Двойнику на полдороги

путь укажет палиндром.

Пусть земля одна из многих,

отплати и ей добром.

Подари ей мелких денег,—

вдруг обучится скорей

в воскресенье быть добрей,

чуть живее – в понедельник.

И чужая сторона

не покажется спросонья

как равнина из окна —

шкура мертвая бизонья.

До последнего видна.

Как на пляже между делом,

между птичьего говна

на песке заледенелом

умирая, загорая,

мелкой денежкой играя.

Если кто исчез удачно,

прежде всякого суда,

для того и жизнь прозрачна,

как холодная вода

из Байкала, из фонтана,

из ручья под лопухом,

из стеклянного стакана

со щербатым ободком.

А могла казаться черной,

если сделана вчерне.

И читатель, заточенный

в кабинетной тишине,

затоскует о своем

над бумагой потаенной:

«Кто я здесь? Солдат наемный?

Склад, сдающийся в наем?

Назови любое слово,

ведь название всему

никакое не готово.

Не поверишь: никакого.

Никакое. Никому».

Где-то я на время спятил,

что-то Гофман сочинил.

Сколько брошенных занятий,

столько в черепе чернил.

Сквозь чернильные протечки

различается вполне,

как с моста у мелкой речки

тень колеблется на дне.

Лучше б дело кончить миром.

В мягком свете на заре

по воде идет пунктиром

азбука одних тире.