Миша наблюдал за машиной, что ехала позади нас. Я не увидел, но почувствовал, как он переместился ко мне за спину, ближе к уже опущенному стеклу задней дверцы, чтобы иметь возможность стрелять оттуда. Я тоже поднял пистолет-пулемет и опустил предохранитель, одновременно наблюдая за приближением машины в боковое зеркало заднего вида.

– По моей команде… – распорядился Сафронов.

Здесь уже не было времени выяснять, кто должен отдавать команду, кто имеет больше опыта и все такое прочее. Машина приближалась, а дорога на нашем коротком участке была почти свободна для движения и должна была еще больше освободиться. По крайней мере, возникла возможность совершить пусть и короткий, но рывок. И противник этот рывок сделал одновременно с тем, как мы услышали стрельбу впереди – это открыли огонь старший лейтенант Сережа со своим напарником, высунув в окна руки с оружием, сами прикрытые бронированным стеклом «Фольксвагена».

– Пора, – коротко сказал Миша.

В зеркало я видел, как в машине преследования готовят оружие.

Мы одновременно начали стрелять, оба с правой руки, развернувшись всем корпусом и тоже выставив руки из окон. Первая же моя короткая очередь досталась водителю, что заставило машину преследователей вылететь в другой ряд и въехать в бок тяжелому самосвалу «КамАЗ». И это сразу подставило под наши очереди стекло задней дверцы, откуда начал высовываться автомат. Мы были готовы и не заставили бандитов ждать. При этом глубины салона видно не было, и туда было послано больше очередей, чтобы исключить случайность.

– Придется генералу перед ментами отчитываться… – вздохнул капитан Сафронов. – Генеральские погоны носить приятно, но за это приходится брать на себя много ответственности. И не самой приятной ответственности. Стрельба в городе – это всегда ЧП. Не знаю уж, как там генералу вертеться придется…

– Отвертится, – сказал я. – Он, кажется, это умеет.

– Умеет, – согласился Миша, выходя из машины. – И нас прикрыть сумеет.

Старший лейтенант Сережа уже вышел из своего микроавтобуса и сделал нам приглашающий знак. Вражеского «микрика» впереди видно не было – успел уехать. Однако я слышал в деле только два пистолет-пулемета, но не различил ответных автоматных очередей.

Я вышел из машины вслед за Сафроновым. Впереди Сережа выставлял на дорогу аварийный знак, огораживающий участок дороги. Уже через несколько шагов стало понятно, что именно огораживал старший лейтенант. На дороге лежали два тела. У одного в руках был «калаш», а у другого – оружие, которое меня сильно удивило. Его я никак не ожидал встретить в руках бандитов. От такого оружия и бронетранспортер не спасет, не то что какой-то там микроавтобус. Это был стандартный армейский огнемет «Шмель»[4]. Интересно, как бандиты намеревались стрелять? Они ведь вместе с нами и свою вторую машину накрыли бы! Впрочем, скорее всего в их первоначальные планы входил выстрел из огнемета в момент, когда мы проедем на стоянку около медицинского центра. Выстрел, грубо говоря, в спину.

Кавказцы всегда отрицают свое умение и стремление стрелять в спину, ссылаясь при этом на знаменитый эпизод с пленением имама Шамиля[5]. Дескать, это культура их народов. Тем не менее я сплошь и рядом встречался с бескультурными выстрелами с тыла. Древние законы, которыми гордятся горцы, в боевой обстановке ими легко забываются. Выстрел, когда находишься к противнику лицом к лицу, дает тому возможность среагировать и избежать попадания. Только малограмотный в военном деле человек считает, что попасть в цель, которая не стоит на месте, ничего не сто́ит. В действительности это достаточно сложно, особенно, если человек обучен характерным специфическим движениям, мешающим прицелиться в него. А в случае, когда первый выстрел в грудь будет неудачным, в ответ тоже может прозвучать выстрел. Его современные горцы опасаются намного больше, чем их отважные предки. В нашем случае сработать должен был именно этот принцип. А разницы в выстреле в спину из кремневого ружья или из огнемета я не вижу. Принцип действует тот же самый – убить самому с наименьшим для себя риском.

– Однако… – сказал старший лейтенант Сережа, качая головой и поднимая огнемет, чтобы проверить его боеготовность и по возможности обезопасить от случайной активации. – Слава богу, чуть-чуть успел его опередить. Этот ублюдок спалил бы не только нас, но и все ближайшие машины на дороге. Применение огнемета в городе вполне можно рассматривать как попытку проведения террористического акта. При выстреле пострадало бы большое количество ни в чем не повинных людей. Это уже дело серьезное.

