Протяжные звуки рожка дали сигнал к началу похода. Один за другим солдаты сержанта Пупса потянулись к лесу, вытянувшись вереницей. Мы двинулись за ними, но ехали следом не очень долго, ибо наши вьючные лошади сдерживали нас. Не приученные ехать в строю, они сбивались то в одну, то в другую сторону, исчезая в лесной чаще, и никакие ругательства Горбушки не могли сдержать их. А метис наш, с ружьём за плечами, гонялся на своём резвом сером за вьючными животными, награждая их не только бранью, но и щедрыми ударами плётки.

Из-за непослушания вьючных лошадей мы скоро потеряли из вида ехавших впереди всадников во главе с сержантом Пупсом, но старались всеми силами не потерять их следы. Так мы продвигались вперёд сквозь кустарник, между деревьями, минуя палатки индейцев и хижины негров, и под вечер прибыли к ферме, принадлежащей поселенцу по имени Барбаросс. Дом его стоял на холме, у основания которого тесным кругом устроились около реки сержант Пупс со своими людьми.

– Если вы будете ехать в том же духе, – заговорил он, – то всегда будете терять нас. А если вы будете постоянно терять нас, то зачем мы вам нужны?

Хозяин фермы принял нас радушно, но сожалел, что не может предоставить нам никаких удобств в связи с разразившейся в его семье болезнью – все лежали с насморком и кашлем. Он и сам не отличался цветущим видом; при всей крепости телосложения он выглядел поникшим, имел бледный цвет лица, говорил с присвистом. Его бревенчатый дом был превращён в настоящий лазарет, повсюду виднелись больные люди.

– Вы к нам в дом не входите! – крикнул Барбаросс, радушно улыбаясь и громко чихая. – У нас карантин!

– Не оспа ли у вас? Может быть, грипп? Не нужны ли прививки?

– Нет, спасибо, мы сами помрём.

– Ну, тогда ладно…

Мы поставили палатку во дворе.

Вскоре после того как мы угомонились, прискакал наш новый проводник – метис Пьер. На одной лошади ехал он сам, другую – нагруженную добрым запасом всего необходимого – вёл на поводу.

– Судя по его виду, – предположил я, обращаясь к Питерсону, – этот парень – тёртый калач.

– Мы можем быть спокойны. Этот крепыш прекрасно знает о всех возможных нуждах и крайностях в непредвиденных случаях, – ответил мне комиссионер.

Одна из лошадей Пьера была предназначена для повседневной службы, другая – только для охоты. Эта вторая была полукровкой и происходила от ручной и дикой степной породы. Животное было красивое и гордое. Сам Пьер был вооружён с головы до ног: за плечами лежало ружьё, на боку висели рог с порохом и сумка с пулями, охотничий нож торчал за поясом, а у луки седла покоились моток верёвок и аркан для поимки диких лошадей. С таким вооружением и запасами индейский охотник в степи – то же, что крестоносец на море: оба нисколько не зависят ни от кого, всегда готовы оборонять себя и добывать провизию. Для Пьера ничего не стоило бросить всех на произвол судьбы, поехать своим путём и мыкать судьбу, как ему заблагорассудится, если бы ему вдруг этого захотелось. Думаю, что сам он прекрасно чувствовал свою независимость и очевидное превосходство над нами, тем более что мы направлялись в места, нам совершенно чужие.

– Мы рады видеть вас с нами, Пьер, – поприветствовал я проводника.

Он высокомерно кивнул мне и сказал:

– Надеюсь, вы помните об условиях нашей сделки?

Всё с тем же почти надменным видом он развьючил лошадей и поставил их в безопасное место на ночлег. Всё в этом человеке отличалось от нашего Горбушки, болтливого и всегда шумного хвастуна. Впрочем, Антуан, кажется, испытывал заметное чувство зависти по отношению к Пьеру.

– Вот что я вам скажу, господа, – нашёптывал нам французик, сидя у костра, – нет в мире никого хуже метисов. Это самая гнусная из всех человеческих пород.

