Так говорит держава,

светлая птица Сирин:

«Я в обоюдоострых

твердых своих когтях

вас на лету держала.

Я ваш последний воздух

в славе моей и силе,

здесь и на всех путях».

Тянет прожить безбедно,

как на лугу зеленом —

греться, валиться набок

в наигрыше, в кураже.

Но с переменой ветра

сразу несет паленым,

входит звериный запах,

и не вздохнуть уже.

Подходит к беженцу огонь

и говорит ему:

будь ты тихоня из тихонь,

но я свое возьму.

Ты новый день и новый срок

не мерь на свой аршин —

не тот пришел к тебе ходок,

не прежний страх прошил.

А новый страх – природный газ

на дне земных пород —

всегда найдет змеиный лаз,

пробьет грунтовый свод.

Пускай осаженный стократ,

ползущий из глубин,

из тайных пор идущий смрад.

А он неистребим.

Из монотонных лет, хоть я забыл их,

карманный сор просыпался в прорехи.

И в памяти от прежних дней унылых

еще идут магнитные помехи.

Но лишь теперь она перехватила

какое-то шу-шу за краем слуха —

там со старухой шепчется старуха,

и пауку сигналит паутина.

Угадайте, что случилось с нами:

бабочки глядят на нас волками,

и паук идет из рукава.

Сон с непривлекательным финалом.

Если жизнь и вправду такова,

я хочу быть серым кардиналом.

И тогда, не меряясь чинами,

нам судьбу придется повторить:

собираться вместе вечерами,

голос понижать, сдвигать стаканы,

глиняные трубочки курить.

А взгляд так светел, переливчат,

речными искрами горит.

Боюсь, она еще накличет

в подруги донных нереид.

Иного зрения отведав,

неузнаваемы почти,

игрою мелких самоцветов

переливаются зрачки.

Живут на радужном отрезке,

на помраченной глубине,

в порхающем недужном блеске,

уже безумные вполне.