– Да, одно направление выстрел огнеметчика уж точно накрыл бы. В том числе и машину с его помощниками, – подсказал я. – Мальчики друг друга не жалеют; значит, и нам жалости ждать не стоит.

– Откуда у них огнемет? – недовольно спросил капитан Сафронов. Сам себя, похоже, спросил, но ответа не знал. Пришлось отвечать мне:

– У нас в госпитале в палате у одного майора ноутбук был. На прошлой неделе я брал попользоваться и нечаянно наткнулся на новость. Три мальчишки-семиклассника стащили где-то огнемет – и снимали друг друга на камеры мобильников, как они в проходящий поезд целятся. Кадры потом в Интернет выложили, только так их и нашли. Правда, я так понял, там была уже использованная туба[6]. Но при желании на базаре можно и целый огнемет купить. С законсервированных военных складов. Чаще всего на продажу привозят из Украины.

– При желании у нас все можно купить, – согласился Сафронов. – Кроме, разве что, атомной бомбы. Но и то лишь потому, что она тяжелая и продавцам с ней много хлопот. Предпочитают связываться с чем-нибудь более легким. А про «шайтан-трубу»[7] и говорить нечего.

– Но следует учесть, что появление в деле огнемета существенно упрощает ситуацию. Генералу Лукьянову в руки попали козыри, сбрасывать которые нельзя, – заметил я. – И докладывать о происшествии следует уже не ментам, а в антитеррористический комитет. Это и нам руки развяжет. А ментам можно вообще ничего не объяснять.

– Тоже верно, – согласился старший лейтенант Сережа. – Только менты уже едут. Они, возможно, рядом с нами палаточный лагерь скоро раскинут. За сутки столько происшествий, и все рядом со зданием медицинского центра… Раньше такого количества выпущенных пуль на несколько месяцев целой Москве хватало.

Сирены ментовских машин были слышны издалека. Но даже с этим звуковым сигналом пробиться через дорожные пробки удается далеко не всегда. А тут еще мы, выставив аварийные знаки, перекрыли одну из полос движения, а вторую перекрыл водитель самосвала, в который въехала расстрелянная машина преследования. Свободной осталась только одна крайняя левая полоса, а это для въезда в Москву с такой напряженной трассы, конечно, слишком мало. Кроме того, по какому-то не понятному никому закону, если затрудняется движение в одну сторону, оно автоматически затрудняется и в противоположную сторону. Мы как непосредственные участники происшествия были вынуждены ждать появления следственной бригады. Временно выделенный мне пистолет-пулемет я оставил в машине, напомнив об этом капитану Сафронову.

– У меня разрешения на оружие нет, – сообщил я.

– Ничего страшного, – кивнул Миша. – Я «по-македонски»[8] хорошо стреляю. Если менты захотят проверить, смогу продемонстрировать. Отболтаемся, короче…

* * *

Раньше, чем приехали менты, к нам вышел генерал Лукьянов. Но разговор начал не с разбора происшествия, а с сообщения, имеющего только касательное отношение к происшествию.

– Скорее всего, завтра переедем на новое место дислокации. Я уже почти договорился, – сообщил он. – Медицинский центр уже не может выносить сложившуюся ситуацию – мы распугиваем всех их клиентов. Хотя, признаться, для нас эта ситуация удобнее: не мы ищем врагов, а они к нам приходят. Чем больше их уничтожим, тем спокойнее люди жить будут.

– Часто они заходить не станут, – возразил я. – Они тоже иногда жить хотят и потому предпочтут найти снайпера. Подобные ситуации обычно решаются именно таким образом.

– Опять из Америки выписывать? Американцы больше на такое не согласятся. После прошлого провала они не хотят больше связываться с нашими бандитами, считая такое партнерство ненадежным. К тому же их еще и обманули с обменом снайпера на какие-то услуги. Хотя в одном ты, Валар, прав: снайпер для них – единственный выход, который может дать скорый желаемый результат. Пусть это не будет стрелок премиум-класса с такой же винтовкой, но в какой-то момент может хватить и человека, только постигшего азы стрельбы и умеющего пользоваться прицелом. Впрочем, я слышал даже такое мнение, что любой человек, имеющий указательный палец для нажатия спускового крючка и хотя бы один глаз, который можно приложить к окуляру, может стать снайпером.