– Ты уж слишком строг к индейцам-полукровкам, Антуан.

– Нет, сударь, я знаю, что говорю. Метисы – самые вздорные и ненадёжные. Они чувствуют себя неполноценными: не то краснокожие, не то белые. Ни одна из рас не считает их своими. А этот Пьер – Оседжи называют его, как я слышал, Оторванное Ухо, – он вообще известен своим чёрным сердцем. Злой и своенравный. Упрям, как два осла, вместе взятых. Всегда готов на предательство…

В какой-то мере это соответствовало действительности, ибо во время нашего путешествия Пьер по кличке Оторванное Ухо не раз проявлял готовность отправиться своим путём, обнаруживал свою несносную причудливость, подчас и заносчивость. Да, он мог покинуть нас в любой момент, так как у него под рукой имелись все средства, чтобы жить в степи самостоятельно и чувствовать себя как дома.

– За что же он получил такую кличку? – поинтересовался я как-то у Антуана.

– Оторванное Ухо? Это за драку из-за молодой индеанки. Пьер вырвал своему сопернику ухо, вырвал с корнем. Так сильно вырвал, что бедняга скончался прежде, чем успел оглохнуть. Говорят, что шаман плясал над ним целый день, но ничего так и не наплясал. Я же говорю – у Пьера дурное сердце…

На следующее утро, 11 сентября, в половине восьмого, мы двинулись в путь и ехали по низменности, где земля была наносной, растительность пышно развивалась на плодоносной почве и громоздились деревья непомерной величины. Путь наш пролегал параллельно западному берегу реки Арканзас, на берегу которой мы намеревались сойтись близ устья Красной Реки с ротой ренджеров. По дороге нам попадались деревни Криков и фермы, чьи обитатели в недавнем прошлом оставили индейский образ жизни и занялись земледелием и скотоводством, вполне преуспев в этом деле.

– Вот видите, мой друг, – говорил с грустью комиссионер, наклоняясь ко мне, – все эти фермы, заборы, колючая проволока – продукт цивилизации. Индейцы теряют себя, соприкасаясь с нами.

– Вам жаль их?

– Мне жаль нас с вами. Мы едем к ним, едем на их землю, чтобы глотнуть свежего воздуха и вкусить приятных тягот. Мы едем к ним – к дикарям, а сами занимаемся уничтожением их жизни. Мы повсюду кричим о прелестях цивилизации, а сами тайком едем в лес или в горы, чтобы насладиться тем, что несовместимо с цивилизацией. Мне жаль нас с вами. Жаль, что мир, к котором мы принадлежим, полон неискренности…

Нам повстречались некоторые из фермеров. Некоторые шли пешком, иные – на лошадях. У многих всадников за спиной сидели женщины в красивых нарядах. У Криков чувствуется настоящая цыганская страсть к ярким цветам и пестроте одежды, и на фоне прерии они видны издали и смотрятся блистательно. У одной женщины голова была повязана ярко-красной тканью и украшена чёрными перьями наподобие петушиного хвоста. Другая накрыла голову белой тряпкой с красными перьями. Третья не воспользовалась перьями, но приукрасила свой тюрбан большой связкой сумаха – здешним вечнозелёным растением с мелкими цветами. Все увиденные мною женщины были похожи на сказочных принцесс. Хотелось потрогать их и расцеловать.

Мы сделали привал близ бревенчатого укрепления, которое принадлежало какому-то белому скваттеру – старику высокому и скуластому. Худощавый, рыжий, с лицом несколько перекошенным, он поминутно подмаргивал одним глазом, будто хотел дать понять, что всё, что он ни делал, имело какой-то скрытый смысл. Когда мы встретили его, он находился в гневном состоянии, так как у него пропала лошадь.

– Я говорю вам, что её украли краснокожие! Эти сукины дети, язви их душу, обожают красть лошадей! – Старик торопливо подмигнул пару раз.

– Может, она всё-таки сама ушла? – нахмурился сержант Пупс, растопырив свои громадные уши и распушив усы.

