На следующий день вечером кавалеры ожидали у накрытого стола: сидели, ходили, болтали о пустяках. Принц должен был вот-вот прийти — его задержал внезапный посетитель. Прошло полчаса, еще полчаса, — принц не появлялся. Лакеи зевали, кавалеры бранились на позднее посещение.
Двери, наконец, открылись. Все повернулись в надежде увидеть принца, но ошиблись: залу медленно пересек незнакомец в мундире шведского полковника. Он не произнес ни слова, сделал общий поклон, небрежный и несколько насмешливый, и удалился через другую дверь. На минуту воцарилось молчание.
Егерь Хагемайстер, стоявший за креслом графа Остена, прервал тишину:
— Господин граф, может я ошибаюсь, только этот человек напоминает нашего попутчика, французского аббата.
— Нет, — возразил маркиз, — он похож на мужчину, которого я видел в саду Мурано. — Не то чтобы тот самый, скорее его брат.
— Если бы не цвет волос, я принял бы его за саксонского драгуна, — заметил Цедвиц, — помните, он уезжал из мюнхенской гостиницы.
— Юнкер, — воскликнул граф Остен, — не кажется ли вам, что это глаза доктора Тойфельсдрока?
В спор вступил барон Фрайхарт:
— Походка напоминает русского офицера. Помните наше приключение на Бренте? Вот если бы русский сбрил бороду…
— С бородой или без, но это был русский, барон, — в залу вошел принц. — В то же время ваш ученый, граф, и шутник из Мангфаля, маркиз. Аббат, драгун, таинственный посетитель сада Мурано. Равным образом францисканец из рассказа Калиостро, человек который увез моего егеря на остров Повелья, а недавно похитил моего племянника под нашим носом, словом, господа, это был мой друг, армянин.
Принц сел за стол, остальные последовали его примеру.
Остен был крайне удивлен.
— Вы хотите сказать, монсеньер, все эти роли играл один человек? Я находился рядом с русским в течение вечера, стоял близ него, когда арестовали графа Калиостро и наблюдал внимательно. Вы сами, сиятельный принц, в момент разоблачения Калиостро распознали в нем некоторое сходство с армянином, хотя на площади святого Марка, когда этот последний поведал о смерти наследного принца, вашего кузена, его маска сдвинулась лишь на мгновенье. Вы даже убедили меня и Фрайхарта, правда, позднее я часто себя спрашивал, не ошибка ли это. Что касается аббата, мы с Цедвицем три дня провели в его обществе, а впоследствии долго беседовали с доктором Тойфельсдроком. Признаюсь, я замечал нечто общее, даже Хагемайстеру показалось, что он видел аббата в окне, — однако и различий было предостаточно.
— Граф Остен, — возразил принц, — вы не единственный поражаетесь этим метаморфозам. Мой друг одарен талантом менять внешность по желанию. Думаю, он часто использует и не столь простые средства, как парик, борода или костюм.
Фрайхарт покачал головой.
— Все же непонятно…
— Дорогой барон, — засмеялся принц, — мы-то с вами должны отлично понимать. Вспомните, как нас изумил Цедвиц. Он поступил к нам на службу юным пажем, восемь лет мы его видели чуть ли не ежедневно! И что же? Стоило хитрецу разок нацепить женское платье, как мы оказались в дураках! Разве я поверил бы моему советчику, если б он только и умел, что разыграть одну-две роли!
Ждали продолжения, но принц замолчал, задумался, едва слушая общий нестройный разговор. После ужина принц повернулся к Цедвицу:
— Юнкер, мой друг хочет побеседовать с вами. Он ждет в саду.
Цедвиц, явно взволнованный, поднялся. Маркиз нахмурился и обратился к принцу:
— Монсеньер, не отпускайте юнкера.
Принц проницательно посмотрел на него.
— Все то же недоверие, маркиз? Помните, когда мы с вами поссорились, вы крикнули, что я попал в лапы шарлатана. Вы и сейчас так думаете?
— Простите, монсеньер, я не придворный и не умею взвешивать слова на кончике языка. Наша так называемая венецианская республика в смысле гражданских свобод — последнее место на земле, но именно поэтому двадцать правящих семей — истинные суверены. Моя семья тоже в их числе, меня учили не признавать никакой власти, кроме той, какую я сам над собой поставлю. Именно вы, принц, должны это понимать.
— Почему именно я?
— Однажды в Венеции, вспомните, ваш герцог выразил вам недовольство в совершенно недопустимом тоне. Барон Фрайхарт читал письмо, когда я вошел. Вы это письмо выхватили из его рук и передали мне. Вечером вы сказали: «О, как непереносимо иметь над собой господина. Самый презренный из подданных или наследный принц — одно и то же. Единственное различие меж людьми: повелевать или повиноваться».
Тогда я не чувствовал горечи ваших слов, принц. Конечно, у нас в Венеции есть верховный властитель — мы зовем его дожем, но дож и его совет выбраны из нашей среды, это наша плоть и кровь, мы — это он. Мы все правим, каждый член двадцати семей республики — соправитель. Понятно, тут нечем гордиться, экая честь — быть сотой долей суверена. Сие сказано, чтобы вы, монсеньер, знали: я не учился искусству проглатывать свои мысли. Я могу неудачно выразиться, но всегда отвечаю за свои слова. Будучи вашим другом, я говорю и действую соответственно, надеюсь, вы в этом убедились.
Принц Александр крепко пожал его руку.
— Конечно, маркиз. И потому прошу объяснить ваше недоверие.
Чивителла поморщился.
— Как вам сказать? Это всего лишь смутное, непонятное ощущение. Видите ли, мне нравится юнкер и я боюсь за него. Потому и прошу: не посылайте его, пошлите лучше меня. Даю слово, монсеньер, исполнить любое поручение доктора.
Принц повернулся у Цедвицу.
— Вы согласны с маркизом, юнкер?
— Нет, сиятельный принц. Я должен пойти сам.
Он поклонился и вышел.
Чивителла вздрогнул и снова обратился к принцу:
— Монсеньер, разрешите мне уехать.
— Как вас понимать, маркиз? Вы знаете мои планы и знаете, сколь я нуждаюсь в своих друзьях.
— Я ваш друг и не собираюсь дезертировать: мое состояние и моя жизнь в вашем распоряжении. Готов помогать вам всячески, но только на свой лад. Если вы разрешите, принц, говорить и действовать в ваших интересах, правда, в силу собственного разумения — тогда я охотно останусь.
— Даю разрешение, маркиз, — засмеялся принц, — раз и навсегда!
— Даже если мои поступки будут неугодны вашему советчику?
Принц снова засмеялся.
— Даже тогда. Но поверьте, маркиз, у вас мало шансов против его воли. Подумайте, как я боролся против него, — и все же он меня победил. Победил не ради себя, но ради меня самого. Настанет день, когда вы согласитесь со мной.
— Когда такое случится, сиятельный принц, я признаюсь честно, как Савл, обращенный в Павла.
Маркиз поклонился и вышел.
В коридоре он встретил юнкера фон Цедвица, взял под руку и повел в свою комнату. Юнкер был очень бледен. Маркиз усадил его в кресло.
— Что с вами, юнкер? Что он вам сказал?
Цедвиц едва мог говорить. Чивителла налил воды и тот выпил залпом. Наконец, произнес:
— Он назвал убийцу моего отца.
Не выдержал и заплакал. Чивителла погладил его руку, пытаясь успокоить.
— Рассказывайте, юнкер.
Юнкер мучительным усилием овладел собой и начал:
— Восьмилетним мальчиком я жил здесь, в резиденции, со своими родителями. Отец служил капитаном и камергером при нашем дворе, мать, по общему признанию, была красивейшей женщиной в городе.
При воспоминании о матери он снова не сдержался и всхлипнул.
Маркиз мягко проговорил:
— Конечно, она была красавицей. Это вам досталось по наследству, юнкер.
— О, лучше бы ей быть безобразной, как тьма кромешная! — воскликнул Цедвиц сквозь слезы. — И пусть бы я унаследовал безобразие! Ведь ее красота стала причиной всех несчастий. Однажды отца принесли домой — окровавленного. Дуэль. Моя мать кинулась к нему, я сбежал по лестнице, первое, что увидел, — яркую рану на левом виске. Я приник к отцу вместе с матерью, на наши руки стекала его кровь. Потом мне, еще ребенку, мать все рассказала. Один человек, добрый друг отца, стал тайком преследовать ее. Она пыталась избавиться от него, остерегаясь что-либо сообщить мужу, ибо знала его бурный темперамент. Она чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы справиться с назойливым обожателем, высмеивала его, но лишь наедине, стараясь избежать скандала, который стоил бы любимому супругу карьеры и достоинства. И вдруг произошло нечто ужасное. Мать порой страдала головной болью и принимала порошок, так вот, в этот порошок слуга, подкупленный соблазнителем, подмешал сильное снотворное. Отец был за пределами страны, выполняя поручение двора; ночью подкупленный негодяй впустил соблазнителя в дом, в спальню матери. На другое утро она проснулась с трудом, словно после кошмарного сна, нисколько не подозревая о случившемся ночью. Через некоторое время поняла, что беременна. Соблазнитель не оставлял ее в покое. Когда она вконец потеряла терпение и решительно указала ему на дверь, он цинично расхохотался и рассказал, что произошло. Ужасное известие потрясло мать, она слегла — в таком состоянии и застал ее мой отец. Пришлось сообщить ему все. Он допросил слугу, — тот поначалу изворачивался, но признался, в конце концов. Отец, яростный, неистовый поскакал на поиски оскорбителя. Следующим утром он дрался на дуэли с лучшим стрелком страны. Это все рассказала мать, хотя я тогда понял не так уж много. Только соблазнителя не могла или не хотела назвать: когда она думала о нем, ее пронизывало непреодолимое отвращение, губы словно отказывались произнести презренное имя. Вскоре она умерла. Мне сказали, причиной смерти стала жестокая лихорадка; ныне я уверен, она сама наложила на себя руки: ее сжигала страшная мысль произвести на свет ребенка этого изверга, убийцы любимого мужа.
Остальное вы знаете, маркиз. Принц взял меня, воспитал и назначил пажом.
Но сегодня я узнал имя убийцы моих родителей…
— Он еще жив? — прервал маркиз.
Юнкер кивнул.
