своей компании и, устроившись на траве вокруг разостланной карты, держали совет о теперешнем нашем положении и о предстоявшем нам пути.

Капитан кликнул нашего метиса Пьера.

– Приходилось ли тебе охотиться в этом направлении? – Капитан указал пальцем на карту.

– Да, – ответил Пьер Оторванное Ухо.

– Для меня эти места новые. Раньше мы с ребятами не заезжали так далеко, – признался капитан. – Далеко ли отсюда до Красной Реки?

– Если поехать по той окраине степи, то там будет голый холм с кучей камней.

– Я видел этот холм.

– Эти камни навалены Оседжами. Оттуда видно Красную Реку.

– Если так, то завтра же мы доберёмся до Красной, – радостно заключил капитан, – перейдём её, а там уж до Арканзаса рукой подать, и до земли Поуней тоже.

– Значит ли это, что мы вскоре увидим бизонов? – поспешил спросить я.

– Это значит, что мы увидим гораздо больше, – засмеялся капитан Бин.

Мысль о том, что скоро придётся ступить на землю Поуней, столь богатую бизонами и приключениями, в один миг воспламенила каждого из нас.

– Ура! Да здравствуют великие искания!

В следующий момент мы услышали громкий ружейный выстрел недалеко от нашего лагеря.

– Кто стрелял? В кого?

Немедленно были высланы разведчики, но никого не обнаружили.

– Никаких следов…

– Стало быть, индеец, – заключил капитан. – Вот бы ещё знать, в кого он стрелял. Надеюсь, что не в нас.

Когда сумерки начали сгущаться в темноту, кругом лагеря расставили часовых: предосторожность, необходимая в индейской стране. Прошло немного времени, и в наш лагерь въехали два индейца, одного из которых я поначалу принял за девушку, но вглядевшись, я понял, что девушка была вовсе не девушка, а молодой человек в женском платье и с женской причёской.

– Краснокожие братья, не вы ли там палили недавно из ружья? – спросил их капитан Бин.

– Да. Приходил призрак нашего врага. Он давно бродит за нами по пятам, но я отпугнул его пулей, – ответил индейский воин. – Он злится на меня за то, что я взял в жёны Жёлтую Кожу. – Дикарь кивнул на юношу в женском платье.

– Что за маскарад? – спросил я у Пьера. – Почему этот парень нарядился девчонкой?

– Это михуга, – пояснил Пьер.

– Что за михуга?

– Мужчина, который становится как женщина, называется словом михуга. [31]

– Как женщина? – удивился я. – Неужели гомосексуалист? Разве ж у них такие имеются?

Пьер кивнул, но по его лицу нельзя было понять его отношение к этим самым михугам.

– Михугами становятся после некоторых видений, – стал рассказывать метис. – Иногда мужчина слышит голос, который велит ему одеваться по-женски и заниматься женской работой. Михуга всегда отращивает длинные волосы, расчёсывает их на пробор, носит косы. Нормальный мужчина Оседжей всегда бреет голову, оставляя лишь небольшой гребень наверху. Только женщины носят длинные волосы.

– Да, я обратил внимание на это. А вот скажи мне, Пьер, как приходят людям эти самые видения.

– По-разному. Иногда это даже не видения, а что-то иное…

– Не понимаю.

– Один мой знакомый юноша ушёл как-то раз поститься, чтобы услышать голос Ваконды. Но он так ничего и не услышал, ничего не увидел. Зато по дороге домой он встретил незнакомую женщину, которая назвала его дочерью. Она остановила его, обняла и сказала: «Ты моя дочь и будешь похожа на меня. Я даю тебе мотыгу, которой ты будешь обрабатывать землю, выращивать кукурузу и бобы. Ты будешь шить одежду, украшать шкуры». Вернувшись домой, он попросил у своей сестры женское платье и сразу надел его. Я спросил его: «Почему? Ты не знаешь той женщины, она могла просто пошутить. Брось эту мотыгу!» На это он ответил мне: «Такими вещами никто не посмеет шутить».

– Очень странно. Такое легковерие!

Пьер криво усмехнулся и продолжил:

– Я знал ещё одного мальчика. Он возвращался после голодания и наткнулся на земляной дом. Раньше он никогда не видел на той тропинке никакого дома. Внутри находилось четверо мужчин. Они поприветствовали его и пригласили сесть с ними. Стены дома были увешаны щитами, стрелами и копьями. Мальчика угостили, сытно накормили, а перед уходом эти мужчины просили выбрать для себя оружие. Он долго стоял перед копьём и топором и выбрал топор. Когда же он ушёл, то обнаружил, что в его руке был вовсе не топор, а мотыга. Так он ступил на путь женщины. Он был очень молод, но не расстроился из-за того, что духи послали ему такое наставление. Если что-то случилось – значит, так и должно быть. Позже он нашёл себе жену.

