Маркиз Чивителла жил в резиденции уже несколько недель. Однажды граф Остен долго искал его, нашел в парке, где он пробовал новую лошадь, и взволнованно окликнул:

— Маркиз, вас срочно требует к себе принц Александр! Даже английский посол отпущен, дело, вероятно, очень важное.

Когда они вошли в кабинет, принц попросил садиться, а сам поднялся и тщательно прикрыл двери.

— Господа! Вы единственные из моих друзей заслуживаете неограниченного доверия. Пробил, наконец, час действовать. Прошу терпеливо выслушать и высказаться.

Он сел, взял бумагу со стола и продолжал:

— Это письмо лорда Сеймура передал английский посланник; он знает содержание, суть которого подтвердил по поручению своего правительства, и к тому же обсудил со мной подробности. Вся моя корреспонденция ныне проходит через ваши руки, дорогой граф. Как вы знаете, мы не касались политики, а только просили лорда Сеймура сообщать новости об осаде Гибралтара и также прислать некоторые книги и карты местности. Даю вам слово, я ничего не писал без вашего ведома лорду, который уже шесть недель занимает важный пост в кабинете Шелберна. Предложения лорду Сеймуру и английскому правительству исходили от другого лица, — вы, полагаю, догадываетесь… Смысл этих предложений ясен из лондонского ответа: там приняли все пункты моего плана с незначительными дополнениями. Послушайте, господа! Английское правительство на трехмесячный срок предоставляет мне гессенских солдат, завербованных в целях американской войны. Несколько боеспособных, готовых к маршу полков. Имея эти войска, которым, понятно, сподручней воевать здесь, нежели терпеть заморские тягости и лишения, легко нанести решительный удар. Берем герцога, моего дядю, в плен, объявляем, что из-за преклонного возраста он не в силах руководить страной. Захватываем трон! Большинство сочувствуют, особенно соседи, остальным перемена власти в нашей стране безразлична. Остается разработать диспозицию: как и где нанести герцогу первый удар?

— Англичане благотворительностью не занимаются, — заметил Чивителла. — Могу я спросить, монсеньер, что Лондон требует взамен?

— Минутку, маркиз! Для выполнения плана нужна солидная сумма, намного превосходящая субсидии Вены, Мюнхена и Дрездена. Такую сумму дает английское правительство. Я со своей стороны обязуюсь предоставить армию моей страны в распоряжение Англии на пятнадцать лет.

— Жесткое условие, — нахмурился граф Остен.

— Да, — вздохнул принц. — Единственная поблажка: моя будущая армия будет сражаться только в Европе.

— Это вполне устроит Англию, — невесело улыбнулся граф, — пока в ее колониях воюют солдаты из Гессена, Брауншвейга и Ганновера. Вы оплатите трон кровью своих подданных, монсеньер.

— Кто и когда захватывал трон без крови? — воскликнул маркиз. — Все ли это условия, принц?

— Самые существенные. Подробности — в письме лорда Сеймура. Подчеркиваю еще раз, в общем и целом таковы мои предложения, переданные моим другом. Лорд Сеймур, в свою очередь, сообщил их премьер-министру, лорду Шелберну.

Принц протянул графу Остену письмо и несколько листков своих замечаний, сделанных после разговора с послом. Он попросил маркиза и графа зайти к нему попозже, когда разойдутся гости, приглашенные к ужину, дабы обсудить предприятие досконально.

На ужине присутствовали английский посол и еще кое-кто из дипломатов. Все было тихо и спокойно, о тайном плане вообще не упоминалось. Маркиз на ужин не пожаловал, но позднее явился в кабинет, где принц беседовал с графом Остеном. Он достал какие-то записи и развернул, намереваясь прочесть собеседникам.

— Изменения и дополнения? — заинтересовался принц Александр.

Чивителла отрицательно покачал головой.

— Нет. Предлагаю сиятельному принцу отклонить английский план. Здесь мои собственные соображения. Прежде всего…

— Погодите, — прервал принц, — ответьте прежде по чести и совести на один вопрос. Вы хотите отклонить план моего советчика только из инстинктивной неприязни к нему? Или есть какие-либо тактические возражения?

Он встал, подошел к маркизу, посмотрел прямо в глаза. Чивителла спокойно выдержал его взгляд.

— Тактические возражения, вероятно, найдутся. Они, однако, второстепенны. Вы угадали, принц. У меня глубокое недоверие ко всему, связанному с армянином.

— В таком случае, благодарю за труды. Сейчас уже нет смысла знакомиться с вашим планом! Перед ужином я подписал английские предложения.

Чивителла закусил губу. Очевидно он едва владел собой.

— Тогда я не понимаю, монсеньер, — вступил в разговор граф Остен, — зачем вы пригласили нас на обсуждение?

— Так я и думал поступить. Но незадолго до ужина нашел в кармане записку… его записку. Он пожелал, чтобы я подписал немедленно.

Голос графа прозвучал иронично и грустно:

— И вы повиновались, монсеньер?

Чивителла церемонно поклонился.

— При любом положении дел, смею вас заверить, принц, я всегда к вашим услугам.

Они молча покинули кабинет. На лестнице, оживленно перешептываясь, толпились егеря и лакеи.

— В чем дело, — спросил граф Остен.

Из группы вышел Хагемайстер.

— В городе ползут слухи, что старый герцог желает отречься в пользу наследной принцессы…

— Кого?!

— Наследной принцессы, — повторил егерь.

— Охота вам болтать ерунду! — возмутился граф.

Они направились в покои маркиза. Еще от двери граф заметил листок бумаги, приколотый к вышитому золотом фраку. Отцепил и дал Чивителле.

«Одумайтесь, маркиз! Остерегайтесь вставать у меня на пути!»

Глаза графа сверкнули.

— Ему известен каждый наш шаг! Записка, несомненно, приколота одним из лакеев.