— Да. Он живет в нашем городе.
— Что вы собираетесь делать?
— А что бы вы сделали, маркиз? Тащили бы через всю жизнь неотмщенный позор?!
Он вскочил с кресла, глаза горели, дыхание участилось. Чивителла был поражен: юноша, который еще недавно так легко преображался в смазливую девицу, стоял пред ним смертоносным ангелом мести!
Маркиз протянул руку.
— Эгон, рассчитывайте на меня во всем.
Цедвиц пылко сжал руку маркиза.
— Благодарю вас, но в таких делах помощников не бывает!
— Еще вопрос, Эгон, — настаивал Чивителла, — можете ли вы назвать имя?
Юнкер нерешительно помолчал.
— Если вы дадите слово чести, что это дальше не пойдет, пока все не кончится. И притом не будете мне препятствовать.
— Слово чести, юнкер!
— Так слушайте, — юнкер говорил почти шопотом, — это… герцог.
— Что? — крикнул Чивителла. — Что вы сказали? Клянусь мадонной, юнкер, понимаете ли вы?.. Если герц…
— Вы дали слово чести, маркиз!
— Я дурак, дубина! — маркиз совершенно вышел из себя.
— Слово чести, — напомнил юнкер.
Маркиз тяжело вздохнул.
— Увы, Эгон, знаю. — Он обнял юнкера и поцеловал в лоб. — Помоги вам Бог и все святые.
И удалился мрачный и задумчивый.
Чивителла приказал своим людям внимательно наблюдать за юнкером. Не остались незамеченными его вылазки в город, следили даже за прогулками в парке.
Вскорости старый герцог дал обед в честь испанского посла; в этот самый день граф Остен позвал принца и его друзей, естественно, не приглашенных во дворец, на ужин в свою виллу. Ему как раз прислали из Курляндии русскую икру — один из немногих деликатесов, к которым весьма неприхотливый принц Александр имел слабость.
— Куда девался Цедвиц? — спросил граф, когда сели за стол.
— Он никогда не пробовал икры и весьма интересовался посылкой. И теперь так запаздывает.
— Я совсем позабыл, граф Остен, — улыбнулся принц. — Он отпросился на этот вечер, пошел в город, думаю, завел интрижку, чтобы утешиться после потери хозяйской дочки. Я не слишком одобряю подобные проделки, но, может, оно и к лучшему: пусть немного развеется и отдохнет от нашей политики. К тому же он недавно проявил такую храбрость, просто грешно его не отпустить.
— Монсеньер несправедлив к юнкеру, — серьезно заметил Чивителла, — ему в эти дни не до амурных забав.
— Что же столь неотложное отвлекло его от наших лукулловых наслаждений? — спросил принц.
— Вы не поверите, сиятельный принц, как я жажду вам сообщить, — ответил маркиз. — Но не могу, не могу, связан словом… Это лишило меня аппетита, лишило сна.
— Дело настолько серьезно?
— Очень серьезно, монсеньер, не припомню в своей жизни столь серьезного события. И самое худшее — мой язык, мои руки связаны. Ничего не поделаешь — дал слово чести.
Облако прошло над маленьким обществом. Барон Фрайхард перевел разговор на кампанию, в которой участвовали принц и граф Остен. Они принялись вспоминать разные военные эпизоды. Чивителла едва слушал: стоило слуге отворить двери, он резко оборачивался в очевидном беспокойстве. Все это заметили, но принц дал знак не обращать внимания.
Вдруг в комнату вбежал, тяжело дыша, один из людей маркиза. Чивителла рванулся с кресла. Попросил разрешения с ним поговорить, увлек в угол комнаты. Видно было, как он встревожен. «Санта Мария, Санта Мария», — послышалось оттуда. Наконец, отдав какой-то приказ, отослал слугу. Медленно подошел к столу, воскликнул:
— Налейте мне, граф! Вы знаете, я неважный собутыльник, но сегодня хочу пить и пить за ваше здоровье, сиятельный принц!
И одним глотком опустошил бокал.
— Дорогой маркиз, — начал Фрайхарт, — если…
— Если… да, если б я мог говорить! — прервал маркиз. — Ладно. Говорите за меня, господа, расскажите что-нибудь о нашем бедном юнкере Эгоне.
— Судя по вашему тону, можно подумать, с ним что-то случилось, — заметил граф Остен. — Будем надеяться на лучшее, юнкер достаточно ловок и не раз спасался из трудных положений.
Принц на минуту задумался.
— Помните, Фрайхарт, первые дни, когда мы его забрали к себе. Мальчик, угнетенный внезапной смертью родителей, сидел под надзором старой служанки в своей комнате, рыдал не переставая, и не хотел ни с кем говорить. Мы ничего не могли поделать. И тогда, барон, вас осенила счастливая мысль подарить мальчику моего старого пони. Поначалу он вовсе не обрадовался, посмотрел, как пони переминается на лужайке и сел на скамейку. Но вскоре зрелище его заинтересовало, он оглянулся, дабы убедиться в нашем отсутствии, и осторожно приблизился. Мы с вами, Фрайхарт, наблюдали из окна, помните?
— Конечно, принц, — кивнул барон, — мальчик обнял его голову, поцеловал, и зашептался, словно рассказывая о своих бедах. Потом нарвал листьев и сунул ему пожевать. Наконец, решился влезть. Но этот пони был с норовом. Он несколько лет простоял в конюшне, привык к даровой кормежке и вовсе не желал терпеть кого-либо на своей спине. Необычная нежность мальчика заставила его стоять тихо, он явно считал, что этого более чем достаточно. Конь предназначен для верховой езды, — это Эгон знал и надеялся, что пони так же приручен, как деревянная лошадка его детских лет. Он попытался взобраться на широкую спину, кстати говоря, не имелось ни седла ни уздечки. Удивленный пони стоял тихо, пока мальчик не устроился, затем резким прыжком сбросил его.
— И еще как сбросил! — воскликнул принц. — Эгон отлетел футов на десять! И что же! Вскочил и снова попытал счастья. На сей раз пони укусил его. Мы выбежали в сад, хотели помочь, но не встретили взаимности. Мальчик спросил, со слезами на глазах, подарили ему лошадку или нет? И к чему владеть добрым конем, если нельзя на нем скакать? Подобрался к злобному, кусачему пони и ухватил за хвост, — игра снова началась. Эгон получил хороший толчок, покатился в траву, вскочил и вцепился в гриву. Сейчас он действовал осторожней, старался избегать укусов и ляганий, но досталось ему порядочно: костюмчик изодрался, пошли кровоподтеки, мы даже боялись, не сломано ли несколько ребер. Но мальчик не сдавался. Стиснул обеими руками морду упрямого зверя и укусил изо всей силы мягкую верхнюю губу. От резкой боли пони вскинул голову, попытался даже встать на дыбы, а мальчик буквально повис на гриве. И, похоже, чертов пони признал-таки его за хозяина: он весь дрожал, бока дергались, но драться перестал. Эгон взобрался на него, ударил каблуками… и мой строптивый пони поплелся вполне добросовестно, кроткий, как ягненок. С тех пор, маркиз, я оценил Эгона Цедвица.
— Он часто вытворял подобные шутки, — продолжил Фрайхарт, — с некоторыми вы познакомились, Чивителла. Мы всячески старались приобщить его к нашей жизни, но все оказалось непросто: в его юной голове занозой сидела мысль отомстить за мать и отца. Сколько его убеждали: надо подождать, стать взрослым человеком. Многие годы отравлял юнкера этот кошмар, пока, наконец, я не сказал, что адресат его мести умер.
— Вы не назвали ему имени оскорбителя, барон? — спросил Чивителла.
— Нет, разумеется. Наш юнкер вполне способен когда угодно устроить скандал!
— Лучший в стране стрелок из пистолета, не так ли?
— Очень хороший стрелок. Лучший едва ли — у старого герцога глаз и сегодня острый, как у сокола, на стенде он постоянно его опережал.
Чивителла, напрягся, его голос задрожал:
— Фрайхарт! По-вашему, герцог стреляет лучше, чем тот… кто убил на дуэли отца юнкера?
Барон удивленно посмотрел на него.
— Что тут особенного? Это подтвердит каждый офицер, каждый придворный.
— Тогда, тогда… — маркиз задыхался, — барон, ради Христа, кто этот человек?
— Позвольте, маркиз, — вмешался принц Александр, — откуда такой интерес? Граф Хаанс, ганноверский дворянин. Он потом отличился на английской службе: два года назад, в начале осады Гибралтара, конец коей мы все еще не можем пережить, его убили во время атаки, предпринятой генералом Элиотом.
— Это правда? Вы не заблуждаетесь? — воскликнул маркиз.
Принц изумленно воззрился на него.
— Заблуждаюсь? Я сам был секундантом камергера Цедвица. Я сам видел, как пуля попала в висок.
— Тогда, клянусь святым Марком, юнкер бессовестно обманут, — рассвирипел Чивителла, в два прыжка достиг двери, выбил поднос у входившего Хагемайстера, крикнул: — Лошадь! Лучшего коня из конюшни графа!
Он схватил егеря за руку и вместе они бросились к лестнице.
— Что случилось, что?! — воскликнул принц.
Все подбежали к окну. Две минуты спустя увидели маркиза, скачущего бешеным галопом. Медленно вернулись к столу.
— Прошу прощенья, монсеньер, — развел руками граф Остен, — что мой скромный вечер принял неожиданно стремительный темп… Маркиза взбудоражило наверняка что-то очень важное.
— И что-то, — дополнил принц, — касающееся юнкера. Полагаю, маркиз возвратится быстро. А пока поскучаем столь приятно, как только сумеем.
— Я получил книги из Парижа. Новые сочинения энциклопедистов. Возможно, вас, монсеньер, это заинтересует?
Они прошли в маленькую библиотеку графа и вскоре углубились в ученую беседу. Каждый старался не замечать рассеянности другого.
Прошло два часа, наконец послышался цокот копыт, потом задыхающийся голос маркиза: «Где принц?» Через минуту он появился.
— Беда случилась! Я не смог воспрепятствовать.
Он упал в кресло, распахнул сюртук, давая волю дыханию. Барон Фрайхарт протянул ему бокал вина.
— Рассказывайте, маркиз, — торопил принц Александр.