– Обыкновенную женщину? Как же так? Разве такой мужчина может быть нормальным мужем?

– А кто ему мешает? Многие михуги берут себе жён и имеют от них детей. Я знаю двух михугов, которые время от времени ходят в походы и совершают подвиги, достойные настоящих воинов.

– Удивительные вещи ты рассказываешь мне, Пьер.

– Я рассказываю то, что есть.

Много позже, когда я провёл годы среди разных племён, я узнал, что такие михуги, а по-нашему – трансвеститы или попросту гомосексуалисты, были почти у каждого народа. Назывались они у всех по-разному. Когда я жил среди Дакотов, в нашем стойбище было двое таких полумужчин (на их языке – винкте). Каждый нормальный человек избегал общения с винкте, хотя я не замечал, чтобы кто-то относился к ним с презрением или брезгливостью. Нет, эти винкте вполне могли потягаться с иными мужчинами в силе, но всё же называли друг друга сёстрами и предпочитали посвящать своё время вышиванию и священнодействиям, а не военным искусствам. Дакоты повторяли, что любой винкте – прирождённый лекарь. Не знаю, я лично за помощью к ним не обращался. Уверен лишь в том, что родители строго запрещают своим сыновьям общаться с винкте. И ещё поговаривают, что душа умершего винкте обязательно поселяется с душами убийц и там мучается. Не могу взять в толк, почему их душа уходит к преступникам. Ведь сами винкте не только не считаются преступниками, но даже наоборот. Люди часто обращаются к ним за помощью. Именно к ним спешат прийти родители, когда требуется дать сынишке хорошее имя (хорошее имя – залог успеха в жизни). Правда, винкте никогда не даёт имён девочкам, только мальчикам.

Да, этих священнодействующих гомосексуалистов всюду полно. Я слышал от одного русского путешественника, что в Сибири тоже встречаются у разных племён мужчины такого сорта. Чукчи называют их мягкими мужчинами. Юноша, который услышал голос духов и стал на женскую дорогу, напрочь теряет все навыки своего пола и приобретает женские привычки и наклонности. Он бросает ружьё, копьё, пастуший аркан и гарпун морского охотника и берётся за иголку и скребок для шкур. Он очень быстро овладевает женскими навыками, так как духи помогают ему в этом. Даже в разговоре он принимает особое, женское произношение. Словом, он становится женщиной, сохраняя мужскую наружность. Он старается снискать у мужчин жалость и расположение к себе и с помощью духов преуспевает в этом. Так, он может возбуждать у мужчин желание бороться за его любовь; из их числа он выбирает себе мужа, причём совершается обычный обряд свадьбы. И вот ещё одна важная особенность: мягкий мужчина имеет среди духов своего покровителя. Чукчи говорят, что такой покровитель является сверхъестественным мужем превращённого человека и считается настоящим главой семьи. Отсюда и растут ноги у той силы, которой наделены священные гомосексуалисты: у них за спиной духи-охранители, ибо не из блажи выбирают эти мужчины путь женщины, не из похоти…

Но я отвлёкся.

То и дело раздавался громкий смех – у одного костра, у другого. Затем послышалось чьё-то отвратительное пение, к которому присоединился поначалу один голос, затем второй, а там уже запел целый хор, вытягивая какой-то неправдоподобно жалобный псалом.

Едва пение прекратилось, кто-то крикнул:

– Чарли! Твоя птица летит!

Выяснилось, что речь шла о сове, которая прилетала в лагерь каждую ночь. Возможно, она любила музыку. Возможно, у неё была какая-то иная причина для ночных визитов. Некий Чарли Браун сумел подманить однажды эту птицу, крикнув по-совиному. Она преспокойно опустилась почти напротив него, словно дразнила его, и охотник решил застрелить её, но промахнулся. С того раза сова летела за отрядом и каждую ночь дразнила Чарли своим низким полётом или садилась на какой-нибудь сук в поле зрения Чарли. И тогда все кричали:

– Чарли, твоя сова прилетела! Она влюбилась в тебя, братец, по уши! Поговори с ней о любви.

Юноша лишь отмахивался и смеялся вместе со всеми.