Путешествие графа Остена, к которому в последний момент по желанию принца присоединился камер-юнкер фон Цедвиц, протекало не без происшествий. Сначала все шло по плану: проплыли кораблем до Фузины, далее по каналу от Бренты до Миры. Покинув корабль, добрались до Падуи и пересели в почтовую карету на Триент. Попутчиков было немного, да и те, в основном, на один-два перегона. Только в Бассано подсел французский аббат, намеревавшийся переехать через Альпы.

Аббат вез изрядный багаж и очень о нем заботился. Слуга, по его словам, сбежал накануне вечером, и теперь некому присмотреть за ящиками и коробками. Граф Остен предложил услуги егеря Хагемайстера, и аббат долго благодарил. Пока в Борго меняли лошадей, аббат, скрупулезно пересчитывая поклажу, спохватился — пропал ручной саквояж. Смотрели, искали — бесполезно. Хагемайстер уверял, что видел саквояж полчаса назад: должно быть, фыркнул он, невероятно ловкий вор стянул эту штуку прямо на глазах. По мнению аббата, саквояж мог свалиться с крыши кареты, но егерь снова заупрямился — он, дескать, самолично привязывал весь багаж крепко-накрепко. В конце концов граф велел ему седлать лошадь, скакать обратно и основательно поискать на дороге.

После обеда граф Остен и Цедвиц решили погулять по окрестностям и пригласили аббата, но тот сослался на усталость и выразил готовность постеречь багаж. Когда вернулись, егерь был уже на месте, — к великой радости аббата он нашел саквояж поблизости, в кустах у дороги. Ничего не пропало.

В Триенте остановились переночевать. Графу не спалось и он вышел на освещенный луной балкон, где встретил молодого Цедвица — его комната выходила на тот же балкон. Во время путешествия они не раз обсуждали приключения принца и сейчас Цедвиц объяснил, что не мог заснуть — многие события казались ему непонятными до сих пор. Продолжив беседу на эту тему, решили кое-что уточнить — граф достал из портфеля свою рукопись, а Цедвиц зажег свечи. И тут граф до крайности удивился, ибо отлично помнил: страницы были пронумерованы, листы уложены, сама рукопись обернута в шелковую плотную бумагу и перевязана золотым шнуром. Со дня отъезда из Венеции он ни разу портфель не открывал. Сейчас его взору представилась полная неразбериха: все было в наличии, однако страницы лежали как попало, обертка валялась скомканная, золотой шнур исчез. Создавалось впечатление, словно кто-то читал манускрипт, и, вдруг потревоженный, спешно сунул его в портфель.

Собеседники принялись строить предположения касательно личности нескромного читателя. Конечно, егерь всегда имел доступ к портфелю. Но Цедвиц знал Хагемайстера давно и ручался за его честность и преданность: ведь его похитили именно за верность принцу. К тому же егерь, несмотря на природную сообразительность, грамоту разумел плохо: он мог вывести фразу или две, уверенно разобрать собственный почерк, но для прочтения объемистой рукописи ему требовался целый день упорной работы. Цедвиц высказался в пользу аббата, — возможностей тот имел достаточно во время стоянки в Борго, к тому же довольно подозрительно выглядела история с потерянным, или мнимо потерянным, саквояжем.

До сих пор аббат разговаривал только по-французски, но если он прочел манускрипт, то, вероятно, понимал и немецкий. Фрайхарт и Цедвиц пытались в последующие дни его проверить: неожиданно, будто невзначай, обращались к нему по-немецки, и вскоре убедились: аббат решительно не понимает ни единого слова. Впрочем, они расстались уже в Бриксене к немалому удовольствию Хагемайстера, освобожденного от наблюдения за его багажом.

Поскольку случались задержки с почтовыми лошадьми, в Мюнхен они прибыли с опозданием и остановились в гостинице «Роза» близ скотного рынка, в ожидании вестей из Венеции. Действительно, через несколько дней курьер передал графу записку принца и письмо барона Фрайхарта. Принц очень сердечно благодарил графа Остена за неизменную приверженность, просил прощения за свою отчужденность в Венеции и выражал надежду на скорое возобновление старой дружбы. В письмо барона был вложен вексель на имя одного мюнхенского купца, по этому векселю граф мог получить весьма значительную сумму, которую ему предлагалось использовать по своему усмотрению в интересах принца. Сообщалось, что прислуга распущена, приготовления к отъезду закончены, и скоро они выезжают домой через Вену. Графу Остену надлежит передать письма принца дяде и сестре, а затем в резиденции или поблизости оной выбрать и обставить достаточно просторное помещение, ни в коей мере не напоминающее ничего официального. На всякий случай барон указывал несколько подходящих домов.