— Святая мадонна! Сейчас-то я могу рассказать, сейчас, когда все позади и спасти ничего нельзя. Клянусь всеми святыми, больше никогда не дам слова молчать! — Он с маху поставил серебряный бокал. — Эгон Цедвиц узнал имя убийцы своего отца, но не то имя, которое вы назвали. Он задумал обрушить свою месть…
— На кого? — нетерпеливо прервал принц. — Говорите! Говорите!
— На вашего дядю, старого герцога. Юнкеру назвали его. Он сообщил мне это, но прежде взял слово, что я никому не скажу, пока все не будет кончено, и сам не буду вмешиваться. Я дал слово, великий Боже, лучше бы я его нарушил! Плевать на дворянскую честь, если надо спасти юнкера!
— И что же произошло?
— Я велел следить за юнкером. Мой егерь доложил сегодня вечером: Цедвиц тайно проник во дворец, где герцог давал большой прием. Он, понятно, решил отомстить предполагаемому убийце. Вдруг я услышал от вас, принц, имя подлинного виновника и поскакал во дворец. Встретил у портала одного из своих людей — тот заранее условленной хитростью вызвал из дворца другого, следящего за юнкером и знающего, где тот скрывается. Я вздохнул свободней, — еще ничего не случилось, еще можно предупредить несчастье. Мы с моим егерем довольно легко проникли во дворец, — стража и лакеи приняли меня за опоздавшего гостя. Однако на балконе, где должен был находиться юнкер, его не оказалось. Мы принялись искать повсюду: встречным слугам я совал деньги, описывал его внешность, обещал большое вознаграждение за удачу. Наконец, мой егерь отыскал след — юнкер мелькнул на галерее, окружающей зал для приемов. Поначалу, видимо, намеревался подождать окончания церемонии, а затем подстеречь старого герцога, чтобы разобраться один на один; однако терпение, похоже, ему изменило и он решил прямо пройти в зал. Мы побежали на галерею, и я увидел, как юнкер спешит в зал через какой-то другой вход. Я попытался пробиться в ближайшую дверь, но меня осадили четверо здоровенных гренадеров. Пробовал их подкупить, да именно это, и мое чрезвычайное возбуждение вызвало подозрение. Я пустился в драку, они одолели, несмотря на мое отчаянное сопротивление. Сцена привлекла внимание гостей, все повернулись в мою сторону, шум сменился молчаливым недоумением. И в этом молчании раздался голос юнкера: «Я Эгон Цедвиц! Я пришел покарать человека, который убил моего отца и мою мать! Этот человек — герцог!». Невероятным усилием мне удалось вырваться, я ворвался в зал с криком: «Стой Эгон! Герцог не…»
Грянул выстрел; гости словно окаменели, настала такая тишина, что можно было услышать мышиный писк. Я опять закричал: «Юнкер, юнкер! Герцог невиновен в смерти твоих родителей, клянусь мадонной!»
Цедвиц увидел меня, узнал, его губы зашевелились. Бросил на пол двуствольный пистолет. Его окружили, повалили, связали, — связали и меня.
Пуля продырявила старому герцогу рукав, пробила спинку кресла. Его хладнокровие было поразительно. Он только и сказал: «Недотепа! Тоже мне стрелок!» Потом громко призвал к порядку и спокойствию. В одно мгновение торжественный прием превратился в трибунал. Юнкер предстал перед герцогом. «Молодец сообщил, его зовут Эгон Цедвиц? Не сынок ли моего бывшего камергера и капитана гвардии Курта фон Цедвица?»
Юнкер кивнул. «Зачем пистолет?» Ответ юнкера прозвучал вполне отчетливо. «Убить ваше высочество». «Зачем?» «Я узнал, что вы, ваше высочество, убили моего отца и стали причиной смерти моей матери». «Стой! Не служит ли он у моего племянника, принца Александра? Знает ли мой племянник об этом упражнении в стрельбе?» «Нет, ваше высочество! Богом клянусь, нет!» «Это еще необходимо доказать», — продолжал герцог. — «И кому юнкер обязан сведениями о моей причастности к убийству его отца?»
Юнкер опустил глаза и замолчал. Потом прошептал: «Этого сказать не могу». Герцог попытался что-нибудь из него вытянуть; напрасно. Затем приказал увести и доставить меня. Поскольку мое присутствие во дворце имело очевидную для всех цель сорвать план юнкера, меня немедленно развязали. Дюжина лакеев подтвердила — я давал деньги, чтобы найти юнкера; к тому же герцог своими ушами слышал мой крик, после которого юнкер бросил пистолет. «Кто знает, — пробормотал герцог, — возможно он мне спас жизнь. Слепая курица, бывает, клюнет зерно, молокосос, случается, пробьет туза на карте. Я отпущу вас, маркиз с условием: вы дадите обещание не покидать резиденции».
Я дал такое обещание — ведь только мое свидетельство могло хоть как-то помочь юнкеру.
Я рассказал герцогу, как узнал об открытии юнкера и, связанный словом чести, не смог вмешаться, — все подтвердил мой егерь. Рассказал, что лишь сегодня мне назвали имя настоящего убийцы. «Кто назвал?» — спросил герцог. «Принц Александр», — признался я откровенно и передал нашу беседу. Мне кажется, герцог убедился, что вы, сиятельный принц, не принимали участия в деле. Подозрения у него безусловно имелись, но все обстоятельства говорили против. Ни секунды не мог он и меня держать за соучастника, — я был совершенно безоружен, даже без шпаги, а мое громкое предостережение слышал весь зал. Герцог задумчиво проговорил: «Похоже, в конце концов, слово моего племянника-вероотступника спасло положение. По крайней мере, вторая пуля не вылетела». Он взял пистолет, лежавший перед ним на столе, внимательно рассмотрел и неожиданно воскликнул: «Вот так штука! Этот пистолет я подарил камергеру Цедвицу! Не думал, что когда-нибудь из него пальнут в меня!» Он прицелился и сбил нижнюю хрустальную подвеску с большой люстры в центре зала. «Недурной пистолет, маркиз! Однако надобно, скажу я вам, ежедневно упражнять руку и глаз».
С этим меня и отпустил. Я поспешил прочь, вскочил на коня, — и вот я здесь! А юнкер… юнкера заперли в дворцовом каземате.
Граф Остен поднялся.
— Монсеньер, нельзя терять времени. Все остальное можно обсудить после, главное сейчас — ваша безопасность. По словам маркиза, удалось убедить старого герцога в полной вашей невиновности, но кто поручится за мнение его советников: возможно, они предложат не упускать случая, использовать против вас единственный в своем роде казус. Подумайте, покушение на правителя совершил ваш преданный приближенный. Разумеется, имелись личные мотивы — он считал герцога убийцей своего отца. Да, мы знаем побуждения юнкера, но еще вопрос, поверит ли суд всей этой истории? О скандале с камергером фон Цедвицем рассказывали даже за пределами страны, я, помнится, слышал об этом в Курляндии. Выходит, имя человека, убившего отца, осталось сыну неизвестным? Если бы я сидел судьей, то не поверил, по крайности, усомнился бы, что имя убийцы намеренно скрывалось от сына. К тому же юнкер упорно отказывается выдать того, кто назвал герцога виновником трагедии. В лучшем случае, юнкеру для вида поверят, но останутся в убеждении: вы, монсеньер, и никто другой, шепнули ему на ухо имя герцога. Вы один выиграли бы от успешного покушения, поскольку вы ближе всех к трону со времени исчезновения юного принца. Поэтому не остается ничего, кроме поспешного бегства, а по ту сторону границы мы подумаем как поступить.
— Граф, нелепое подозрение только укрепится, если мы решимся на подобный шаг, — возразил барон Фрайхарт. — При дворе сразу станет ясно: мы бежали, следовательно, виновны, бежали от справедливого возмездия…
— И кто вам сказал, барон, — прервал принц, — что это возмездие несправедливо; кто вам сказал, что юнкер действовал не в наших интересах?
— Господи Боже! — смутился Фрайхарт. — Вы хотите сказать, монсеньер, что вы внушили юнкеру мысль о герцоге?..
— Конечно нет, барон. Я здесь ни при чем, равно как вы, граф, или маркиз. Никто из нас ничего не знал. Но подумайте хорошенько! Неужели не догадываетесь? Чивителла, скажите кто инициатор?
Маркиз помрачнел.
— Армянин и никто другой.
— Он и никто другой, — повторил принц, выделяя каждое слово. — Наш друг и советчик, совершенно неизвестный при дворе. Он сделал это, сделал… для меня. Почему? Потому что презирает мое бессилие. Потому что он — сила, воля, дело! Между мной и троном стоят двое — ребенок и старый герцог. Ребенок в наших руках, полностью зависит от нас. И если бы герцог был убит, если бы…
Он замолчал, провел пальцами по лбу.
— Давайте вообразим последствия удачного покушения. Допустим, пуля пробила не рукав и спинку кресла, а сердце герцога. В юнкера вонзилась бы сотня клинков. Возможно его и пощадили бы… для процесса. Но тогда я, наследник, спешу во дворец. Процесс юнкера, — негодующие вопли, суматоха, торжественное обещание покарать преступника по всей строгости закона. Мнимое самоубийство в камере, побег за границу. И тогда… тогда…
Он перевел дыхание, нервно рассмеялся. Барон изумленно смотрел на него.
— Вы это несерьезно, надеюсь?
— Серьезно, несерьезно! Какая уж моя серьезность! Только мечты! Если бы… Если и если!
Барон заговорил грустным, подавленным голосом:
— Принц, вы не можете так рассуждать или даже мечтать. Если вы одобряете подобные действия, пусть предпринятые кем-то другим для вашего блага, вас следует назвать…
Он прервался, после паузы воскликнул взволнованно:
— Следует назвать… Боже, что я говорю!
Но принц Александр спокойно докончил за него:
— Убийцей, хотите вы сказать? Вам так трудно произнести это слово? Вспомните историю, барон. Вы несомненно найдете среди великих и выдающихся властителей многих претендентов на это звание. Только восседающих на троне судят не так строго. Не история, не люди, нет, властители дают, утверждают законы!
Он вскочил с кресла, быстрыми шагами пересек комнату, остановился, саркастически усмехнулся.
— Не волнуйтесь, барон, я не убийца. Даю вам слово, я не менее вас был ошеломлен случившимся.
Барон схватил его руку, склонился, желая поцеловать, но принц отдернул.
