В замедленном повторе

толпой обнесена

на крайнем мониторе

мелькнувшая спина.

Я чувствую, что тело

теряет высоту,—

межу перелетело,

пересекло черту.

И ночь себя мешает

как чёрную лапшу.

Узнать тебя мешает.

Но я тебя прошу

неразличимым светом

во тьме не утонуть.

А сверху и Манхеттен

похож на Млечный Путь.

Неровный, чуть помятый строй

цветов оранжевых и красных.

Ночница с пепельной каймой

в ее метаниях напрасных.

Но тишина уже не лечит

щекотку легкую в кости.

Как быстро наступает вечер!

Пора часы перевести.

Давай на память сохраним:

неясный день в простое летнем

листом не дрогнет ни одним,

как в перемирии последнем.

И в чаще слухов без числа

еще почувствовать не смеем

беду, что мимо проползла

невидимым воздушным змеем.

Может, это такое правило —

правой, левой руки?

И на приступ идет окраина,

но водой из Дунай-реки?

А у нас окраина. Сквозь туман

не видать спасательную команду.

Дождь гудит как бурят-шаман,

повторяет мантру.

Тучи строятся, как слепцы

на невидимую поверку.

Заплетают веревочные концы,

что спускают за нами сверху.

Кто напомнит, отчего я

загадал, что при утрате

костное на лучевое

обменяют бога ради.

Нет наставника в природе.

Да и кто ему поверит,

если он себя находит,

как волна находит берег.

Объясненье костяное

никому не пригодится,

но однажды в гуще зноя

странный холод возвратится.

Где ответчик и лишенец,

там и я за ними следом,

признавая мертвый шелест

заблудившимся ответом.