По мнению барона, в последнее время принц не встречался с армянином. Маркиз Чивителла втайне продолжал свои расследования, ничего стоящего внимания не обнаружил, однако установил почти наверняка: армянин покинул Венецию. Самого Чивителлу принц часто и дружески принимал, к большой радости барона. С ним, Фрайхартом, принц Александр вел долгие беседы касательно своих планов и надежд, причем — любопытный момент — безусловно верил в грядущую встречу в Германии со своей Вероникой. Любовь к этой женщине отнюдь не уменьшилась из-за разыгранной ею сумасшедшей комедии, напротив, принц возымел еще больший респект перед ее силой воли и страстной преданностью великой идее. Конечно, любовь теперь не владела им безраздельно, — мысли о предназначенной миссии все более утверждалась, именно поэтому надеялся он на серьезную поддержку дамы из Мурано: в его груди любовь и жажда власти слились в единое всепоглощающее чувство.

Граф Остен как раз закончил читать оба послания, когда Цедвиц ворвался в комнату.

— Я его видел! Он только что уехал!

— Кто?

Дело было так: юнкер гулял по двору гостиницы и его внимание привлек готовый к путешествию экипаж: лошади запряжены, кучер на козлах, форейтор в седле, два егеря по бокам. Какой-то господин в форме саксонского драгунского офицера поспешно пересек двор и прыгнул в карету. Юнкер узнал его, несмотря на мундир, — это был не кто иной, как французский аббат! Он крикнул кучеру по-немецки, и карета покатила.

— Вы не ошиблись? — спросил граф.

Но юнкер настаивал: это был аббат, именно аббат. Он справился в гостинице, целью поездки тот назвал Ульм.

Граф Остен четко исполнил поручения принца: передал письма, нанял в резиденции обширный дом, владелец коего недавно скончался. Красивый замок, окруженный хорошо ухоженным парком, совсем рядом с городом. Примерно за неделю они с Цедвицем все привели в порядок, поскольку штат слуг и основная обстановка остались от прежнего хозяина. Для себя граф Остен присмотрел виллу вблизи парка — она также входила во владение. В скором времени получили сообщение о приезде принца Александра. Он прибыл с Фрайхартом, несколькими слугами и тотчас расположился в новом жилище.

* * *

Принц сделал визит ко двору, но герцог уделил ему столько же внимания, сколько и графу Остену. Гофмаршал откровенно разъяснил причину — переход в католическую веру. К тому же дали понять: двор отныне не собирается ему выплачивать ни малейшего содержания. Вот если он тихо и спокойно согласится жить в определенном месте, ему будет гарантирована скромная рента.

Принц выслушал это решение с улыбкой — он его, очевидно, ожидал. Борьба началась тотчас: стало ясно, что имел в виду принц, когда цитировал Фрайхарту слова четвертого Генриха. Посещение Вены привело к весьма важным последствиям: в первую же неделю к принцу явился императорский посол, — это вызвало в окружении герцога немалое замешательство. Принц Александр, кстати говоря, нисколько не скрывал от приближенных, что скандальный переход в католичество был свершен сугубо из политических мотивов: только так он мог начать борьбу с герцогским правительством. После демарша императорского посла, сделали представления мюнхенский и дрезденский дворы, снабдив принца деньгами для устройства своеобразной контр-резиденции. Герцог был знаменит своим фанатическим протестантизмом и ненавистью ко всему католическому, — это, разумеется, привлекло католические дворы на сторону Александра, который открыто объявил себя ближайшим наследником короны. Он публично оспорил легитимность юного принца и возбудил в главном суде процесс в защиту своих прав. Подобная эскапада взбудоражила не только герцогство, но и вызвала интерес далеко за его пределами.