— Никогда подобная мысль не приходила мне в голову, и он… он подумал за меня, да еще так невозмутимо, словно речь шла об удалении занозы. Что я сделал реально? Ничего. Только предавался пустым мечтаниям.
— Вы сумели привлечь на свою сторону много европейских дворов, — заметил Фрайхарт.
— Ах, это получилось само собой, они просто увидели во мне подходящее орудие для своих интриг.
Граф Остен также постарался изменить умонастроение принца.
— Вам удалось завладеть юным наследником.
— Поймите, он это раньше замыслил и принялся действовать. А чего стоит записка, которую он мне подбросил, когда похитил и снова вернул ребенка! Нет, я ничего не сделал. Сидел сложа руки и ждал. Ждал. Герцог и вправду может умереть, он старый человек. Возможно и юный принц… всякое бывает. Я ждал и жду.
Его голова поникла, он бессильно опустился в кресло.
Граф Остен приблизился к нему.
— Больше ждать нельзя. Надо принять решение.
Принц громко рассмеялся.
— Вы тоже не понимаете. Решать, действовать… И на что, по-вашему, я должен решиться?
— Я уже говорил. Седлать коней, уезжать немедленно!
— Ни в коем случае, монсеньер, — взмолился Фрайхарт, — мы потеряем все!
— Уезжать… не уезжать… — устало отмахнулся принц Александр. — Не знаю. Вы оба правы и неправы. А невинному, между тем, угрожает гибель.
Чивителла все это время сидел молча. Услышав последнюю фразу, поднялся.
— Наконец-то вспомнили о юнкере. Я думал, вы уже забыли. Полагаю, помочь ему — наша первая забота.
— Каким образом? — спросил Фрайхарт.
Принц Александр повернулся к маркизу.
— Человек, пославший юнкера на смерть, может спасти его при желании. Неужели ему трудней похитить юнкера из герцогского каземата, чем ребенка из комнаты нашего дома?
— Сиятельный принц, — нахмурился маркиз, — нижайше прошу меня простить, но вы хотите… хотите… опять ждать. Ждать, чтобы кто-то что-то сделал. Если я не обманываюсь, только что раздавались ваши жалобы на собственную нерешительность и бездеятельность. И сейчас, при насущной необходимости… то же самое.
Принц поморщился.
— Вы правы, черт возьми!
— Мы здесь — ваши руки, ваши инструменты, мы готовы работать для вас. Вы разрешили мне, монсеньер, думать и действовать на свой манер. Я знаю, какой выкуп предложить старому герцогу за юнкера. Вы даете мне полномочия?
— Не представляя вашего плана? Хотя постойте, все понятно! Вы намерены предложить ему юного принца!
Чивителла поклонился.
— Вы угадали. Это доказывает сходство наших мыслей. И доказывает ваше согласие и готовность действовать. Итак, вы даете разрешение, принц?
— Да. Спасайте юнкера.
Поздно вечером Чивителла отыскал неаполитанского посла — их еще в Венеции связывала тесная дружба. Следующим утром посол испросил аудиенцию для себя и маркиза; долго ждать не заставили и провели на галерею, где герцог упражнялся в стрельбе.
— Ваше высочество, — начал маркиз, — я пришел просить за жизнь моего несчастного друга.
Он трогательно поведал о своем отношении к юнкеру. Герцог слушал терпеливо. Чивителла приободрился, изобразил в пламенной речи невыносимые переживания молодого Цедвица, коснулся дружбы герцога с отцом юнкера, говорил об ужасающей тяжести, что давила юнкера все эти годы. Он восхвалял его чистое, открытое сердце, мужество, преданность.
Герцог наконец прервал его:
— Судя по вашим словам, маркиз, это прямо ангел какой-то! И, однако, он изменил своей вере; его отец в гробу перевернется, узнав о подвиге сынка!
— Вы заблуждаетесь, ваше высочество. Ни барон фон Фрайхарт, ни юнкер фон Цедвиц своей вере не изменяли.
— Так ли? — герцог проницательно посмотрел на собеседника.
— Вы легко в этом убедитесь, сир, — невозмутимо ответствовал Чивителла. — Достаточно спросить пастора церкви Святого Духа; не знаю, как его зовут, но знаю точно: упомянутые лица причащаются там каждое воскресенье.
— Это радует меня, подлинно радует, — несколько смягчился герцог, — но сей отрадный факт ничуть не уменьшает провинности юнкера. Откровенно говоря, маркиз, юнкер, на мой взгляд, только бедный простак, и мне жаль его, хотя бы в память о его отце. Но кто его науськал — вскоре обнаружится: у меня хороший следователь, я разговаривал с ним два часа назад. Очень может быть, что слова, произнесенные вами вчера вечером и просветившие юнкера в последний момент, исходили от принца Александра. Предположим. Однако остается вероятность и большая вероятность, что дело задумал мой католический племянник, — кто предал свою веру, тому ничего не стоит предать свою плоть и кровь. Сообразите-ка, маркиз, кто более всех заинтересован в моей смерти, ждет, не дождется! Не интриговал ли он против меня со всеми европейскими дворами? Допустим, в последний момент он почувствовал угрызения совести, допустим! Преступник часто испытывает страх перед своим деянием. Нет никого в моей стране, слышите, маркиз, никого, кто бы с большим удовольствием зарядил пистолет юнкера, нежели принц Александр. Моего внука похитили — это он знает. Моя жизнь — препятствие на его пути, после моей смерти племянник Александр мигом покончит с ребенком.
Чивителла поймал свою игру.
— Сир! Господь милостив и сохранит вашу жизнь. И если юный принц снова окажется под вашей опекой, европейские дворы будут только довольны.
— Вот именно, если… — проворчал герцог. — А где он? Где прячется проклятая наследная принцесса, которая его украла? Нечего сказать, маркиз, много радости доставляет мне семья. И к тому же из несчастного ребенка сделают паписта!
— Вы сами, ваше высочество, его воспитаете. Я знаю, где скрывают юного принца. Отдайте мне юнкера, сир, моего заблудшего друга, и внук будет в ваших руках.
— Что? — взволновался герцог. — Вы способны найти ребенка?
Его снова обуяла подозрительность.
— Вы друг моего племянника, маркиз! Вы одалживали ему деньги в Венеции, ходили с ним в игорные дома. Видите, я неплохо осведомлен. Кто поручится, что вы сдержите обещание?
— Сир, — спокойно ответил Чивителла, — слово вашего высочества ценится в Европе. Ни разу в жизни, так я слышал, вы не унизились до лжи. Я вверяюсь вашему слову, сир. В пяти часах отсюда — гессенская граница. Там, в полночь, я передам юного принца вашему высочеству или вашим людям. Обещайте сейчас, сир, перед послом неаполитанского короля, что вы утром отпустите на свободу юнкера фон Цедвица.
— Согласен! — воскликнул герцог. — И пусть он обзовет меня подлым псом, если я нарушу слово.
Обсудили подробности, определили место встречи — улицу в одной пограничной деревушке.
За несколько минут до полуночи по деревенской улице проскакал гусарский эскадрон, за ним следовали две кареты. Старый герцог выпрыгнул из первой — не поленился приехать лично. Чивителла, в черной маске, с ребенком на руках, стоял один.
— Берите его! — крикнул герцог. — Да поглядим хорошенько, как бы нам не подсунули бастарда!
Ему передали мальчика. Старик тотчас его узнал: юный принц имел выраженное фамильное сходство. Герцог шепнул несколько слов ротмистру: тот приблизился ко второй карете, оттуда вышел юнкер фон Цедвиц, сопровождаемый двумя офицерами.
— Юнкер, — обратился к нему герцог, — вот гессенская граница. Надеюсь, вас никогда более не увидят в моей стране. Вас бессовестно водили за нос, понимаю, но, тем не менее, я не хочу служить мишенью для упражнений в пистолетной стрельбе. Кстати говоря, учитесь стрелять получше и, главное, выбирайте более подходящий объект. Возьмите это от старого друга вашего отца и постарайтесь стать благоразумным человеком.
Он протянул объемистый, вышитый жемчугом кошелек. Юнкер взял его, упал на колени, пробормотал в замешательстве:
— Ваше высочество… вы… вы…
— Глупец, — усмехнулся герцог. Лучше поблагодарите того, кто купил у меня вашу голову.
Он сел в карету и дал сигнал трогать. Цедвиц и Чивителла остались в одиночестве на деревенской улице.
Граф Остен — маркизу Чивителле
7 июля 1782
Я прочел принцу, дорогой друг, Ваше письмо из Зальцбурга; он просит сообщить о своем согласии с Вашим решением. Лучшее для молодого Цедвица — уехать в Венецию. Вы совершенно правы — венецианские дамы наведут юнкера на другие размышления. Его печаль и хандра слишком ясны: раскаяние из-за ужасного заблуждения, разлука с принцем, которого он любит. Вы пишете, что более всего юнкера мучает страх перед армянином, — надеюсь, синее небо Италии развеет и это досадное чувство.
Вас, дорогой маркиз, очень недостает, ожидаем Вашего скорейшего возвращения. Вы же знаете, я не более чем зритель, готовый охотно взять какую-либо маленькую роль по желанию принца, а вовсе не один из инициаторов действия. Конечно, я привык, по традиции своей семьи, к любым авантюрам и дворцовым интригам в Курляндии, России, Швеции и Польше, хотя должен признаться, не люблю лично в этом участвовать, — по натуре я солдат, а не политик. К тому же стараюсь видеть обе стороны медали — это меня расхолаживает и, понятно, не усиливает активности принца. Думаю, принц Александр будет хорошим правителем, гораздо лучшим, нежели герцог, но я, равно как и вы, не могу не симпатизировать этому последнему. Герцог, разумеется, отстает от своего времени; принц Александр способен сделать народ счастливей и свободней. В отношении юного принца никто не сомневается: он вряд ли долго проживет. Вчера я беседовал с герцогским лейбмедиком, он сказал, что ребенок безусловно унаследовал от отца больную кровь. Даже пустяковая простуда, безвредная для другого ребенка, может представлять для него серьезную опасность.