— Неважно, кем приколота, — чуть ли не прошипел маркиз. — Это почерк доктора Тойфельсдрока. Пяти минут не прошло, как мы ушли от принца — он извещен и находит время высказать свое мнение. Слухи в городе тоже его работа: таким способом он хочет поторопить нерадивого ученика. Говорю вам, Остен, моя антипатия к этому человеку растет ежедневно, ежечасно. Он готовит принцу гибельную лов…

— Молчите, молчите, — прервал граф.

— Не буду молчать! — крикнул Чивителла. — Попадись мне сейчас армянин, он почувствовал бы холод моего клинка!

Остен метнулся к нему и зажал ладонью рот.

— Молчите, ради Христа, маркиз, — прошептал он. — Разве здесь безопасней, чем в кабинете принца? Уверены ли вы, что каждое ваше слово не подслушано?

Оба, тяжело дыша, смотрели друг на друга.

Маркиз опустил голову.

— Я никогда не ведал страха… И теперь… теперь…

Он замолчал, напряженно вслушиваясь.

— Кто-то стоит снаружи!

Выхватил шпагу, распахнул дверь. Граф Остен следовал за ним.

В полутьме коридора скользила высокая женская фигура. Они кинулись за ней, почти настигли, но вдруг женщина буквально скрылась в стене.

Потайная дверь была им неизвестна. Искали повсюду, нашли под ковром кнопку, нажали — бесполезно, женщина заперла дверь изнутри. Призванные слуги взломали дверь рычагом; граф и маркиз пробрались узким проходом, спустились по ступенькам и, наконец, очутились в саду. Женщина исчезла.

Граф остановился и перевел дыхание.

— Я узнал ее высокую фигуру. Эту даму я видел в Мюнхене, в доме доктора Тойфельсдрока.

Чивителла кивнул.

— Не сомневаюсь. Она была с армянином в Венеции. Пассия принца из Мурано.

* * *

Несколько дней спустя явился городской комендант, по приказу коего арестовали принца. Поскольку принц не пожелал его видеть, Остен принял полковника.

Остен едва узнал визитера: полковник, казалось, постарел на несколько лет. Он вошел нетвердой походкой, руки дрожали. Тяжело опустился на предложенный стул.

— Что с вами? — спросил Остен.

— Не спрашивайте, — вздохнул полковник. — С того вечера как я освободил принца и лейтенант отдал мой перстень с печатью, не знаю ни сна, ни покоя. С этого перстня все и началось. Меня преследуют тайные послания, необъяснимые происшествия, жизнь превратилась в ад. Я пришел сюда не по своей прихоти, я должен… служить принцу.

— Господин полковник, — начал граф.

— Умоляю, не досаждайте вопросами. Тридцать два года я верно служил герцогу, нелегко… стать предателем против своей совести, против своей воли, меня давит, толкает неведомая власть, источник которой непостижим. Готов повиноваться приказам принца…

— Сей господин, побуждающий вас к подобному шагу…

— Это не мужчина, — воскликнул комендант, — это женщина!

Граф Остен поднялся.

— Благодарю вас, полковник. Понимаю ваши чувства и не собираюсь вас мучить. Возвращайтесь в цитадель, занимайте ваш пост по-прежнему. Принц Александр принимает ваше предложение, распоряжения вы получите в свое время. И разрешите, полковник, успокоить вашу совесть: вы будете служить хорошему повелителю.

Комендант молча поклонился и вышел.

Последние недели замок принца лихорадило. Еженощно въезжали и выезжали секретные курьеры. Принц и граф Остен зачастую работали до раннего утра. Граф Остен, сколь возможно скрыто, готовил к обороне замок и парк. Хотели удержать замок, пока от границы не прибудут гессенские полки. Защита от вероятного нападения войск герцога возлагалась на графа Остена; принц в ближайшее время намеревался тайно покинуть город и принять командование над гессенскими солдатами. Чивителле поручили разузнать через коменданта замыслы противоположной стороны.

Английский посол решил в дипломатических целях покинуть резиденцию до начала путча. Принц дал в его честь скромный прощальный обед, выбрав дом графа Остена, дабы особо не привлекать внимания. Стол накрыли на десять-двенадцать персон: в центре, ради английского гостя, красовался солидный кровавый ростбиф. Гости расселись, пустовало лишь одно место по правую руку принца, слева сидел посол.

Уже успели съесть суп, когда егерь Хагемайстер широко раскрыл дверь и провозгласил:

— Господин фон Эрдег[12].

Новый гость появился в костюме венгерского магната. Черный бархатный берет, отороченный куньим мехом, украшало орлиное перо, озаренное у основания рубином величиной с голубиное яйцо. Рубины служили пуговицами к застежкам его атиллы[13], рубины сверкали на ментике. На боку висела кривая турецкая сабля, отделанная рубинами.

Остен мгновенно узнал доктора Тойфельсдрока.

Принц торопливо подошел к нему, протянул руку, подвел к столу. Чивителла, сидевший напротив, заметно побледнел.

Доктор Тойфельсдрок передал егерю берет, саблю и ментик, сел и положил на стол свернутую французскую газету.

— Редкий гость пожаловал, — обратился к нему англичанин. — Вероятно, представитель его апостолического величества императора и короля Венгрии?

Гость ответил незамедлительно, хотя, казалось, ответ адресовался маркизу:

— Его апостолическое величество император Иосиф едва ли мог послать господина фон Эрдега… Маркиз, знающий несколько венгерских слов, подтвердит это.

— Ну, маркиз, и что же сие означает? — поинтересовался принц.

Маркиз, похоже, забыл немецкий:

— Diabolo, — пробормотал он, — Ordok![14]

Новоявленный венгр продолжал, на сей раз повернувшись к послу:

— Я пришел из цыганской страны, эта страна, согласитесь, милорд, везде и нигде. Я безродный цыган, куда приду, там и дом найду.

Он поднял бокал и внимательно посмотрел на маркиза.

— Выпьем, маркиз, выпьем за обольстительную цыганочку!

Он выпил; маркиз не прикоснулся к своему бокалу.

Доктор Тойфельсдрок рассмеялся.

— Не стоит горевать, маркиз. Не вы первый, не вы последний, кого смазливая девчонка оставила с носом!