– Это мнение человека с оторванной при рождении головой, – возразил я с усмешкой. – Случается такая родовая травма. Редко, но случается. К примеру, попробуй-ка разберись без специальной подготовки с указателями в прицеле. Я пробовал. С артиллерийским прицелом разобраться легче. Там рисок меньше, и вообще все понятно.

– У простых винтовок и прицелы простые, – стоял на своем Николай Владимирович. – Конечно, дальность у них минимальная, и точность примерно такая же, но кто-то может попробовать. Потому нужно быть предельно осторожными.

– Простые винтовки, товарищ генерал, это охотничьи карабины? Что-то типа «Вепря»?

– Пусть даже «Вепрь». Он тоже опасен.

– Опасна, товарищ генерал, даже пневматическая винтовка. А она тоже может снабжаться «оптикой», – вступил в разговор Сережа. – Но при всей осторожности от снайпера уберечься трудно. Если только он от природы не урод. Я встречал такого. Солдат закончил курсы снайперов, без «оптики» стрелял на среднем уровне. Но с «оптикой» вообще попасть никуда не мог. А однажды пришлось встретиться с дагестанским мальчишкой-школьником, который из «пневматики» трем солдатам глаза выбил. «Пукалка» с оптическим прицелом, в городке своем из окна стрелял. А ее и услышать не всегда можно. Но парень слишком разбаловался, в безопасности себя почувствовал, стал по местным ментам стрелять – и попался. По солдатам палил, когда они на машинах мимо проезжали; машина мешает услышать выстрел. А ментов выцеливал, когда они патрулем по улице ходили. Причем за этими акциями не было ничего национального и, тем более, националистического: мальчишка хотел просто самоутвердиться. Теперь самоутверждается в детской колонии. И сколько еще таких и на Кавказе, и в наших городах…

– Мы не о том говорим, – прервал старшего лейтенанта генерал Лукьянов. – А о том самом будем говорить, когда нас начнут спрашивать. А спрашивать начнут уже через пару минут. Менты в двери ломятся. Отворяйте…

Сразу три ментовские машины с включенными сиренами одна за другой повернули в сторону медицинского центра, пересекая сплошную двойную линию дорожной разметки и требуя от других машин освобождения проезда. Генерал ждал их, засунув руки в карманы и легонько попинывая бордюр. Весь вид его показывал, что это менты виноваты в случившемся. Именно они распустили кавказцев до того, что те пытаются в Москве устроить такую же жизнь, как в их республиках.

Одна из ментовских машин была из дорожно-патрульной службы, и «гиббоны» сразу двинулись к почти не пострадавшему, если не считать легких вмятин и множественных царапин в кузове, самосвалу. Значит, нам предстоит подписывать сразу два протокола. Подобных документов я в своей жизни подписывал немало, хорошо знаю, что в каждом придется ставить по несколько подписей, и умею заставить ментов почувствовать себя неуютно при этом скучном занятии. Я просто читаю вслух строчку, в которой должен поставить подпись. Там говорится, что мне зачитана «пятьдесят первая» статья Конституции России. И я прошу мента зачитать мне эту статью. Иначе как я в строке распишусь? А без моей росписи протокол недействителен. Но ни разу в моей практике ни один мент не сумел этого сделать. Они даже не знают, о чем эта статья. А там всего две небольшие части. Первая говорит, что никто не обязан свидетельствовать против самого себя, своего супруга и близких родственников, круг которых определяется законом. Во второй сказано, что федеральным законом могут устанавливаться иные случаи освобождения от обязанности давать свидетельские показания. Однако на случай, если попадется безобразно грамотный мент, который сумеет зачитать мне статью Конституции, я могу спросить, какой круг родственников определяет федеральный закон. А федеральный закон по недоработке государственных думцев этот круг никак не определяет, и потому менту нечего будет ответить. Следовательно, я могу просто отказаться от подписи протокола и от разговора с ментом. Пока в своей практике я только ехидничал, задавая этот «вопрос на засыпку». Но, если захочется, у меня всегда есть возможность отказаться от дачи показаний.

Однако нынешний разговор с ментами начал генерал, сразу дав дальнейшей беседе соответствующее направление. Менты чувствовали себя виноватыми перед нами, и это было нам на руку. Если чувствуют себя виноватыми перед генералом, то и перед нами, следовательно, тоже.