У нас в резиденции не случилось ничего, достойного упоминания. Благодаря молчанию неаполитанского посла и старого герцога, равно и вашей предусмотрительности — я имею в виду маску, — осталось тайной, кто передал герцогу юного принца. Только венский посол что-то подозревает. По общему мнению, ребенка отбили у наследной принцессы на дороге; сверх того, ее незадолго до этого видел здесь, в городе, один из кавалеров ее покойного супруга. Утверждают, что люди герцога похитили ребенка в Гессене, — рассказываются даже любопытные подробности. Слухам о ночном побеге Цедвица из каземата верят весьма охотно, полагая, что старый герцог, в память о своем друге, отце юнкера, не только сему не препятствовал, но даже и помогал — в этом пункте молва приблизилась к истине.
Принц дважды виделся со своим «советчиком» — оба раза ночью. Фрайхарт, находившийся при первой встрече в соседней комнате, поведал мне, что беседа была очень оживленной. Принц не поделился впечатлениями ни с ним, ни со мной, однако похоже, армянин подстрекал его к более решительным и самостоятельным действиям. Получены деньги от венского и дрезденского дворов — они снова на стороне принца, поскольку ребенок снова попал под опеку старого герцога. Фрайхарт сообщил, что принцу доставлена изрядная сумма из приватных средств французской королевы.
Согласно Вашей просьбе, посылаю это письмо через Триест. Буду держать Вас, дорогой друг, в курсе событий и надеюсь скоро о Вас услышать. Передайте Цедвицу лучшие пожелания принца и, естественно, наши с Фрайхартом.
Граф Остен — маркизу Чивителле
16 июля
Еще ничего нет от Вас, дорогой маркиз, хотя до следующей недели вряд ли можно на что-нибудь рассчитывать. Пользуюсь оказией: один и секретарей кайзеровского посольства едет завтра в Венецию с поручением к представителю своего двора.
Ничего исключительного не произошло, впрочем, есть кое-что интересное для такого спокойного хроникера как я. Позавчера мы с принцем имели многочасовую беседу касательно осады Гибралтара — нас, как старых военных, эта тема чрезвычайно занимает. От своего друга, лорда Сеймура, принц получил подробное сообщение, и мы его сравниваем с новостями, услышанными здесь, в резиденции, от испанского и французского послов. У принца имеются превосходные карты укреплений Гибралтара. Представьте, маркиз, в апреле и мае прошлого года испанцы и французы забросили в город около восьмидесяти тысяч ядер и бомб! Город давно в развалинах, но укрепления держатся великолепно; генерал Элиот во время своей ноябрьской вылазки сумел полностью уничтожить вражеские батареи. В этом месяце на помощь осаждающим прибыл герцог де Крийон — знаменитый инженер д'Аркон возводит для него плавучие батареи.
Поскольку вы не солдат, дорогой маркиз, я не уверен, заинтересуют ли вас подробные реляции, однако мы с принцем оба способны часами просиживать за нашими картами. Посмотрели бы вы на принца: глаза сияют, каждый жест выдает напряженное внимание! Если он станет правителем этой страны, могу поспорить, он совершит в южной Германии то, что потсдамский философ сумел сделать на севере.
Я видел армянина, или доктора Тойфельсдрока, или как его еще называть! Читал в своей комнате, выходящей в сад, и вдруг — странное беспокойство. Не мог толком сообразить причины. Закрыл глаза, пытался сосредоточиться, но единственно ощутил приближение. Я подошел к окну, открыл и разглядел в парке доктора, который направлялся к моему дому, одетый на сей раз в обычное гражданское платье. Он смотрел на мое окно, будто ожидая меня увидеть.
— Жаркий день, граф Остен, — крикнул он. — Жарковато для книжных занятий. Ну и каково ваше мнение о Гольбахе?
Похоже, маркиз, доктор повсюду имеет шпионов. Я и в самом деле читал Гольбаха, — прислали недавно из Парижа. Доктор не ждал приглашения, поднялся по лестнице и вошел в комнату не постучав. Взял книгу и тотчас принялся говорить о Гольбахе и других энциклопедистах. Соглашаясь с ними далеко не во всем, упрекал в недостаточном внимании к Спинозе. Хвалил, напротив, одного молодого франкфуртского поэта по имени Гете — друга веймарского герцога. Вы, может быть, помните, маркиз, это имя иногда упоминалось за нашим столом: он духовный сын шлифовщика линз из Гааги, он еще…
Простите, ради Бога, дорогой друг! Сей философический разговор столь же мало интересен для вас, как и военный о Гибралтаре. Короче говоря, мы беседовали три четверти часа о разных отвлеченных вещах. Когда он прощался, то, уже держась за дверную ручку, обернулся и заявил:
— Я дал принцу пилюль. Прошу вас ни при каких обстоятельствах не отговаривать их принимать.
И вышел, не ожидая ответа.
Он спустился не по лестнице, ведущей в парк, а по другой — на улицу. Я прошел в библиотеку и встал близ закрытого, тяжелого оконного занавеса, дабы подглядеть в щель. Улица была пуста. Услышал, как дверь внизу открывается; доктор пересек маленький палисадник. В тот же момент раздался стук копыт: стоило доктору выйти за ворота, — подскакал егерь, держа на поводу вторую лошадь. Доктор вскочил в седло, насмешливо помахал рукой в сторону окна, словно бы уверенный в моем местонахождении, и удалился легкой рысью.
Ничего экстраординарного, дорогой маркиз, но согласитесь: занимательные подробности.
Вечером разговаривал с бароном Фрайхартом — оказалось, принц несколько дней принимает пилюли. Речь идет о так называемом мекониуме — сухом дистиллате сока недозрелого мака. Ост-Индская компания с большой выгодой продает в Европе этот наркотик, повсюду распространенный на востоке. Я даже слышал, что злодей Дамьен, ранивший ножом французского короля, постоянно употреблял мекониум. Этому обстоятельству приписывают его неслыханную стойкость при самых страшных пытках, — он претерпел четвертование, если вы помните. Впрочем, доктор дал принцу не англо-индийский препарат, который курят наподобие табака, но малазийский — его глотают. Такой способ более по душе туркам, персам и грекам. По словам Фрайхарта, людей, приверженных этому наркотику, называют териакидами, хотя зелье и не имеет ничего общего с териаком. Не могли бы вы, маркиз, сообщить поподробней о данном препарате? Ведь, насколько мне известно, купцы вашей республики пребывают в постоянной связи с Турцией и особенно с городом Смирной.
Ходят слухи, что наследная принцесса снова в резиденции. Несколько лакеев и двое приближенных покойного принца утверждают, будто видели ее и прекрасно узнали. При дворе, естественно, переполох. Старый герцог вызвал этих людей и заставил поклясться на Библии. Властям отдан приказ ее задержать. Опасаясь вторичной попытки покушения, меры безопасности удесятерили. Обычную охрану заменили гренадерами гвардейского полка, в спальне юного наследника постоянно дежурят офицер и двое солдат, когда мальчика выводят на прогулку, его сопровождают гусары. Принц Александр хохочет над этим спектаклем, но старый герцог и горожане настроены весьма серьезно: создается впечатление, что любой горожанин или горожанка, входят в большой охранный корпус, — так важно и внимательно изучают они углы домов и перекрестки в поисках тайного врага.
Верховный суд решил рассмотреть по отдельности иск принца Александра о легитимности наследника и претензию наследной принцессы. Заседание по делу принца состоится на ближайшей неделе, — по общему мнению, иск принца будет отклонен окончательно.
Граф Остен — маркизу Чивителле
28 июля
Сейчас прибыло письмо юнкера принцу и Ваша короткая записка. Очень трогательно, дорогой друг, что Вы тотчас подумали о принце, когда Вам предложили эскиз сада Мурано. Принц Александр обрадовался необычайно. Он пытался, как я узнал от Фрайхарта, сам набросать этот вид. К тому же принц весьма ценит Каналетто: сразу после смерти художника он купил несколько его работ.
У нас, маркиз, целый ворох новостей. Гвардейские гренадеры могут вернуться в полк — так решила последняя инстанция. Короче говоря, юный принц Эберхард умер. От ангины — самой обычной, но весьма опасной для детей болезни. Учитывая малую сопротивляемость организма, он был обречен с первого дня. Сделали все, что в силах человеческих, — бесполезно. Теперь и грустно, и дико, и смешно представить, какая борьба разыгрывалась вокруг слабого, невинного ребенка, сколько сил и хитрости растрачено ради того, чтобы им завладеть.
Для старого герцога это тяжелый удар; во время болезни он требовал известий ежечасно. Дабы показать населению и особенно дипломатам свое отношение к юному наследнику, он приказал устроить похороны с большой помпой. Гроб — в дворцовой церкви, народу — видимо-невидимо, каждый с цветами — садовники раздают цветы даром; не церковь, а цветочная выставка. Сообщают о маленьком казусе: в кулачке ребенка нашли несколько цветиков с карточкой «От твоей матери». Никто из стражей не заметил, чтобы кто-нибудь так близко подходил к гробу, стоящему на возвышении: один лакей, правда, уверял, что видел у церковных дверей наследную принцессу, которую узнал, несмотря на густую вуаль. Памятуя о вознаграждении, он бросился было за ней, однако дама успела подняться в карету и уехать. Услышав об этом, старый герцог тотчас приказал оставить наследную принцессу в покое, — после кончины ее сына она, понятно, потеряла для него всякий интерес.
Известие о смерти ребенка, логично предположить, должно было бы порадовать нашего принца — ведь это уничтожило последнее препятствие на его пути. Нет, дорогой друг, все наоборот. Получив сие сообщение, принц заперся у себя и не выходил даже и следующим днем… наконец барону Фрайхарту удалось с ним поговорить. Хотя ребенок, совершенно очевидно, умер от вышеназванной болезни, принца, тем не менее, жестоко мучает совесть. Он только за одно и благодарен судьбе: мальчик, слава Богу, заболел в герцогском дворце, а не в нашем доме под нашей опекой. В остальном его терзает мысль, что он часто желал смерти юному наследнику: в конце концов, полагает принц мистически, его желание обрело конкретную форму.
Пилюли мекониума, рекомендованные доктором Тойфельсдроком, принц принимает прилежно. Здешний врач сообщил мне другое название. Этот наркотик чаще именуют лауданумом. Вы, вероятно, прочли мой запрос в последнем письме и, надеюсь, узнали подробности. Я еще не видел принца под действием препарата; по словам барона Фрайхарта, наркотик сначала возбуждает, потом успокаивает. Затем принц успокаивается полностью и впадает в несколько дремотное состояние. Я не вижу ничего плохого в этих пилюлях, все же боюсь, длительное употребление может привести к вредному пристрастию, наподобие винопития.