– Сама? Не пытайтесь насмешить меня, сэр. Тут недавно проехали Оседжи, – скваттер погрозил пальцем куда-то в окно, – это их рук дело. Вот я им устрою вазелиновую задницу!

Он снял со стены длинноствольный карабин и обернулся к нам.

– Вот что нас рассудит, – засмеялся он, хрипло поглаживая потёртый приклад ружья, этого неизменного миротворца в делах правых и неправых.

В дверях показался второй скваттер.

– Верно, только так и можно решать наши дела, – сказал он, застёгивая ремень с револьвером; у него за спиной уже висело ружьё.

Мы всячески старались успокоить старика; объясняли, что лошадь его легко могла сама уйти в ближний лес; но он не хотел согласиться с нами, так как его жгла жажда мести, столь свойственная всем жителям пограничья. На Диком Западе людей обычно жгло желание хоть в чём-нибудь да обвинить индейцев, и ничто на свете не могло успокоить скваттера.

Мы проехали ещё несколько миль и вскоре потеряли след сержанта Пупса и его людей, так как встретили множество других следов, с которыми совершенно спутались нужные нам. Вскоре мы окончательно оставили позади мирные земли и выехали на обширную пустыню, покрытую высокой, мягко колыхавшейся травой.

След, по которому мы двигались, представлял собой узкую стёжку, бежавшую по холмам и долинам, через кусты и плеши, по дикой чаще и голой степи. В этой пустыне путники – верховые и пешие, индейцы и белые – всегда идут один за другим, чтобы кто-то прокладывал дорогу, облегчая путь всем остальным. Поэтому по следам никак нельзя узнать о точном числе путешественников, ибо от всех остаётся лишь узкая тропка.

Немного проехав по стёжке, мы увидели вдруг мчавшегося нам навстречу нашего недавнего знакомца – скуластого и вечно подмаргивающего скваттера. Он ехал рысью по склону холма в сопровождении своего спутника. Его худощавость и какой-то жалостливый вид напомнили мне известные изображения Дон Кихота Ламанчского. Он, как и этот славный рыцарь, ехал на поиски приключений, готовый ворваться в глубь самой непроходимой топи, где его подстерегали коварные враги.

Пока мы разговаривали с ним, на гребне холма появился из-за опушки леса конный Оседж. Он находился примерно на расстоянии четверти часа езды от нас и двигался прямо на нас, ведя на поводу другую лошадь. Наш подмаргивающий старикан немедленно узнал в этой лошади свою пропавшую кобылу.

Когда Оседж приблизился, я приятно удивился его облику. То был юноша лет девятнадцати, рослый, прекрасной наружности римского типа; он словно сошёл с яркого живописного полотна, без стеснения оставив на этом полотне все одежды: на нём была только смятая набедренная повязка. Оседж сидел на великолепном пегом мустанге, с широким ошейником, на котором спереди висела кисть лошадиных волос ярко-красного цвета.

– Он ведёт мою лошадь, джентльмены. Какая наглость! Держите ухо востро, господа! Как бы этот дьявол не учинил тут кровопролития! – воскликнул скваттер.

– Не похоже, чтобы он приготовился к ингсунгахси. Слишком уж спокоен, – сказал Питерсон.

– Что такое ингсунгахси? – полюбопытствовал я.

– Смерть на поле брани. От слова «ингсун» – гром, «хси» – уничтожить ударом палицы.

– При чём же тут гром?

– Оседжи считают, что гром есть проявление божества войны. Когда приходит шторм с его ужасающим громом и страшными молниями, индейцы воспринимают его как знак войны со стороны Ваконды [30]. Кстати, ингсунгахси может означать смерть не только на поле боя, но и гибель от удара молнии…

Индеец ехал тихо, открыто и безбоязненно. Временами он останавливался и делал какие-то жесты.

– Он говорит, – разъяснил наш проводник Пьер Оторванное Ухо, – что лошадь, которую он держит на поводу, забежала в их лагерь и что он желает возвратить её хозяину.