Он снова обратился к присутствующим:

— Маркизу не больно-то приятно об этом вспоминать, если учесть, сколько поцелуев он сорвал с женских губ. Вообразите, господа, девчонку-цыганочку в Венеции, грязную и оборванную, но с глазами жгучими, словно адское пекло. Маркиз ее обхаживал, как Елену Троянскую. С радостью отдал бы всех венецианских дам за один поцелуйчик. Полгода за ней ухлестывал, денег потратил — тьму, хорошую дыру прогрыз в мешке дяди-кардинала. А цыганочка взяла да и улизнула с красавчиком гондольером. На память оставила шесть венгерских словечек. Ни единого поцелуйчика за изрядную груду цехинов! Обездоленный, незадачливый ухажер!

Кровь бросилась в лицо Чивителле. Он тяжело дышал, кусал губы, стараясь найти мгновенную отповедь. Граф Остен, сидевший рядом, схватил его руку и крепко сжал.

— Маркиз, — прошептал он, — друг мой, ради Бога, сдержитесь!

Чивителла расслышал, кивнул, с трудом укротил бешеный гнев и произнес более или менее спокойно:

— Господин фон Эрдег, все вами сказанное правда. Интрижка и в самом деле такова. Не знаю, надо ли было об этом рассказывать. Но поскольку мы оба — гости принца, который вас ценит, я готов позабавиться вместе с вами и выпить за смазливую цыганочку.

— Вы весьма снисходительны, — улыбнулся господин фон Эрдег, — но интрижка закончилась не так уж забавно. В погоню за парочкой маркиз выслал сыщиков, решив, по крайней мере, вернуть деньги. Цыганочку и гондольера схватили близ границы, до крови высекли и бросили в темницу. Денежки они припрятали, места не выдали и на другой день удрали. Маркиз все же не остался в накладе — цыганочка кровью расплатилась за цехины. Вот так, господа, мыслят и действуют венецианские нобили!

Чивителла вскочил, стул полетел на пол. Пальцы судорожно вцепились в скатерть.

— Маркиз, — вскинул брови господин фон Эрдег, — не расстраивайтесь так. Разве я что-нибудь преувеличил?

Чивителла покачал головой и хрипло проговорил:

— Нет. Все правильно. Но я вам отчетом не обязан. Я не боюсь вас, будь вы даже дьяволом, я вас вызываю!

Он вырвал шпагу из ножен, ударил по столу, угрожающе повысил голос:

— Вы дадите мне удовлетворение! Я маркиз ди Чивителла из дома герцогов Чивителла.

Господин фон Эрдег медленно поднялся, его взгляд опалил лицо маркиза, который вздрогнул всем телом. Присутствующие молчали, устремив глаза на противников. Маркизу приходилось нелегко: он, отчаянно сопротивлялся всесилию этого раскаленного взгляда, казалось, хотел что-то сказать, рука старалась крепче сжать рукоять шпаги, — ничего не удавалось.

Через минуту раздался негромкий, абсолютно уверенный голос венгра:

— Бросьте вашу шпагу!

Судороги прошли по лицу и рукам маркиза; после недолгого колебания, он отбросил шпагу назад. Один из лакеев ее забрал.

И опять раздался повелительный голос:

— Вы называете себя маркизом Чивителлой? Из герцогов ди Чивителла, одной из благороднейших фамилий Венеции? Заблуждаетесь! Вы низкое, дикое, жалкое существо, вы — Блез Ферраж!

Маркиз съежился, схватился за лицо, словно его полоснули бичем, скулы сцепились, он жестоким усилием раздвинул губы, желая возмутиться новым оскорблением, но только жалобно захрипел.

Другой не давал пощады:

— Прошу внимания, господа! Каждый из гостей должен как-то развлечь общество, я предлагаю маленький спектакль — подобного вы, полагаю, еще не видели:

«Процесс Блеза Ферража»

… Маркиз исполнит главную роль, которую скоро узнает.

С этими словами Эрдег бросил через стол газету и приказал:

— Читайте!

Чивителла нерешительно взял газету — «Журналь де Пари» — и медленно развернул.

Властная интонация неуклонно нарастала:

— Процесс! Читайте о процессе! Внимательно!

Маркиз дрожащими пальцами приподнял газету; иногда его губы шевелились, но не произносили ни слова.

Все молчали в напряженном ожидании. Вторжение венгра и его атака на маркиза ошеломили гостей: никто не решался ничего возразить.

Когда маркиз кончил читать и рука с газетой опустилась на стол, доктор Тойфельсдрок крикнул:

— Ваше имя?!

— Чи… ви…

Другой тотчас прервал:

— Не мелите чепухи. Вы отлично знаете, кто вы! Блез Ферраж, убийца Блез Ферраж. Кто вы?

— Блез Ферраж, — пробормотал маркиз.

— Начинаю допрос, — провозгласил ледяным тоном доктор Тойфельсдрок. — Где вы родились?

— В Сезо.

— Где это?

— Графство Коменж.

— Год рождения? Род занятий?

И маркиз, униженный, раздавленный навязанной ролью, отвечал:

— Родился в 1757 году. Каменщик.

Господин фон Эрдег снова обратился к гостям:

— Монсеньер и вы, господа! Далее нет смысла ставить маркизу вопросы или как-то направлять. Он отлично все понимает и по его поведению вы сможете судить о моих внушениях и повелениях.

— Друг мой, — вступился принц Александр, — надо ли подвергать маркиза столь ужасному наказанию?

— Наказанию? — поморщился доктор Тойфельсдрок. — У меня и в мыслях нет наказывать его или кого-нибудь еще. Это мой каприз — дать урок маркизу или, вернее, вам, принц Александр! Перед вами появится дух безжалостного, кошмарного убийцы, колесованного десять дней назад. Можете прочитать в газете, полученной из Парижа. Вы будете лицезреть дух, на сей раз во плоти и крови, дух, загнанный в стройную фигуру маркиза Чивителлы. Маркиз ненавидит меня — вы это знаете, принц, — и тем не менее будет повиноваться мановению моей воли. Не считаете ли вы, что в моей власти заставить вас пройти шаг за шагом начертанный мною путь? Но мне надоел танец марионеток. Поймите, наконец: я хочу видеть людей, свободно выбирающих действие, — насколько вообще позволительно рассуждать о свободной воле. Мне прискучило забавляться прыжками и судорогами рабов, неважно, моих или чужих. И я буду благодарен судьбе, если удастся хотя бы одного человека, вас, принц Александр, вытащить из человеческого стада! Я сейчас покажу и вы увидите: человека можно сбросить в самую глубокую пропасть так же хорошо, как вывести на самую высокую вершину. Интереса достойны лишь крайние пределы.