Прерываю письмо, дорогой друг, дабы не опоздать отправить с ближайшей почтой. Сейчас пришел Фрайхарт звать меня к ужину — он просит передать Вам наилучшие пожелания.
4 августа
Погребальные торжества вызвали чрезвычайный интерес населения. Старый герцог покинул резиденцию на следующий день и уехал в свой охотничий замок в Коттенвальде, куда за ним последовало довольно много иностранных послов.
Наш принц — наследник трона. Это признано всеми дворами без исключения. Старому герцогу тоже приходится с этим считаться: его единственное намерение — как можно дольше оставить принца в подобном положении. Скоро ему стукнет семьдесят. После пятидесяти он стал похварывать, жаловаться на астму, сердечное недомогание, подагру и, понятно, не очень радовался жизни… Однако в последние годы немощи отступили — вряд ли благодаря искусству врачей, скорее из-за его собственной крепкой конституции. Ранее он едва ли думал, что долго протянет, — эту мысль вполне разделял принц Александр. Однако сейчас чувствует себя здоровым и сильным: недавно сказал при прощальной аудиенции венецианскому послу, что надеется дожить и до следующего столетия.
Каковы же виды нашего принца? Сейчас ему почти сорок. Может случиться, он получит корону лет в шестьдесят. Ему, разумеется, передали слова герцога, — в последние дни его настроение явно понизилось. Корона, верно, прекрасная вещь, хотя зрелому человеку скучно ее дожидаться столько лет!
Граф Остен — маркизу Чивителле
10 августа
Ваша посылка пришла, дорогой маркиз, принц и Фрайхарт распаковали картину при мне. Признаюсь, не видел другой работы Бернардино Белотто — он ведь ученик Каналетто, не так ли? — которая мне столь же понравилась! Радость принца была несравненно сильней, ведь ему пейзаж говорил и многое другое. Он тотчас принялся Вам писать — Вы получите наши письма одновременно. Его вновь полонили воспоминания о Мурано, он даже решил просить своего друга, доктора Тойфельсдрока, устроить встречу с Вероникой. И тут выяснилось: принц, равно как мы с Фрайхартом, не имеет ни малейшего представления об их местопребывании, хотя они довольно давно живут в нашем городе. Я выразил готовность немедленно приступить к поискам, но принц отказался.
Тоска по Веронике лишила его аппетита и разговорчивости, во время ужина он только и произнес: «Увидеть ее, увидеть…»
Я упомянул об этом моменте, ибо уверен: несмотря на все предосторожности, у нас среди прислуги имеется шпион. Недавно мы с Фрайхартом сидели на террасе моего дома, он примыкает к парку. Принц уединился в своих покоях, мы за бокалом вина углубились в шахматную партию. Очевидно, это занятие серьезно нас увлекло — мы не слышали шагов ни на садовой дорожке, ни на каменных ступенях террасы. Вдруг за моей спиной раздался голос: «Конец, граф! Берите пешку, через шесть ходов мат!» Мы вздрогнули — за мной стоял доктор Тойфельсдрок. Барон резко поднялся, он знал, с каким нетерпением доктора ждет принц. Но доктор не собирался уходить: он сел на место Фрайхарта и спросил, не желаю ли я с ним сыграть? Барон передал просьбу принца, я присоединился. Но примечательный доктор холодно ответствовал: «Нет. Передайте принцу, пусть подождет. Или лучше скажите, барон, я вообще не приду». Потом обратился ко мне, иронически улыбаясь: «Вот вам и свободная воля, граф! Я пришел переговорить с принцем, вижу, вы тут играете в шахматы. Давно уж не передвигал фигур и вдруг загорелся. Принц забыт, более того, граф: если вы сейчас откажетесь играть, я сегодня сам займусь какими-нибудь шахматными проблемами. И к чему болтать о свободе воли?» Барон заторопился предупредить принца, но доктор крикнул вдогонку: «Не приводите его сюда, слышите? Я буду играть в шахматы и не хочу, чтобы меня беспокоили». Я решился играть, желая, по крайней мере, его удержать, — вдруг переменит решение и захочет повидаться с принцем! Он выбрал фианчетто — слабый дебют, однако разыграл великолепно. Я постепенно упустил инициативу и мне пришлось защищаться, — настолько безошибочны были его ходы. Вскоре пришел Фрайхарт, очевидно, с поручением принца. Он еще не вымолвил ни слова, все-таки из-за этой маленькой помехи доктор сделал грубый промах, который мог стоить партии. Он немедленно оценил ситуацию, и мгновенная тень недовольства прошла по его лицу. Затем рассмеялся и повернулся к барону: «Возвращайтесь, барон, и передайте принцу, пусть выглянет из окна своей спальни в одиннадцать часов. Как раз взойдет луна, и он увидит желаемое».
Эти обычные слова звучали, однако, весьма повелительно: Фрайхарт молча поклонился и вышел. Доктор вновь сосредоточился над доской. Я предложил взять назад неудачный ход — он терял слона за пешку, — но доктор покачал головой. «Совершил глупость и должен понести справедливые последствия». Пользуясь преимуществом, я предпринял атаку, стараясь не ошибаться: обдумывая тщательно каждый ход, охотно шел на размен, чтобы закрепить успех. Положение на доске создалось весьма благоприятное, и я готовился разменять ладьи. Не скрою, очень уж хотелось его обыграть. И тут он произнес: «Мат в девять ходов!»
Я растерялся, пустился на разные увертки — бесполезно. Пришлось признать себя побежденным.
Партия продолжалась довольно долго. Доктор поднялся уходить. Я провел его вокруг дома на улицу; когда мы пересекали палисадник, появился слуга с лошадьми. Через минуту они исчезли в темноте. Я отнюдь не утомился, а потому решил посетить барона. Он сидел за письменным столом, ревностно занимаясь корреспонденцией принца, которую надлежало отправить утром. Я предложил помочь — работа двинулась быстрее. Случайно вскинув глаза, увидел лунное сияние в комнате и подошел к окну. Фрайхарт последовал за мной. «Сейчас принц должен увидеть… желаемое. Вы не поверите, граф, как он обрадовался известию. А что он желает увидеть? Я не стал спрашивать…» «Что желает увидеть? — воскликнул я. — Разве он не сказал за ужином? Даму из Мурано, естественно». Мы выглянули из окна: внизу раскинулся парк, ни шороха, ни дуновения в ночи. Из тени вязов выступила женщина и медленно пошла в сторону круглой лужайки перед замком, к маленькому бассейну с фонтаном. Откинула вуаль — Фрайхарт тотчас узнал ее. Она скользила медленно, совсем неслышно, словно призрак в лунном свете. Некая нереальность в движениях, некая механистичность. Остановилась близ высокого розового куста, надломила, сорвала белую розу. Пошла дальше, помедлила. Села на каменную скамью, взмахнула крохотным веером, сложила и вместе с розой уронила на скамью. Намеренно, конечно, ибо, уходя, оглянулась. Медленно удалилась, исчезла среди вязов. Вскоре послышались шаги на террасе — принц спускался в парк. Подбежал к скамье, схватил веер и розу, прижал к губам. Долго смотрел в сторону ее исчезновения, порываясь, вероятно, пойти вслед. Вздохнул, еще раз поцеловал розу, побрел назад.
Должен сознаться, дорогой маркиз, было в этой сцене нечто трогательное, призрачно сентиментальное, вполне совпадающее с волшебством лунной ночи: и все же, маркиз, Вы, я полагаю, вряд ли повели бы себя так в подобной ситуации. Дрожать в лихорадке, сжигаться в пламенной тоске по возлюбленной… и даже не осмелиться подойти… Если бы существовал какой-то запрет, какая-нибудь клятва, данная доктору Тойфельсдроку, нет, я своими ушами слышал его слова — пусть принц на восходе луны увидит желаемое. Ни единого намека на запрещение приближаться к Веронике! Держу пари, Вы, маркиз, или Цедвиц не мешкая ни секунды, заключили бы возлюбленную в объятия, более того, я сам, будучи старше и хладнокровнее вас, поступил бы точно так же.
Этот эпизод, мне кажется, отражает общее состояние принца. Полный желаний, он не решается на поступок, снова и снова терзается разными скрупулами и сомнениями, — словно обязанный постоянно отчитываться перед собой в каждом действии. По этой причине, как я полагаю, доктор помогает ему куда меньше, нежели в его силах. Я говорил и писал Вам, маркиз: отнюдь не теологический, а натуралистический детерминизм — конек доктора. Но поведение принца, по крайней мере на первый взгляд, резко противоречит теории. Вечные сомнения и колебания, быть может, оправдывают веру в свободу воли, предполагают свободный выбор действия, вероятность коего доктор отрицает совершенно. Сам он действует спонтанно и удивительно энергично, убежденный, что всякий первый импульс зависит от множества обстоятельств, исключая, разумеется, внутреннее самосознание. Но принц ведет себя так, словно в его власти — действовать или нет; доктор распознал это давно, а я только сейчас. Похоже, доктор устал от нерешительности принца, даже разозлен оной. По его мнению, столь тщательно подготовленные позиции и обстоятельства должны натуральной своей силой побудить принца к действию. Первоначальное резкое сопротивление заставило доктора изменить план — он сумел внушить принцу собственные идеи так ловко, что тот поверил в свою «миссию», хотя эти идеи были, возможно, шуткой, игрой ума. И что же? Принц опять ничего не предпринял. Доктору удалось окружить принца Александра миром грез, но не научить претворять желаемое в действительное. Принц восхищается каждым словом учителя: сопротивляется не советам советчика, которым беспрекословно следует, но стремлению доктора сделать из него существо самостоятельное и активное, разумеется, в детерминистском смысле. Однако игра доктора еще не потеряна.