Двор саксонского курфюрста высказался за принца Александра: там недавно перешли в католическую веру, надеясь добыть польское королевство. Баварский посланник выразил недовольство своего правительства поведением герцога по отношению к юному наследнику. Баварцы не хотели выносить суждение о процессе, но, по их мнению, герцог не имел права против воли родителей давать ребенку протестантское воспитание.

Примеру сему скоро последовал и представитель французского короля, который нанес принцу Александру официальный визит. Чувствовалось несомненное венское влияние. Еще больше беспокойства вспыхнуло два месяца спустя, когда испанский посол посетил сначала принца Александра и уже потом — дворец герцога.

Между тем герцогское правительство, естественно рассчитывающее на поддержку протестантских кругов, нашло там очень мало понимания. Берлинский двор невзлюбил старого герцога с того самого дня, когда тот на княжеской ассамблее в Брауншвейге удалился из зала, дабы не подавать руки королю Фридриху Второму, которого обозвал атеистом и другом дьявола. Прусский король расхохотался, но поскольку герцог восставал против всякой инициативы атеистического Берлина, на Шпрее ему, понятно, платили той же монетой.

Столь же серьезным был конфликт с ганноверским, английским, брауншвейгским и гессенским дворами, хотя причина оного служила лишь к чести герцога. У него, равно как и у других немецких правителей, англичане пытались купить солдат для войны в Испании и Америке. Все эти попытки герцог пресекал самым резким образом, а соплеменников, поддавшихся на английские уговоры, называл предателями отечества и подлыми работорговцами.

В то время как герцог едва мог отыскать друзей вне пределов своей страны, число сторонников принца Александра росло с каждой неделей. От венецианской республики приехал полномочный представитель; послы нескольких итальянских князей при соседних немецких дворах дали ему понять о своем сочувствии. И самое важное: нагрянул папский нунций, аккредитованный в Мюнхене, и оставался в резиденции три недели. Произошло событие доселе невиданное: высокого ранга священник отслужил мессу в крохотной католической церкви, обычно посещаемой несколькими дипломатами: на мессе присутствовали принц Александр и все католические послы. По возвращении принц увидел на террасе Фрайхарта: барон меланхолически размышлял, уткнув подбородок в ладони.

— Выше голову, барон! Нет причин грустить. Да, понимаю, вам все это не нравится, тем больше я ценю вашу несравненную преданность!

— Монсеньер, я не об этом думаю. Вы не заметили лица людей, заполнивших улицы, когда вы шли к мессе?

— Да, барон, — нахмурился принц. — Забота, печаль, порой ненависть или с трудом сдерживаемая ярость. Это меня поразило как и вас, барон, хотя я, разумеется, смотрел на все иначе. Поверьте, когда я достигну цели, эти лица вместо заботы и ненависти озарит радость и любовь. У меня прекрасные планы, ведь, в сущности, так легко быть добрым и почитаемым правителем.

Фрайхарт недоверчиво покачал головой.

— Эти люди веруют, принц, как ваш дядя, герцог. Они всегда будут видеть в вас того, кто не разделяет их веру, — чужака.

— Откуда вы взяли, барон, — воскликнул принц, — что я буду веровать иначе, нежели они? Если я по разумным основаниям переменил веру, в которой меня воспитали, разве нельзя, по тем же основаниям, вновь к ней вернуться?

Барон Фрайхарт пристально смотрел на него, словно не мог освоить странности этой идеи. Наконец, пробормотал:

— Монсеньер, это мысль вашего… вашего…

Он вздрогнул. Принц досказал за него:

— Моего друга, так? Советчика? Армянина? Нет, это моя мысль. Но он, вероятно, согласился бы. Однако идемте, барон, у нас обед в честь папского нунция.

Опасения барона Фрайхарта имели реальные основания. У старого герцога было немного заграничных друзей, но народ ему доверял. Он, правда, не провел никаких реформ, не уменьшил налогов, не сделал вообще ничего для блага населения. Однако человек он был простой, непритязательный, бережливый до скупости, боялся какой-либо растраты, а потому за долгие годы пригрел целую свору чиновников, мыслящих единокупно с ним. Герцог охотно посещал суды, популярные церкви, часто путешествовал по стране и даже кое-где велел исправить дороги и мосты. Народ чувствовал: это один из своих. Его позиция касательно внука вполне устраивала этих людей: каждый из них повел бы себя точно так же.