Протоколы составлялись в ментовских машинах в присутствии генерала. Лукьянов почему-то не захотел приглашать представителей следственных органов в свой офис. Наверное, делал он правильно, поскольку любой мент от рождения обязан считать, что каждый генерал имеет собственный отдельный и почти шикарный кабинет. А если такого кабинета у генерала нет, то и считаться с ним особо не стоит. Такие маленькие хитрости говорили вовсе не о тщеславии Лукьянова и не о его ущемленном самолюбии, а только о том, что Николай Владимирович умеет просчитывать ситуацию и знает, что и в этот раз, как и в предыдущие – как, надо полагать, и в будущие, – он еще может пользоваться своим генеральским авторитетом. Причем не для собственного удовольствия, а исключительно для деловых нужд. И Николай Владимирович стремился такое положение удержать. У нас же, к сожалению, «встречают по одежке», и генерал всегда отождествляется со своим кабинетом, которого Лукьянов пока не имеет.

За составлением протоколов и разбирательством ситуации мы просидели даже дольше обычного рабочего дня. Единственное, с чем менты сразу поторопились, – это освобождение проезжей части дороги, что, впрочем, много времени и усилий не отняло. После произведения всех замеров и фотографирования места происшествия мы перегнали свои машины на стоянку к медицинскому центру, а «гиббоны» на эвакуаторе вывезли машину с погибшими бандитами. Но вывозили ее не на свою стоянку, поскольку вместе с ними вслед за эвакуатором отправился и работник Следственного комитета, входящий в следственную бригаду, прибывшую на место.

С протоколами было почти все закончено, когда на место прибыла новая следственная бригада. На сей раз – из ФСБ. Это ведомство решило вмешаться в дело после того, как к ним поступила информация об огнемете. И все началось сначала… Повторять, что и как было, уже стало противно. Но повторить пришлось, потому что у ментов свои протоколы и методы ведения допроса, а у следаков из ФСБ – свои, хотя отличие, как мне показалось, состоит только из расстановки ударений. Но мы терпеливо перенесли и новую пытку. Генерал, как и раньше в ситуации с ментами, буквально диктовал каждое слово для занесения в протокол.

Я в этих документах значился по-прежнему капитаном спецназа ГРУ Александром Викторовичем Смертиным, и обоснование нападения бандитов тоже звучало в прежнем ключе. Нападение совершалось на меня, поскольку за мою голову бандиты назначили большое денежное вознаграждение. Таким образом я стал своего рода прикрытием собственно для Комитета…

* * *

Остаток рабочего дня прошел спокойно. Никто больше в нас не стрелял и гранат не бросал, хотя окно было открыто. Видимо, у нашего противника после стольких неудачных попыток, предпринятых за предельно короткий срок, порох в пороховницах иссяк. И потери значительные, и менты в Москве насторожены – приняли меры, и проверяют чуть не каждую машину, за рулем которой увидят кавказца. Даже такси. Так сказал генерал, радуясь, что сумел загрузить ментов делом, которым они и призваны заниматься – даже после того, как из милиции превратились в полицию. В любом случае широкомасштабная охота на бандитов была нам на руку и, выражаясь военным языком, давала время для переформирования диспозиции.

Я заметил, как генерал расспрашивал Сафронова, а потом Сережу, иногда бросая взгляд на меня. Я понял, что разговор и с капитаном, и со старшим лейтенантом шел непосредственно обо мне. Диагноз, который мне поставили в госпитале, Лукьянова все-таки волновал. Видимо, Николай Владимирович не слишком хорошо понимал, что такое аффективная лабильность – как не понимают этого и врачи, как не понимает этого вообще никто, – и потому на всякий случай проводил опрос о моем поведении. И, кажется, остался довольным. Из этого можно было сделать вывод, что вел я себя неплохо, в критический момент не хохотал до упаду и даже в своих ни разу не выстрелил. Аффективная лабильность в этот раз не сработала. Но, как я понял, генерал и дальше будет ко мне присматриваться, ожидая неадекватности поведения. К этому мне предстоит привыкнуть.

– Валар, пойдем фотографироваться. Документы уже почти готовы…

Под фамилией Валар мне будет проще оформить документы, и на право ношения оружия в том числе. Обходиться без оружия мне, признаюсь, в некоторых ситуациях пока крайне сложно. Тем более что по окончании рабочего дня наступает нерабочее время. А оно, как известно, не у всех считается свободным…