Он замолчал. Раскаленный взгляд был фиксирован на маркизе, которого он ни разу не выпустил из поля зрения.

Маркиз неторопливо расстегнул фрак, жилет, портупею и все это далеко отшвырнул. Гибко, крадучись отошел от стола, остановился, поводя головой, словно желая убедиться, что никто его не видит. Потом нырнул, как в укрытие, в угол за софой.

Там он оставался, будто поджидая кого-то. Через минуту забеспокоился, прислушался, немного приподнялся: на лице отразилась наивная дикая радость. Кто-то, верно, приближался… Он выпрыгнул, кинулся на стоящее перед ним воображаемое существо, обрушил кулаки, поверг на пол. Победно ощерился, нагнулся, взвалил добычу на плечо. Тужился, хрипел под тяжелой ношей, медленно шагал, — по-видимому, в гору. Наконец пришел куда надо и сбросил… это.

И началось нечто зловещее. Существо, которое он притащил, казалось, очнулось от обморока и принялось ползать за ним, умоляя о пощаде. Он, весьма довольный, взял со стола нож; мускулы левой руки напряглись, пальцы вжались в горло жертвы, правая рука под углом рванулась к телу…

Гости сидели потрясенные — столь натуральны были жесты одержимого. Они видели, как жертва вырывалась из ненасытных рук убийцы, видели, как нож вонзался и кромсал еще живое тело.

Потом убийца стал рыскать в поисках хвороста и сухих сучьев. Опрокинув стул, начал как бы выламывать раздвоенные палки для костра и потом заострять деревянный вертел. Еще несколько раз повернул нож в распростертом теле, оторвал большой кусок мяса, насадил на вертел, повесил над хворостом. Высек кремнем искры, раздул и присел на корточки наблюдать.

Вдруг вскочил — какой-то шум привлек внимание. Напряженно прислушивался, опасливо оглядывался, снова успокоился, закружил вокруг костра. Взгляд случайно попал на солидный, едва нарезанный ростбиф, который сочился кровью в центре стола. Убийца на секунду застыл, впившись в него глазами, прошел меж двух гостей, как через пустоту, и выхватил обеими руками ростбиф с блюда, словно снимал с вертела. Унес трофей в угол за софой, сел на пол: вгрызаясь в полусырое мясо, отрывал зубами здоровенные куски, урчал, его черные глаза сверкали жадной радостью.

И каждый понял: там пожиралось человеческое мясо.

И все облегченно вздохнули, услышав голос господина фон Эрдега:

— Иди сюда.

Чивителла выронил мясо, робко и боязливо подошел к столу. Доктор Тойфельсдрок позвал слуг и приказал подать маркизу воду и полотенце. Маркиз окунул полотенце в таз и старательно, как послушный ребенок, вымыл лицо и руки. Надел протянутые егерем жилет и фрак, пристегнул портупею. Глядя в глаза своего укротителя, сел за стол, оперся локтями, закрыл ладонями лицо. Казалось, он заснул… на минуту. Потом поднял голову, посмотрел по сторонам, его лицо обрело прежнее открытое и гордое выражение.

Венгр обратился к нему очень вежливо, очень мягко:

— Могу я, господин маркиз, просить вас о чести выпить со мной за ваше здоровье?

Чивителла поклонился. Было совершенно ясно: из его памяти улетучилось малейшее воспоминание о событии. Он взял бокал.

— Благодарю вас. Это высокая честь для меня, господин Эрдег!

Он улыбался, его голос звучал несколько насмешливо. Он словно хотел сказать: «Черта с два ты меня проведешь, хитрец».

Оба выпили разом, после чего венгр продолжил не менее вежливо:

— Господин маркиз, я недавно беседовал с принцем по поводу чудовищного убийцы Блеза Ферража, деяниям коего ужасаются все. Я передал вашему соседу, графу Остену, «Журналь де Пари», там есть статья об этой неслыханной истории. Не соизволите ли — я прошу от имени принца и гостей — прочесть нам статью?

Маркиз взглянул на стол и, удивленный, заметил газету. Нашел текст на первой же странице.

— О, разумеется, охотно прочту.

«Вместе с басками наших Пиренеев сегодня может свободно вздохнуть все человечество: отвратительное чудовище схвачено. Двенадцатого числа сего месяца Блез Ферраж предстал перед судом, тринадцатого — казнен посредством колеса. Даже перелистывая анналы кошмарных преступлений, свершенных во всех странах и во все времена, далеко не сразу можно отыскать нечто подобное. Деяния этого убийцы столь ужасающи, что мы, исполняя тягостную, но необходимую обязанность хроникеров, ограничимся лишь кратким изложением событий. По правде говоря, хочется забыть, что зверь был французом и жил среди нас.