Принца Александра они не знали. Его широкий образ жизни доверия не внушал, — денежки-то текут из нашего кармана, считали они. Перемена религии казалась поступком чудовищным, перспектива католического герцогского дома ужасала почти всех. Только немногие дворяне, которые по тем или иным причинам не пришлись ко двору старого герцога, предложили свои услуги, но принц отлично понимал — такие сторонники чести ему не делают. Он их, однако, приласкал, дал понять, что высоко ценит их преданность.

Но даже на подобных людей его влияние было весьма незначительным. Он знал с самого начала, — его притязания не вызовут энтузиазма в верховном суде. Против герцога, своего господина, судьи ни в коем разе не пойдут. Поэтому принц старался, насколько возможно, затянуть процесс, и его адвокаты по разным, чисто формальным основаниям, откладывали слушание дела. Только чрезвычайное событие, как, например, смерть старого герцога, могло резко изменить ход и результат процесса.

Посему надо было выжидать. Между тем принц пытался привлечь на свою сторону возможно больше офицеров, чтобы в экстренном случае заручиться поддержкой хотя бы нескольких армейских частей. Эта работа — принц поручил ее перешедшим к нему дворянам — продвигалась медленно, хотя на деньги не скупились. Сумели переманить горсточку капитанов, лейтенантов, двух-трех штабных, но все это был народ сомнительный — большинство дорожило честью и на подкуп не поддавалось.

Совещания у принца шли почти ежедневно, после отъезда нунция в них участвовали послы из Вены, Мюнхена и Мадрида. Принц вполне охотно выслушивал разного рода инициативы и планы, проявляя нерешительность в одном только пункте. Его позиция существенно усилится, говорили ему, если он предложит руку принцессе из богатой и могущественной семьи. Таковая на примете была — из лотарингского дома: заключив этот союз, принц породнится не только с Габсбургами, но и с французской королевской фамилией. Ситуация обязывала: не следовало заявлять «нет», а потому принц, как обычно, отделывался недомолвками и обещаниями подумать хорошенько.

Месяцы проходили, и начальная уверенность Александра сменилась все нарастающим беспокойством. Он жадно рассматривал почту, надеясь встретить некий знакомый почерк, не скрывая от своих конфидентов — графа Остена и барона Фрайхарта, — что с нетерпением ждет письма от армянина, о котором уже давно не слышал вообще ничего.

— Вы столь безоглядно доверяете ему? — спросил Остен.

— Дело не только в этом, граф, хотя мне весьма необходимы советы этого исключительного человека. Здесь еще и другое: в его присутствии мои способности необычайно обостряются. Я вижу яснее, точнее ориентируюсь, энергия растет, и это продолжается довольно долго. Венский посол, заметьте, ловок, обходителен, хитер; среди других тоже найдутся умные головы. Но все они действуют в определенных интересах — отчасти в своих собственных, отчасти в интересах своих правительств…

— И вы полагаете, сиятельный принц, — прервал Фрайхарт, — что ваш армянин подобных интересов не имеет? Что он всецело вам предан?

— Честно скажу, не знаю, — без колебаний ответил принц. — Но он в любом случае не враг мне. Радость конфликтов, жажда необычайного, по-моему, направляют его шаги, его творческую волю.

Несколько дней спустя принц Александр получил из Мюнхена весточку от маркиза Чивителлы. Он сообщал о своем скором прибытии и, между прочим, писал, что один из его людей видел в городе армянина. Принц разволновался, собрался ехать в Мюнхен, однако поразмыслив, решил остаться: его присутствие в резиденции было совершенно необходимо. Он попросил графа Остена немедленно отправиться, захватив молодого Цедвица. Им надлежало встретиться в Мюнхене с Чивителлой, попытаться с его помощью разыскать армянина и, в случае удачи, уговорить последнего вернуться вместе с ними.

— Но как его зовут? — спросил граф Остен.

Принц пожал плечами.

— У него много имен, много масок и много призваний. Как его зовут сейчас, что он делает и каков его наряд, — понятия не имею.

Граф Остен и юнкер фон Цедвиц отбыли в Мюнхен в сопровождении Хагемайстера. Они нашли маркиза в «Розе» и сами там поселились.