Я ожидал, что скуластый рыцарь начнёт благодарить дикаря, но, к моему большому удивлению, старый плут стал надрываться гневом ещё пуще прежнего, торопливо подмигивая хитрым глазом.

– Эти сукины дети увели мою лошадь нарочно, чтобы после вернуть её и получить за это вознаграждение, – грозил кулаком сварливый скваттер, – это обычная хитрость дикарей. Уж я-то знаю, я тут с ними пуд соли сожрал.

– Сударь, умерьте свои аппетиты, – ответил Питерсон, – соль плохо отражается на работе почек.

Накричавшись вдоволь, старик сказал, что надобно привязать индейца к дереву и выпороть как следует плетьми в качестве наказания. Сколь же велико было его удивление, когда мы отказались поддержать его гнусное предложение.

Насколько мне известно, в пограничье широко распространён такой способ «благодарности». Там это называется «пограничным правом» или «законом Линча». Обвинитель в таких случаях является и свидетелем, и присяжным, и судьёй, и исполнителем приговора. Чтобы превратиться в обвиняемого, достаточно одного лишь подозрения. Мне кажется, что именно такой подход к любому делу пробуждает в индейцах крайнюю неприязнь к белым людям, которая подстрекает их к возмездию и нередко оканчивается войной. Глядя на открытое лицо Оседжа, на его свободные манеры, я невольно сравнил их с суровыми чертами и наглостью скваттера и пришёл к выводу, что именно спину последнего я бы с удовольствием огладил плетью.

В конце концов старый скваттер, видя, что ему придётся довольствоваться только лошадью, отправился восвояси вместе с приятелем, грубо ворча и оглядываясь.

Что касается молодого Оседжа, то мы все были на его стороне, в особенности Граф. Он буквально влюбился по уши в дикаря, отдавшись этому чувству со всею пылкостью своих лет и характера. Он принялся уговаривать индейца ехать вместе с ними в степь, сделавшись оруженосцем и следопытом. Юноша очень быстро согласился, позабыв своих соплеменников, стоявших лагерем где-то на болоте. Индеец этот, с ружьём и лошадью, готов был отправиться в кругосветное путешествие в любую минуту; при нём были все его земные потребности, он не нуждался в долгих сборах и долгих прощаниях, он не должен был ничего объяснять никому – вот она, великая тайна личной свободы. Мы, граждане «цивилизованного» мира, в сравнении с «дикарями» – просто рабы. Мы порабощены самими собою, своими заботами, своими строго расписанными по времени делами, своими планами. Мы скованы самой страшной цепью – целью. Иногда мы кладём для достижения этой цели всю жизнь, точно даже не зная, каковы будем мы сами к моменту достижения этой цели: будут ли у нас всё те же убеждения, те же пожелания, будет ли важна для нас эта цель к моменту её достижения. А изнеженность? Она спутывает нас, препятствует малейшему движению тела и губит в нас восторги души, которые мы могли бы получить только от простых, а то и примитивных вещей.

Мир прост, в этом сокрыта истина. А прост он потому, что его можно прочувствовать по-настоящему, когда глубокие осмысления оставлены позади. Бери то, что тебе даётся, и пользуйся этим без всяких сложностей, но помни, что всё это – поверхностное проявление Великой Тайны.

Так думал я в те мгновения и не отрицаю, что мысли мои были привиты мне некоторым образом горячностью Графа, который был так восторжен и воодушевлён поэтической дикостью луговых степей; он говорил только о том, сколь сильно ему мечталось провести время среди Оседжей, этих рыцарей прерий, наряжаясь в индейскую одежду и во всём следуя их образу жизни.

Вскоре справа от нас появился конный отряд. Мы насторожились, но Пьер успокоил нас:

– Это люди Пупса.

– Если вы, чёрт вас раздери, намерены всё время теряться, – разразился бранью сержант Пупс, едва успев приблизиться,- то я предупреждаю, что не намерен искать вас повсюду, как безмозглых карапузов… Между прочим, мы видели следы военного отряда Поуней. Вас это вдохновляет?