Блез Ферраж, родившийся в Сезо, графство Комменж, за последние три года убил и пожрал восемьдесят человек — мужчин, женщин, детей. До этого был каменщиком и штукатуром. Мастера, у которых он работал, его почти не помнят. Как и почему он оставил работу и скрылся в диких ущельях Пиренеев — выяснить не удалось даже после жестоких пыток: вполне вероятно, он и сам не знал или забыл. Логово свое устроил высоко в горах, в недоступной пещере. Оттуда совершал набеги, наводившие ужас на все окрестности. Ферраж — отталкивающе безобразный, небольшого роста мужчина с необычайно длинными руками и сильно развитой нижней челюстью, напоминающий лесную обезьяну; путешественники иногда привозят их скелеты из нидерландской Индии. Рассказывают об этих монстрах, которых малайцы называют „Оранг-Утангами“, то есть лесными людьми, что они похищают в деревнях женщин и прячут в девственном лесу. Однако еще не сообщалось, чтобы они пожирали свои жертвы, как этот пиренейский выродок! Днем он таился в пещере, поздним вечером спускался в долину и поджидал добычу в засаде за кустами или скалой. Мужчин или пожилых женщин подстреливал, а затем уносил труп в пещеру. Но девушек и детей — это были главные его жертвы — оглушал ударами кулаков и на плечах утаскивал в свою горную берлогу. Он их насиловал изощренным, противоестественным способом, затем убивал: часто вырезал мясо из еще живого тела и поджаривал. Иногда принуждал окровавленных мучениц собирать хворост и разжигать костер, на котором из них же готовил жаркое. Не брезговал и мясом застреленных мужчин. Хвастался, что за последние два года питался почти исключительно человеческим мясом.

Повествуют старые хроники о Жиле де Рэ — знаменосце Орлеанской Девы и маршале Франции. Много сотен детей он собственноручно задушил и зарезал в своем замке. Мы содрогаемся, думая о темной, давно прошедшей эпохе, где процветали колдовство, ведьмовство и культ дьявола. Но невероятную жестокость герцога де Рэ можно хоть как-то понять: этот одержимый верил, что кровью и вырванными сердцами детей купит дьяволову дружбу и станет богаче и могущественней всех на земле. Но кто проникнет в душу этого чудовища, Блеза Ферража, который на протяжении трех лет каждые двенадцать дней убивал человека, дабы пожрать его мясо?»

Маркиз сложил газету и воскликнул:

— Святая Мадонна, даже от чтения становится дурно! Клянусь, господа, у меня такое ощущение, будто я сам отведал горелого человеческого мяса!

— И каково на вкус? — спросил господин фон Эрдег.

Чивителла задумался.

— Право не знаю. Чуть сладковатое, наверно! — Он протянул свой бокал слуге. — Бургундского! Надо запить такую мерзость!

И выпил вино маленькими глотками.

* * *

Графа фон Остена удивило, что Муни, егерь маркиза, не участвовал в обслуживании гостей. Когда вошел доктор Тойфельсдрок, Муни стоял у двери. Как показалось графу, егерь с первого взгляда угадал армянина; Муни несколько раз выслеживал его в Венеции и знал не хуже принца, Чивителлы и самого графа. Когда этот человек оскорбил маркиза, егерь едва сдержался, чтобы не броситься на него. Однако, возможно, решил, что маркизу не требуется помощь в таких делах. Последующая сцена тягостно приворожила его, равно как и всех прочих. Он ничего не понял, вернее, понял только одно: его господина превратили в идиота, и чужак издевается над ним. Пока маркиз читал газету, граф Остен подметил бешеный взгляд, брошенный егерем на доктора Тойфельсдрока. Потом Муни покинул комнату.

Через несколько минут доктор Тойфельсдрок поднялся и стал прощаться с принцем. Его голос звучал серьезно и торжественно:

— Ваша судьба, принц, отныне в ваших руках. Если вы займете место, ею определенное, вы меня снова увидите. Если же вы уклонитесь от пути, если ваша рука не осмелится взять драгоценность, предназначенную вашему челу, тогда… прощайте навсегда.

Он поклонился весьма церемонно, кивнул остальным и повернулся уходить. И в тот момент, когда принимал от лакея берет, ментик и саблю, в комнату ворвался егерь и дважды выстрелил в него. Венгр обязан был зашататься и свалиться — так, по крайней мере, подумали все. Вместо этого он добродушно рассмеялся и бросил две пули на стол — они покатились к Чивителле.

— Вот, маркиз, сохраните на память пули из пистолета вашего егеря! В иных случаях бесполезно расходовать заряды: принц кое-что об этом знает. И не наказывайте егеря — он храбрый и преданный малый.

Потом повернулся к егерю.

— Давай руку! Такой поступок нельзя не вознаградить!

Егерь выронил пистолет. Ошеломленный, белый, как саван, протянул руку. Доктор Тойфельсдрок вложил в нее несколько золотых, еще раз, смеясь, попрощался с присутствующими и вышел.

Руки и ноги у егеря тряслись, монеты позвякивали в ладони. Он являл собой зрелище столь комической беспомощности, что английский посол расхохотался. Его примеру последовали гости, а затем и слуги. Даже маркиз, который поразился выходке своего егеря не менее чем добродушию венгра, захохотал еще громче других. Иногда такса самоуверенно наскакивает на кота, неожиданно получает мягкий, но чувствительный удар лапой и, поджав хвост, пристыжено уползает. Точно так исчез и егерь Муни, толком не уразумев, что же, собственно, произошло.

* * *

Доктор Тойфельсдрок сдержал слово, исчезнув из поля зрения принца. Однако его незримое присутствие ощущалось в эти волнующие недели: он давал принцу возможность часто встречаться с прекрасной дамой из Мурано. Граф Остен установил: она дважды выходила ночью из его комнаты и однажды долго беседовала с ним в парке — всякий раз под густой вуалью. Остен предпочел не расспрашивать принца, ожидая, когда он сам начнет разговор. Принц, очевидно, испытывал такую потребность, тем более по отношению к старому боевому товарищу, которому мог доверять всецело. В конце концов граф узнал любопытную новость: оказывается, Вероника не передавала никаких советов или указаний армянина. Значит, тот твердо решил заставить принца стоять на своих ногах. Однако принц подробнейшим образом обсуждал свои планы с Вероникой и не переставал восторгаться ее умом, красотой и женственным обаянием. Он даже признался своему конфиденту, горестно вздохнув, что их привязанность не переходит границ дружбы: красавица только позволяет целовать руку на прощанье. И все же сомнений не оставалось: он безусловно женится на ней, едва наденет корону.

Граф Остен задал щекотливый вопрос:

— Сиятельный принц, вы хотя бы узнали ее полное имя?

Принц Александр покачал головой.