Маркиз взял с собой из Венеции трех своих лучших людей, которые удвоили усилия, поскольку граф обещал им высокое вознаграждение. Увы, напрасно. Однако егерь Хагемайстер сделал иное открытие. Однажды вечером он явился в гостиницу очень довольный и рассказал юнкеру фон Цедвицу, что заметил в городе их товарища по путешествию.

— Кого? Аббата или драгуна? — спросил Цедвиц.

Егерь затруднился ответом, он видел только фигуру в закрытом окне. Дом в переулке запомнил точно. Решили нанести визит путевому товарищу — предлог нетрудно сыскать. Граф Остен был убежден: он и никто другой интересовался его рукописью. Очевидно, их спутник имел отношение к армянину и вполне мог располагать сведениями о нем.

Остен и Цедвиц, в сопровождении Хагемайстера, рано вышли из дома, чтобы застать аббата наверняка. Стоял сырой, холодный, осенний день, ветер тешился на перекрестках. Вскоре Хагемайстер привел их в довольно заброшенный переулок и указал дом. Напрасно они тщательно всматривались в окно — никто не появлялся. Ни одной живой души в переулке. Вдруг послышался стук колес — карета остановилась подалее, на углу. Вышли две дамы — их лица закрывала густая вуаль, — пошептались немного, после чего дама помоложе помогла своей спутнице сесть в карету и, не оглядываясь, поспешила к дому, интересующему двух наблюдателей. Ударила молотком, через минуту-другую дверь слегка приоткрылась. Послышался сдержанный разговор, ни граф, ни юнкер не сумели ничего разобрать, однако суть угадывалась просто: молодая, элегантная женщина просила ее впустить, но кто-то препятствовал. Вдруг она резко нажала на дверь, щель расширилась и дама проскользнула.

Оба наблюдателя ждали в нерешительности. Вскоре из двери показался сутулый старичок — он, очевидно, и пытался преградить даме вход. Осудительно покачал головой, принялся жестикулировать и разговаривать сам с собой. Граф Остен подошел, вежливо к нему обратился, но тот, отвернулся и затрусил прочь, пока Цедвиц не схватил его за фалду сюртука.

— Что вам такое надо? — проскрипел старичок.

Граф Остен вынул золотой, протянул ему и попросил ответить на несколько вопросов. Старичок внимательно рассмотрел монету с двух сторон, бормоча: «Тяжелое золото, хорошее», потом плюнул на нее и швырнул на мостовую, словно пустяковый кругляшок.

— Так что вам угодно знать? — спросил он.

— Мы ищем одного знакомого. Не живет ли в этом доме французский аббат?

— Нет, — буркнул человечек.

— Быть может, саксонский драгунский офицер? — дополнил Цедвиц.

— Нет.

— Кто же здесь живет? — продолжил Остен.

— Я и мой хозяин.

— Позвольте, — не отступал граф, — как зовут вашего хозяина?

Человечек закряхтел, захихикал:

— Как зовут хозяина? Зовут его доктор Тойфельсдрок.

С этим он отвернулся, хорошенько поддал ногой двойную крону, которая покатилась в канаву, и вприпрыжку удалился.

Вильгельма Хагемайстера потрясло подобное поведение. Он достал монету, тщательно очистил и протянул графу.

— Можешь ее удержать, — усмехнулся граф, — если владелец столь звучной фамилии имеет какое-либо отношение к нашему аббату.

Цедвиц поднялся по ступенькам и обнаружил едва прикрытую дверь. Граф оставил егеря у дома и сам пошел за юнкером в узкий коридор, который заворачивал в просторное, довольно неуютное помещение, похожее на переплетную мастерскую. В самом деле: вокруг — различные приспособления, инструменты, книги, переплетенные либо подлежащие переплету.

— Старичок-то правду сказал, — заметил Цедвиц, — его хозяин ученый и к тому же проводит досуг за переплетным делом.

Граф Остен взял наудачу книгу, прочел заглавие: «Franciskus Antonius Mesmer. De Planetarum influxu»[7], осторожно провел пальцами по кожаной поверхности.

— И к тому же неплохо разбирается в своем ремесле.