Не знаю, маркиз, ясно ли я выражаюсь. Разрешите пример. Доктор Тойфельсдрок заядлый кукловод, куклы — живые люди. У него много способов заставить их плясать, кое-какие нам известны. Дабы полностью подчинить своей воле юнкера фон Цедвица, он использовал метод Месмера, венского врача. Последний имел необычайный успех в Париже, его науку так и назвали: месмеризм. Но с принцем он применил иные приемы. Сначала, правда, попытал фокусы из арсенала всех авантюристов и рыцарей фортуны, из которых самый значительный — сицилийский псевдограф Калиостро. Конечно, более искусно и тонко. Вторая атака была нацелена на дух или, вернее, характер принца — здесь доктор также потерпел неудачу. Хотя в процессе игры сей гениальный шахматист хорошо изучил противника и третью атаку провел безукоризненно — принц покорился его власти. Стал куклой, подобно Цедвицу и, вероятно, многим другим.
Заметьте, маркиз, как только доктор уверился в победе, то утратил интерес к виртуозной манипуляции и к подневольной пляске кукол, а решил сесть среди публики и понаблюдать самостоятельную игру своих подопечных. Ему это замечательно удалось с Цедвицем, который совершенно подпал под месмерическое околдование. Он и не думал управлять юнкером, когда назвал старого герцога убийцей его отца. Кукла Цедвиц на сей раз дергалась без ниток, а доктор сидел и смотрел. Аналогичное замыслил проделать и с принцем, но, увы, — без ниток и проволоки тот не шевельнул ни рукой, ни ногой.
Пока, дорогой друг, нашему удивительному доктору не удалось превратить других людей в своевольных кукол. Ведь желательно, чтобы они самостоятельно жили и действовали, понятно, в условиях им самим поставленной комедии или трагедии.
Таковы, дорогой маркиз, мои спекуляции на эту тему. А вы как полагаете?
Граф Остен — маркизу Чивителле
29 августа
Да, маркиз, принц вполне одобряет решение юнкера поступить на голландскую военную службу. Цедвиц жаждет повидать мир; когда он через несколько лет вернется из Индии, место для него будет готово. Счастлив, что Вы, дорогой друг, намерены вскоре вернуться; будьте уверены, здесь весьма нуждаются в Вашей ловкости и преданности. Фрайхарт вспоминает Вас чуть не каждый день.
Благодарю за сведения насчет мекониума. Однако все до крайности противоречиво: вы сами пишете, маркиз, можно вывести что угодно. В одном я убежден: с помощью пилюль доктор пытается освободить свою куклу и вынудить играть самостоятельно. Барон Фрайхарт рассказал…
Простите, маркиз! Егерь выкрикивает из парка мое имя — что-то случилось!
31 августа
О да, маркиз, случилось! Принц арестован, Фрайхарт… мертв! Я заторопился из комнаты, выскочил егерю навстречу. Он принялся говорить отрывочно, возбужденно, в явном смятении. Я побежал с ним через парк в замок и нашел такое же возбуждение и смятение. Фрайхарт лежал в комнате принца с глубокой колотой раной в груди — еще дышал, но более в сознание не приходил; через четверть часа он скончался на моих руках, не дождавшись врачебной помощи. От слуг я узнал следующее: внезапно в замок ворвался отряд гренадер с капитаном во главе. Капитан, не объясняя причин, предъявил принцу приказ об аресте, подписанный городским комендантом. Принц тотчас понял бесполезность сопротивления, согласился подчиниться, попросил только небольшую отсрочку, — написать несколько писем, отдать несколько распоряжений прислуге. Последовал грубый отказ, тогда принц потерял хладнокровие. Слово за слово, капитан приказал схватить арестованного. В этот момент влетел Фрайхарт, обеспокоенный шумом: он увидел, как солдаты скручивают принцу руки, бросился на помощь своему господину. Двое или трое верных слуг устремились за ним. В общей свалке барон ранил шпагой несколько солдат и сам напоролся на штык. Безоружного принца связали и увели. Капитан увидел, что Фрайхарт, на которого также имелся приказ об аресте, полностью безнадежен. Не обращая более на него внимания, он удалился с гренадерами и пленником.
Врачи уже ничего не смогли сделать для барона; они только наложили повязки двум раненным слугам.
Вот такую ситуацию я застал. Признаюсь, маркиз, поначалу совершенно растерялся. Если бы Чивителла был здесь! Умоляю, маркиз, поспешите с отъездом, скачите день и ночь, Вы необходимы как никогда! Я подробно расспросил прислугу — никто не сказал ничего стоящего внимания, расспросил живущих во флигеле новых приближенных принца, — бесполезно. Что делать? Я немедленно послал этих кавалеров в город, дабы хоть что-нибудь выяснить, — зная особое доверие принца ко мне, они тотчас согласились. Было еще утро. Я надеялся получить известия ближе к вечеру, а пока распорядился касательно похорон бедного Фрайхарта, написал дальним родственникам — родителей он потерял давно. Не в силах более ждать, велел заложить закрытый экипаж — осторожность не помешает — и поехал в город. Пытался встретиться с дипломатами и везде получал один ответ: господин посол отбыл на вакации. Наконец, установил, что посол ганзейского союза, сенатор Терсдорп, находится еще в резиденции — его жена заболела, — и поехал к нему. К сожалению, этот посол входил в число немногих сторонников старого герцога: сенатор Терсдорп, строгий лютеранин, с давних пор представлял интересы ганзейского союза и дружил с герцогом много лет. Тем не менее, принял меня весьма учтиво. Оказалось, он впервые услышал о неожиданном аресте принца и знал не больше моего. Он был крайне удивлен, поскольку лишь вчера возвратился из охотничьего замка: и хотя два дня там жил и часами гулял с герцогом, не заметил ничего особо примечательного. «Я знаю герцога очень хорошо, — сказал он, — и берусь утверждать: еще вчера у него не имелось подобного намерения. Мы обстоятельно побеседовали о принце, он говорил со мной как с другом, а не как с лицом официальным. Ни слова о предстоящем аресте». Сенатор обещал сегодня же связаться с министром юстиции и вечером прислать ответ, обещал любую помощь, совместимую с его званием посла.
По возвращении я узнал еще кое-что. Принца доставили в цитадель и комендант поместил его в собственных комнатах. Я отправил двух егерей с постельным бельем, вином, едой и письмами принцу и коменданту. Через несколько часов люди вернулись и сообщили: комендант разрешил вручить письмо и все необходимое, но не разрешил никому остаться при особе принца. Равным образом отклонил просьбу принца передать письмо для меня.
О причине ареста доходили разные слухи: более всего говорили о государственной измене. Такая версия подтверждалась и в записке сенатора; кроме того, он писал: приказ об аресте исходит не от герцога, — в его отсутствие арест произвел городской комендант после совещания с министром юстиции.
Уже ночью я разослал курьеров ко всем дружественным дипломатам, которые, по моим сведениям, пребывали на ближайших курортах. Ранним утром поехал к сенатору — он, кстати, поведал, что хотели арестовать и меня, однако воздержались из-за моего иностранного происхождения, остерегаясь нежелательной огласки. Касательно государственной измены он ничего добавить не мог — из разговора с министром юстиции понял только: обвинение носило очень серьезный характер. Несмотря на мои настоятельные просьбы, отказался немедленно ехать к герцогу, сославшись на болезнь жены. Врачи рекомендовали ей через два или три дня полечиться на водах в Ильзунгене — вот тогда он и повидает герцога, благо это рядом. Между прочим, комендант сразу после ареста послал герцогу эстафету.
Оставалось только ждать. Известие об аресте принца не вызвало в городе особого ажиотажа, — очевидно, все объясняется отсутствием двора, дипломатов, и очень жаркой погодой. Я регулярно доставляю принцу еду, напитки, книги, сообщаю о всех предпринятых шагах.
Еще раз умоляю поторопиться, дорогой друг! Уверенный в Вашей преданности, посылаю ближайшее письмо на Триент.
Граф Остен — маркизу Чивителле
5 сентября
Причина ареста ясна! Знаете кто ее открыл? Муни — егерь, которого вы нам оставили. Он быстро сошелся с Хагемайстером и с его помощью недурно выучил немецкий. Оба они измыслили замечательно остроумную каверзу, пользуясь своими регулярными визитами в цитадель. Все посылки принцу комендант проверял лично; во время этой процедуры приятели взяли в привычку громко жаловаться на тяготы своей службы. Комендант насторожился, почуяв возможность разузнать кое-что интересное и важное, и принялся закидывать удочки: Муни представил дело так, что его господин, маркиз, — тот самый, который спас герцогу жизнь, прибавил он дерзко, — уехал, поскольку не мог долее терпеть предательских разговоров принца. Он, Муни, остался ради любовной интрижки, но теперь единственная его мечта — поскорей вернуться в Венецию. На вопрос, нельзя ли достать какие-либо неопровержимые доказательства, Муни ответствовал: только с помощью его друга Хагемайстера, которому принц и граф Остен доверяют всецело. Хагемайстер также весьма недоволен службой — это простой, недалекий малый, тяжелый на подъем; убежденный в нечестной игре принца, предпочитает в ужасе закрывать глаза и уши, и все же не хочет выдавать господ. Комендант вызвал Хагемайстера, однако все его выгодные предложения последний отклонил. Да, он знает тайник, где господа хранят секретные бумаги, но честность выше предательства и подкупа. Комендант и так и сяк обхаживал его, наконец пригрозил темницей и плетьми. Хагемайстер на все упрямо тряс головой. Тут вступился Муни: «Господин комендант, я ведь часто с ним разговариваю, он сам насчет себя ничего не понимает. С одной стороны, многолетняя добросовестная служба, с другой… Вот если бы вы привели его к присяге, заставили что-нибудь засвидетельствовать!» Коменданта озарило. Он сразу изменил тактику, принялся отпускать незлобивые шутки и, между прочим, попросил Хагемайстера засвидетельствовать важное показание против одного преступника. Открыл шкап, вынул какую-то бумагу и прочитал с надлежащей интонацией. Из текста явствовало: принц Александр вкупе с бароном фон Фрайхартом, юнкером фон Цедвицем, графом фон Остеном при негласном одобрении венского посла и парижского атташе готовит покушение на жизнь герцога. Комендант показал им сию бумагу, там стояла подпись гессенского посла и красовалась пурпурная посольская печать. Сия подпись и сия печать потрясли Хагемайстера: он выразил готовность действовать в интересах истины и коменданта и тут же приступить к сбору важных улик. Оба ловкача с поклоном приняли иудино вознаграждение — каждому досталось по десять новеньких золотых с портретом герцога. Деньги передали мне через полчаса. Я, разумеется, отдал обратно да еще прибавил втрое: самому быстрому скакуну не повредят золотые шпоры.