— Она из очень родовитой семьи — иначе и быть не может! Разве этого недостаточно? Принадлежит ли она к владетельному дому, не знаю. Да и какое мне дело? Если человек берет право сесть на трон, столкнув другого, значит он вправе дать место женщине, которую считает достойной, — и к черту предрассудки!

— Не только предрассудки, — возразил граф, — есть и политические соображения. Венский двор надеется на ваш союз с лотарингской принцессой. Мы до сих пор этот вопрос отодвигали, а ведь подобный брак весьма укрепит ваш трон.

— Конечно, конечно, — кивнул принц. — Поверьте, дорогой граф, когда я возьму трон, то буду в силах сам укрепить его — против любого врага! И я сражаюсь не только ради себя, но и ради этой женщины. Армянин подстегнул мое честолюбие, мои желания, мою волю, а силы к свершению дает она… она… О граф, — заключил принц воодушевленно, — вы бы поняли меня, если бы хоть раз поговорили с этим дивным существом!

Его глаза светились. Он схватил руку своего друга и крепко сжал.

Граф Остен проникся таким доверием к принцу, что рискнул высказать одно подозрение, о котором ранее старался не упоминать.

— Принц, — начал он немного сбивчиво, — видите ли… есть проблема… важная, может быть, важней любой другой. Я разговаривал с бедным Фрайхартом, также с маркизом. Никто из нас не осмелился вам… намекнуть, зная о вашем глубоком чувстве к столь… редкой женщине… И сейчас, сейчас…

— Что с вами? Говорите… — настаивал принц. — Ныне вы мой лучший друг, кто скажет правду, если не вы? Заклинаю вас, Остен, продолжайте!

— Ладно, — решился граф. — Поверьте, принц, лишь горячая привязанность повелевает произнести слова, горькие слова…

— Говорите…

— Дама из Мурано — близкая подруга доктора Тойфельсдрока, более того — его орудие, одна из кукол, танцующих под его музыку. Она слепо исполняет его приказы, живет только…

— Знаю, — оборвал принц. — Но вы хотели сказать другое.

— Принц, не пугала ли вас мысль, которая мучила меня и Фрайхарта, раздражала маркиза и Цедвица, более того, приходила в голову даже нашим людям — Хагемайстеру и Муни, мысль, что возможно…

— Возможно… не тяните из меня жилы! Что… возможно?

Граф с минуту молчал, потом решительно закончил:

— Что возможно дама из Мурано его любовница!

Принц резко рассмеялся. Прошелся по комнате взад и вперед, бросился в кресло.

— Эта мысль, граф, пугала меня очень часто, лишала сна, обжигала мозг адским пламенем. Но это неправда, не может и не должно быть правдой!

— И таков ваш единственный аргумент?

— Нет, разумеется. Есть и логические предположения. Однако меня терзало и ужасное сомнение. Только одна надежда спасает мое сердце: судьба не может быть столь жестока, столь безжалостна!

— Простите, — допытывался граф, — вы когда-нибудь спросили у них открыто?

— Нет, — вздохнул принц. — Тысячу раз вопрос вертелся на языке… я не осмеливался…

Он сдавил пальцами лоб и застонал. Потом немного успокоился.

— Но они неоднократно читали его на моих сомкнутых губах.

— И кто-либо из них ответил?

— Нет, если иметь в виду мой молчаливый вопрос. И все же каждый косвенно ответил. Как-то она сказала: «Он мой брат». Конечно в смысле глубокой и чистой самоотдачи. В ее словах слышалась покорная преданность. Речь безусловно шла о связи духовной, не физической. Но любовь, граф, требует полного соединения.

— И он?

— Лишь однажды, когда посетил меня в монастыре Карита. Не помню, о чем мы беседовали и почему заговорили о Веронике, его слов никогда не забуду: «Принц, эта женщина — только прекрасная картина, вами увиденная во францисканской церкви. Ее следует любить глазами, как любят картину. Именно так люблю ее я. Не спрашивайте более. Судьба часто роняет каплю яда в чашечки самых дивных цветов. Горе бедным пчелкам, вкусившим от такого нектара!» Я не понял смысла этих слов, не понимаю и сейчас. Ведь ясно — он ее любит глазами! Припомните, Остен, рассказ маркиза: он видел их в саду Мурано еще до моего рокового знакомства, — Фрайхарт вам писал. Его поведение при той встрече предельно ясно: да, их связывают тесные, весьма тесные отношения, но разве так ведет себя любовник? Подобное подозрение просто нелепо!

И если меня, несмотря ни на что, терзают сомнения, дело понятное: страстная любовь ослепляет человека. Вы, граф, свободны от этого чувства, вы способны судить здраво: признайтесь, разве мой откровенный рассказ не решает проблемы?

— Вы правы, принц. И надеюсь, ваша вера в любимую женщину рассеет вашу мнительность.

Принц Александр запрокинул голову. На его ресницах сверкнула слеза.

— Спасибо, друг, — прошептал он.

* * *

Энергия принца возрастала с приближением решительного дня. Он лично входил во все мелочи, ему ревностно помогал граф, но весьма вяло — маркиз Чивителла. Казалось, после сцены с доктором Тойфельсдроком — хотя он ничего и не помнил — маркиз столь же активно увядал, сколь принц расцветал. Он добросовестно исполнял поручения, но без всякого порыва и восторга. Отличающая его искрометная инициатива угасала на глазах. Однако заговор развивался по плану и, похоже, старый герцог и его приверженцы ни о чем не догадывались.

Вечером накануне дня отъезда принца к полкам у гессенской границы граф Остен стоял у двери своей комнаты, рядом с лестницей, и отдавал распоряжения егерям. Заслышав легкое шуршание, он обернулся и увидел идущую по коридору даму из Мурано, как всегда, под густой вуалью. Он почтительно склонился, дама едва заметно кивнула. Она безусловно не могла подняться незамеченной по лестнице, а появилась со стороны, где не было в сад ни входа, ни выхода, прошла к покоям принца и открыла дверь, не постучав.