Они поднялись по старой лестнице — этот дом, столь маленький и невзрачный снаружи, изрядно расширялся в глубину, — прошли несколько больших и пустых комнат, лишь кое-где заставленных стульями и шкафами, очутились на галерее, опоясывающей крохотный дворик, и снова наткнулись на лестницу. Полуоткрытая дверь вела в библиотеку, тщательно и с большим вкусом устроенную, к их немалому удивлению. Пройдя ее, они вошли в столь же просторную комнату, где также попадались книжные полки, хотя помещение, видимо, использовалось как столовая — на маленьком столике стояло несколько стаканов и тарелок с остатками еды. На стенах висели хорошие старинные полотна, в широком порфировом камине пылали увесистые поленья. Продолжая свой путь, они пересекли несколько маленьких комнат, характера более или менее библиотечного, отмеченных безусловным вкусом и богатством владельца. Тем не менее беспорядок и небрежение бросались в глаза. Далее, через проход, несколькими ступеньками выше располагались помещения, более напоминающие студии, чем жилые апартаменты: на столах и стульях раскиданы чучела самых разнообразных животных, к стенам прикреплены скелеты человеческие и звериные, виднелись географические карты, внушительные глобусы, астрономические инструменты, химические реторты и колбы, и все это вновь перемежалось книжными этажерками. Ничего специфического, повсюду чувствовался интерес к любым искусствам и наукам.

Вдруг они услышали возбужденный женский голос, доносившийся из глубины. Узкий коридор заканчивался еще одной лестницей, ведущей куда-то вниз. Они чуть спустились и увидели перед темной портьерой, скрывающей вход в очередную комнату, элегантную даму, которая давеча стучала во входную дверь. Вуаль была поднята, однако лица не угадывалось — дама стояла к ним спиной, — различалась только пышная белокурая прическа. Она держалась обеими руками за тяжелую портьеру, словно боялась упасть. Ее тело вздрагивало, она, вероятно, рыдала. С другой стороны портьеры раздавался мужской голос, раздраженный, но, тем не менее, уверенный и спокойный.

— Повторяю, это бесполезно. Я не желаю тебя видеть на этой неделе, на следующей тоже, равно как и через две недели. Ты знаешь, я сижу за книгами, и ни Елена, ни Элоиза не в силах оторвать меня от работы. Не желаю, чтобы меня беспокоили, ясно? Иди!

Молодая женщина не отвечала. Ее пальцы разжались, она поднесла к глазам кружевной платок, опустила вуаль. Остен не хотел встречаться с ней на лестнице и отступил, увлекая Цедвица. Дама, однако, не пошла наверх, а свернула куда-то в сторону. Минуту-другую слышались сдавленные рыдания, затем все утихло.

— Если он так бесцеремонно указал даме на дверь, — прошептал Цедвиц, — нам-то на что надеяться?

Граф пожал плечами.

— Попытаем все же счастья.

Они прошли вниз, намеренно громко разговаривая, дабы привлечь внимание ученого. Пока отодвигали портьеру, снова раздался мужской голос:

— Кто там?

— Наконец-то, — нарочито удивился граф Остен. — Там человек!

И снова они очутились в обширной комнате. В камине очень кстати горел огонь. Приблизительно такой же интерьер: научные приборы самой разной целесообразности, множество книг. Перед большим письменным столом в массивном, обитом кожей кресле сидел человек в черных панталонах до колен, в чулках и туфлях с пряжками, в белой рубашке с открытым кружевным воротником.

— Что вам надо? — крикнул он посетителям, нерешительно стоявшим у входа.

Граф Остен внимательно посмотрел на ученого. Мужчина лет сорока, тщательно выбритый; довольно короткие, спутанные черные волосы немного закрывали лоб; глаза черные, колючие, лицо узкое, костистое, чрезвычайно бледное. Нет, он не видел его прежде. Это не армянин и не французский аббат. И однако нечто в этом лице казалось ему знакомым.

— Что вам надо? — повторил ученый.

— Мы ищем здесь, — начал граф, — друга и попутчика, некоего французского аббата, мой егерь видел его в окне…

— Я не аббат, я…

— Мы знаем, — прервал граф, — вас зовут доктор Тойфельсдрок. Ваш… ваш привратник нам сообщил. Мы хотим… сообщить вам…

Он помедлил, не представляя, в какой форме поведать чудаковатому господину желание принца, как попросить помочь отыскать армянина, имени которого он даже не знал. Он, конечно, подозревал, что сей примечательный доктор связан с армянином, но ведь можно великолепным образом ошибиться.