Я тщательно обдумал ситуацию. У нас была какая-то записка гессенского посла. Разыскал и показал егерям. Они сразу признали печать, характерный почерк и витиеватую подпись. И все же я сильно засомневался: в последнее время старый герцог невзлюбил гессенского посла и даже отказался принимать. К тому же донос не содержал ничего конкретного, одни общие фразы. Поскольку посол еще перед отъездом герцога удалился в Гессен, я решил, не теряя времени, отправиться туда. Каретой — слишком медленно, ночью поехали с Хагемайстером верхом. Муни я поручил дальнейшие визиты в цитадель, — он должен был рассказывать коменданту о моей внезапной болезни и ревностных расследованиях Хагемайстера.
Короче говоря, дорогой друг, после моих реляций посол чуть со стула не свалился. Это злостное мошенничество, кричал он, никогда он не писал такого документа. Его секретарь, конечно, остался в посольстве, но это многолетний, верный служака, — его участие едва ли мыслимо!
Обратно мы отправились вместе и прибыли в резиденцию в час ночи. Думаю, завтрашний день принесет кое-что новое.
Граф Остен — маркизу Чивителле
10 сентября
Пишу на «Розу» близ скотного рынка, надеюсь, дорогой друг, Вы уже будете в Мюнхене.
По приезде в город гессенский посол немедленно потребовал к себе секретаря — тот казался совершенно ошеломленным. Слыхом не слыхивал ни о каком доносе! Однако Муни, не терявший даром времени, вызнал: секретаря в последнюю неделю видели бесцельно блуждающим, не сознающим, куда ходил и с кем встречался.
Посол направился к министру юстиции, затем они вместе объявились в цитадели у коменданта. Документ комендант успел переслать герцогу, вследствие чего все трое отправились в летнюю резиденцию, в Коттевальд. Посол меня известил, я вскочил на коня и через час к ним присоединился, несмотря на протесты коменданта. Поздним вечером прибыли в Ильзунген. Утром господа отправились в охотничий замок, а я остался в гостинице. Аудиенция была очень беспокойной. Герцог показал документ, посол признал подлинными бумагу, подпись секретаря и печать. Свою подпись определил фальшивой, но отлично подделанной. Спор разгорелся из-за требования герцога привлечь к суду секретаря как несомненного виновника, — посол согласился, однако присовокупил: процесс против гессенского подданного должен вестись в Гессене. Герцог запальчиво возразил, что ни один гессенский судья не заслуживает ни крупицы доверия, затем пустился оскорблять и посла и его господина, курфюрста, и дошел до обвинений в шулерской игре: мол, гессенский двор жаждет выставить его, герцога, на всеобщее посмешище. Приказал освободить принца и накалил бы себя до рукоприкладства, если бы гессенский посол поспешно не удалился.
На обратном пути комендант старался обходиться со мной любезно. Мы подъехали к цитадели в полночь; комендант пригласил меня к себе и, пытаясь сделать хорошую мину, предложил выпить по стакану вина. Послал часового к дежурному офицеру с приказом доставить заключенного. Каково же было наше изумление, когда офицер явился один, без принца! «Где заключенный!» — взорвался комендант. Офицер щелкнул каблуками: «Освобожден сегодня вечером в шесть часов тридцать две минуты!» Комендант, почти не владея собой, крикнул: «Кто приказал!?» Офицер спокойно ответил: «Ваша милость, кто же еще! Прискакал курьер из Ильзунгена и вместо письменного приказа передал ваш перстень с печатью. Ваша милость в экстренных случаях всегда так поступали. Я неукоснительно выполнил приказ». Комендант поднял руку… без перстня. В ту же секунду его протянул офицер.
Я не стал разбираться в подробностях инцидента, прыгнул на коня и поскакал домой. Принц созерцал портрет Вероники — как долго он был лишен этого счастья!
Бедного Фрайхарта — запамятовал, дорогой друг, Вам написать — к тому времени похоронили. Его функции постепенно перешли ко мне. Принц Александр, по видимости, хорошо перенес заключение. Принц тепло поблагодарил меня за доставленные вещи и еду, в особенности за пилюли мекониума, которые я не посылал! Его тесная камера, прибавил он, именно поэтому превратилась во дворец грез.
И кто же, маркиз, по-вашему, посылал от моего имени эти пилюли? Угадываете, не так ли? Тот же человек, который послал перстень коменданта, желая доказать, что он лучше меня играет в шахматы. Еще бы! Я трачу неделю, он освобождает принца в момент! Более того, дорогой друг, я совершенно убежден: рука, отпустившая принца из цитадели, его туда и упрятала. У меня нет и тени доказательства, нет и тени сомнения, — это его воля побудила гессенского секретаря составить документ и подделать подпись посла. Разве наш юнкер не испытал его месмерическое влияние? Он полностью подчинил себе Цедвица и тот, сознательно или нет, дошел до преступления. Аналогична история с беднягой секретарем; заметьте, секретарь, равно как и Цедвиц, впоследствии ничего и не вспомнил.
И для чего он все это проделал? Думаю, решил оказать на принца новое давление. Натравить на герцога. Вынудить, наконец, к действию!
То, что сии манипуляции стоили человеческой жизни — я разумею нашего несчастного друга Фрайхарта, — ему абсолютно безразлично. И, увы, чувствуется, как подобное отношение повлияло на принца. О смерти Фрайхарта я сразу же написал в цитадель. Понятно, он интересовался подробностями, спросил о погребении с теплым участием к другу, погибшему ради него. Но именно поинтересовался. Устало, спокойно. Через его апатию ни разу не прорвалась стремительная боль. Почти восемнадцать лет барон был с ним постоянно — и что же? — так можно интересоваться внезапной утратой какого-нибудь кавалера или слуги. Словом, маркиз, с тех пор как принц Александр принимает пилюли доктора Тойфельсдрока, он видит мир иначе.
На другое утро.
Почта в Мюнхен уходит в полдень; хочу кое-что добавить. Мы ужинали с принцем вдвоем, другие кресла за столом зияли зловещей пустотой — Ваше, маркиз, нашего бравого юнкера, нашего почившего друга Фрайхарта. Затем принц уединился, а я пошел в комнату барона, где привык в последнее время работать. Вызвал писца, принялся диктовать. Было уже поздно, когда я сочинял ответ лорду Сеймуру. Принц, верно, захочет что-нибудь передать, решил я, и отправился в его спальню, предварительно удостоверившись с балкона, что свет там горит. Дверь стояла полуоткрытой; я постучал и, несмотря на молчание, вошел.
Принц лежал на кушетке посреди комнаты, напротив портрета Вероники и эскиза Мурано. Однако его взгляд, казалось, рассеивался в воздухе. На столике рядом — табакерка с пилюлями. Он лежал на боку, вытянувшись, опираясь левым локтем на подушку. Правая рука бессильно свисала.
Я подошел, имея определенное ощущение, что принц меня видит, несмотря на свой наркотический дурман. В его позе, однако, это никак не отразилось. Я уселся напротив и принялся молча наблюдать: на мгновение показалось, будто его раздражает чужое присутствие, — нет, он совершенно забыл про меня — одинокий в своих грезах.
Должен признаться, маркиз, это мало напоминает фантастические рассказы Вашего знакомого, капитана фрегата, о действии мекониума. Вероятно, действие сие, подобно опьянению от пива или вина, у разных субъектов проявляется по-разному. Касательно принца я наблюдал следующее: долгие минуты он лежал тихо и недвижно. Потом веки медленно приподнялись, взгляд направился на образ возлюбленной; чудилось, словно глаза вбирали этот образ и мягко притягивали ближе и ближе. Фрайхарт, которому был знаком каждый нюанс душевных выражений принца, однажды описал мне сцену в соборе Сан-Донато, в Мурано. Принц Александр сопровождал обожаемую женщину, барон следом за ними вошел в пустую церковь. Пока Вероника творила истовую молитву перед «Мадонной» Себастьяна в капелле левого придела, принц ждал, прислонясь к колонне старой базилики, выбрав место так, чтобы виделся профиль возлюбленной. Скрытый другой колонной, Фрайхарт мог без помехи наблюдать черты его лица. Барон описывал ему сцену в Сан-Донато: и теперь я видел подобное выражение любви прозрачной и чистой, высоко отрешенной от ощущений людей обыкновенных.
Понимаете, маркиз, перед наяву грезящим принцем стоял не фантом возлюбленной, нет, она сама. В наркотическом мареве он видел дух, взявший форму и краски, призрак во плоти и крови. Неслышно шевелились губы, но, казалось, принцу этот шепот звенел потоком страстных признаний, а невидимое скольжение руки смыкалось объятьем. Сверхъестественные переживания принца захватили даже меня, свидетеля безучастного и заведомо холодного; мой разум поразило озарение: дама из Мурано стоит между нами, невидимая для меня, но очень видимая и осязаемая для принца.
Я вышел из комнаты на цыпочках и потом долго не мог заснуть.
Дорогой друг, мы с лордом Сеймуром были рядом с принцем, когда в деревенском доме на Бренте возник дух, вызванный сицилийцем, и затем дух, вызванный доктором Тойфельсдроком. Я присутствовал, когда этот человек у себя в Мюнхене перед месмеризованным Цедвицем вызвал духов его родителей. Все это несравнимо с потрясением пред сегодняшней ночной аппарицией, правда, принц ее видел, а я — нет.
С помощью пилюль, совершенно ясно, доктор хочет дать принцу возможность претворения снов в реальность. Вы писали, маркиз, сия фармакопея обладает свойством усиливать не только чувственные, а также и мыслительные способности, — примеры, приведенные вашим капитаном, и в самом деле удивительны. Интенсивный процесс воздействия иногда наделяет даже труса и глупца чрезвычайным мужеством и обширными познаниями — такова, очевидно, цель доктора Тойфельсдрока. Только мне сдается, у принца это ограничивается уплотнением тумана, проявлением четких конфигураций, напряженность галлюцинации заставляет его забыть о реальном будущем. Честолюбие его, полагаю, скорее засыпает, нежели пробуждается. Меч, который доктор пытается наточить до блеска, напротив, теряет остроту и ржавеет.
До скорого свидания, дорогой друг. Жажду обо всем с Вами поговорить.