Часом позднее графа Остена вызвали к принцу. Уже смеркалось, однако принц не зажигал света. Около окна стояла высокая женщина; когда вошел граф, она не обернулась. Зато принц Александр поспешил к нему и оживленно зашептал:

— Граф, мы еще раз обговорили все подробности, кое-что я изменил по ее совету. Говорю вам, Остен, она — государственный ум, она — военачальник. Ее острый интеллект проникает во все! Мы победим, ибо эта женщина не может промахнуться.

— Чего хочет женщина, монсеньер, того хочет…

— Я вас позвал, граф, по ее желанию. Она требует доверенного свидетеля. Зачем, не знаю. Кого же мне еще позвать, вы мой единственный друг.

В этот момент женщина повернулась и откинула вуаль. Граф Остен застыл, пораженный ее одухотворенной красотой. Принц, стоявший рядом, сжал его руку, желая, вероятно, чтобы граф запомнил сию ослепительную секунду.

После приветствия и представления она заговорила мягко, очень спокойно:

— Граф фон Остен, я хочу чтобы принц дал мне одну клятву. Не согласитесь ли вы быть свидетелем?

Граф поклонился. Она обратилась к принцу:

— Дайте вашу шпагу!

Принц Александр вынул шпагу, взял за клинок, повернув к ней рукоять.

— Принц, — начала она торжественно, — возьмите сталь левой рукой и поднимите правую. На своем клинке поклянитесь Всемогущим Богом, Святым Духом, Иисусом, нашим Спасителем, и Мадонной, Его Матерью: «Я пройду до конца путь, предначертанный судьбой, что бы ни случилось!»

Принц исполнил требуемое и воскликнул:

— Клянусь и пусть Бог мне поможет!

Она положила шпагу на кресло.

— Будьте счастливы, принц, да сохранит вас Пресвятая Дева!

И направилась к двери. Принц упал на колени.

— Только вашу руку… На прощанье!

Она провела пальцами по его волосам. Он завладел ее рукой, надолго приник губами. Она осторожно освободилась, кивнула графу и ушла.

Принц не последовал за ней. Коленопреклоненный, жадно ловил эхо ее шагов. Потом встал, схватил шпагу и поцеловал рукоять, которую сжимали ее пальцы.

— Граф… граф… идемте, — бормотал он.

Провел фон Остена в спальню, отодвинул занавес, скрывающий картину, зажег светильник и углубился в благоговейное созерцание.

Наконец граф Остен нарушил молчание:

— Не спрашивайте меня ни о чем. Я видел эту женщину, вижу сейчас ее портрет. Мне кажется, я понимаю молитву вашей души.

Губы принца едва шевелились:

— Благодарю, вы не могли сказать лучших слов.

Доложили о маркизе Чивителле. Принц приказал впустить. Маркиз попросил дополнительных инструкций и, против обыкновения, все тщательно записал.

— Что с вами, маркиз! — воскликнул удивленный принц. — Вы, кажется, растеряли свои шутки и насмешливый тон.

— Это верно, монсеньер. И я солгу, если назову правдоподобную причину. Но долг свой, тем не менее, готов выполнить. Можете рассчитывать на меня как на собственную руку. Поверьте, принц, если вам удастся выстоять и план ваш увенчается успехом, я снова обрету свои шутки и доброе настроение.

— Что значит если!.. — вспыхнул принц. — Вы, похоже, все во мне сомневаетесь! Послушайте, маркиз, я сейчас поклялся на моем клинке и сдержу клятву!

Чивителла откланялся. Вскоре егерь доложил о прибытии майора Ханземана — он перешел на сторону заговорщиков и сумел несколько раз, при более или менее важных обстоятельствах, доказать свою верность. Это был один из приближенных покойного наследного принца, с которым его связывала тесная дружба. Именно в силу дружбы он невзлюбил старого герцога. Поскольку майор великолепно знал местность, его выбрали спутником принца Александра: они собирались ехать вместе и кратчайшим путем привести к резиденции гессенские полки.

Когда принц обсудил с ним положение дел, майор попросил еще минуту внимания.

— Как так? — удивился принц. — Мы сейчас не можем терять времени.

— Всего одна мысль, монсеньер. Мне пришло кое-что в голову, когда я входил в замок. Я знаю трех очень дельных, честных офицеров, способных оказать существенную помощь вашему сиятельству, так как они располагают большой группой единомышленников и ненавидят герцога, который их оскорбил и выгнал со службы. До сих пор они упорно отказывались присоединиться к партии вашего сиятельства, но теперь, поскольку обстоятельства изменились…

— Объясните, майор, какие обстоятельства изменились?

— Три упомянутых офицера, — продолжал майор, — состояли вместе со мной на службе у вашего покойного кузена. Они телом и душой преданы наследной принцессе, потому-то и стремятся низложить его высочество герцога. Даю слово вашему сиятельству, за нее они дадут себя на куски изрубить!

— Охотно верю, — усмехнулся принц, — да нам-то какое дело до наследной принцессы?

— Ваше сиятельство, — смутился майор, — когда я входил в замок… видел, простите, монсеньер, может, я не должен был видеть? Если это секрет, поверьте, ваше сиятельство, сохраню свято…

Принц подошел к нему вплотную.

— Какой секрет, майор? Черт возьми, говорите прямо! Кого вы видели?

— Когда я входил в замок, ваше сиятельство… со стороны боковой улочки, из незаметной дверцы парка вышла высокая женщина. Она как раз опускала вуаль, но я столько времени видел ее ежедневно, что узнал бы и через десять вуалей. Она быстро скрылась в экипаже, который…

Голос принца задрожал:

— Кто? Кто она?

— Наследная принцесса, ваше сиятельство.

Принц Александр зашатался, схватился за спинку кровати, потом резко выпрямился. С трудом подыскивая слова, пробормотал:

— Нет… неправда… вы обознались в темноте…

— Помилуйте, монсеньер! На экипаже горел фонарь. Я стоял совсем рядом, слепой бы и то заметил.

Руки принца конвульсивно сжались. Он смотрел на майора сумасшедшими глазами.

— Это бред, слышите? — закричал он. — Не было наследной принцессы в доме! Я в жизни ее не видел, не знаю даже, как она выглядит! Вы лжете, лжете!

Майор побледнел; потом лицо стало пепельно-серым. Выхватил саблю из ножен. Голос сорвался на хрип:

— Я лгу? Никто, никогда мне такого не говорил, никто не смеет сказать, в том числе и вы, принц! Говорите, лгу? А вы?! Говорите, никогда ее не видели, не знаете, как она выглядит, а ее портрет висит в вашей спальне! — он ядовито засмеялся и показал тяжелой кавалерийской саблей на картину. — Пусть граф рассудит, кто из нас лжет! Вы, принц, или я?!

Принц надорванно, отчаянно закричал и рухнул на кровать. Граф взял майора за руку.

— Идемте, умоляю, ради Христа, идемте. Вы не знаете, что вы наделали.

Он чуть ли не силой увел майора в свою комнату и кое-как объяснил ситуацию. Потом поспешил обратно к принцу.

Устроил его поудобней, смочил губы водой. Принц лежал беспомощный, как больной ребенок.

Через некоторое время начал приходить в себя.

— Дайте мне подумать, — медленно произнес он. — Дайте подумать…

Остен сел в кресло напротив и молча наблюдал.

Принц приподнял голову, прижал ладонь к лицу. Казалось, он физически принуждал себя поверить в катастрофическую истину.

Его губы раскрылись. Он говорил. Обращался к графу Остену. Или, вернее, думал вслух, отчужденный от всего.

Голос звучал монотонно и сухо, словно у тяжело больного.

— Вероника — наследная принцесса. Вероника — Элизабет. Кто была Элизабет? Княжна. Сирота… И мой кузен любил ее… она его нет… Да, так и было… она его отвергла.

Голос стал немного громче. Фразы складывались мучительно.

— Она поехала… на курорт… со своей… теткой. Встретила там авантюриста. Кого?

И вдруг пронзительно закричал:

— Его! Его! Это был он! Он подмигнул и она — его мэтресса. И он ее бросил!

Вновь заговорил тихо. Голос словно отыскивал воспоминания.

— Что сообщил священник? Она — его духовная дочь. И он отдал ее моему кузену, она питала к нему отвращение. И все-таки родила… ребенка! Больного, как его отец. Сбежала, когда он вернулся. Сбежала с ним… Что он рассказал? «Ее следует любить, как любят картину! Судьба роняет каплю яда в чашечки самых дивных цветов. Горе бедным пчелкам, вкусившим от такого нектара!» Судьба? Это сделал мой кузен. В его объятиях заразилась она самой ужасной болезнью, какую только знало человечество. Потому он к ней и не прикасался более. Потому и любил… глазами… Но по-прежнему… его креатура, его раба… Был любовником, стал… братом… Она живет, посвященная смерти, только ради его капризов. Не женщина более… только дух, божественный образ, наслаждение глаз! Я любил… тень, в которую его воля вдохнула фальшивую жизнь. Дух видел я… дух любил…

Слова постепенно замирали, губы еле шевелились. Он разрыдался жестоко, спазматически.

Граф Остен подошел к нему и положил руку на плечо.

— Принц, бедный, дорогой друг, будьте мужчиной. Сейчас не время предаваться скорби. Слишком высока ставка в игре. Принц, принц, вставайте! Нельзя терять ни минуты, время действовать.

Эти слова, казалось, вернули принцу всю его энергию. Он резко вскочил и расправил плечи.

— Слушайте мои приказания, граф Остен, — сказал он твердо. — Срочно пошлите гонца на гессенскую границу. Пусть сообщит: войска мне больше не нужны. Пусть курьер немедленно скачет в Дармштадт — там сейчас английский посол. Остальное поручаю вам, граф. Передайте всем нашим союзникам: принц Александр решил отказаться от заманчивой авантюры!

— Надеюсь, это шутка, принц! — воскликнул Остен.

— Я абсолютно серьезен. Вы будете исполнять, граф, или хотите, чтобы я сам бегал по всему замку?

— Повинуюсь.

Граф Остен наклонил голову и пошел к выходу.

Принц крикнул вслед:

— Зачем мне корона, если нет самой драгоценной жемчужины для ее украшения?!

Граф Остен тотчас приступил к делу: снарядил курьеров, направил во все стороны срочные депеши. Было уже за полночь, когда все устроив, он решил вновь навестить принца.

Выйдя из комнаты, наткнулся на бегущего к нему негритенка. Малыш передал письмо и, не дожидаясь ответа, устремился прочь. Письмо было от принца. Подумав, что надо вручить сообщение какому-нибудь послу, Остен вскрыл конверт, достал короткую записку и прочел:

«Кто отдал жизнь недостойной, тому ничего не стоит забыть клятву».

Граф Остен хорошо знал этот стиль; с глубоким вздохом положил письмо в карман и отправился к принцу.

Принц сидел на кровати, неподвижно глядя в пространство, с пистолетом в руке…

* * *

Здесь обрывается рукопись доктора Жан-Батиста Кублюма, по крайней мере, часть, содержащая историю принца Александра. На следующих листах доктор Кублюм прокомментировал мысли принца с позиций несгибаемого ученика Руссо. Его этические постулаты оказались на высоте лозунгов французской революции. После философических излияний в манускрипте осталось только три слова: «Граф Остен вошел…»

Кандидат филологии Эвальд Реке поначалу порывался самостоятельно закончить историю принца. Однако финал как-то не клеился, и он перестал ломать голову над подобной чепухой. История и без того получилась длинной. Он утешился надеждой, что лет эдак через сто какому-нибудь счастливцу удастся отыскать недостающие бумаги графа фон Остена-Закена или хотя бы продолжение кублюмовских записей и завершить повествование.

Кандидат филологии Эвальд Реке, к великой радости любимых родителей, сдал экзамен на основе работы Штраубинга. Поразмыслив, он не стал прилагать кублюмовскую рукопись к своей диссертации, а предпочел продать ее составителю. С этими деньгами уехал в Сопот.

И напрасно. Расплата за грехи не заставила себя ждать.

Венеция, 1921