— Не тяните, — подзуживал доктор, — время дорого.

Граф Остен продолжал спотыкаться.

— По моему предчувствию, вы, господин доктор, способны оказать нам существенную услугу, хотя я, разумеется, понимаю неуместность нашего вторжения…

— Хватит болтать, — заорал доктор, — говорите толком.

Граф попытался изменить направление.

— Вы можете, естественно, указать нам на дверь. Мы гости незваные, вы — хозяин, и здесь царит одна свободная воля — ваша воля. И все же я прошу…

Ученый расхохотался.

— Свободная воля? Вы глупец!

Неожиданно граф заметил на письменном столе раскрытую «Теодицею» Лейбница. Он в момент нашелся:

— Похоже, господин доктор, вы детерминист. Отрицаете свободу воли.

Полезно дать понять этому ершистому ученому, что с ним имеют дело люди не совсем темные. И доктор, казалось, клюнул на приманку, проворчав:

— Да я… детерминист… безусловно…

Граф шагнул к письменному столу, взял книгу.

— И последователь Лейбница, не так ли? Всезнающий и всемогущий Бог предопределяет все — даже каждый поступок каждого человека. Свободная воля немыслима, ведь тогда нарушится Божественный план, пострадают всемогущество и всезнание.

Доктор яростно вырвал книгу и забросил далеко в комнату.

— Лейбниц необъятный осел, — закричал он, — и его надлежало повесить вместе с его дружками, особенно с Галлером! Par nobile fratrum![8] Лет двадцать пять назад написал кенигсбергский профессор Кант свою естественную историю и теорию неба, а пятью годами позднее Вольф свою «Theoria Generationis»[9]. Он изложил для всякого, кто способен соображать, теорию эмбрионального развития со всеми процессами. И тут является знаменитый Галлер и утверждает преформацию! Утверждает, что в яйце имплицирован весь организм во всех подробностях. Никакого развития, только экспликация свернутых частей! И в яичниках женского эмбриона уже скрыт зародыш следующего поколения! И так от Адама и через вечность! На шестой день творения воткнул Бог в яичники Евы зародыши человеческих миллионов, красиво вложенные один в другой. И этот дурак, Лейбниц, бубнит подобный вздор и выстраивает свою теорию импликации душ! Мол, душа и тело вечно соединены, развитие несвойственно ни душе, ни телу. Только развертывание как у луковицы. Что каркает болван? Эта душоночка, впоследствии человеческая душа, уже в семени, уже у прародителей, в начале вещей, уже вложена в форму организма. Такова наука этого пустозвона — сегодня еще, сто лет после Спинозы! Я детерминист, господа, но отрицаю свободу воли не в угоду Лейбницу. И не ради Кальвина или святого Августина, хотя они и поумней его.

Он пододвинул графу несколько книг.

— Вот, читайте, если хотите что-нибудь уразуметь. В этом смысле я детерминист.

Граф раскрыл наудачу «La Politique Naturelle» и «Système de la Nature»[10] барона Гольбаха.

— Он прав, — продолжал доктор, — хотя все далеко не так просто, как он представляет. Дух и тело — одно, а не два. И часть моего тела — моя душа — зависит от всех других частей, более того, от всего происходящего вокруг меня. Потому-то и должно отбросить свободу воли, а не из-за достославного каприза, присущего от вечности божеству.

Граф Остен не преминул воспользоваться разговорчивостью доктора.

— Если дело обстоит именно так, вы, господин доктор, надеюсь, выслушаете мою просьбу и поможете в меру своих сил. Мы ищем в Мюнхене одного… некоего человека по поручению принца Александра фон…

— Понятно, господин граф фон Остен. Вы и господин фон Цедвиц…

Юнкер изумился:

— Откуда вам известны наши имена?

— Не все ли равно, — усмехнулся доктор, — вы ищете здесь человека, которого принц называет «армянином», поскольку когда-то увидел его в армянском костюме. Вам поручено просить этого человека сколь можно скорее приехать к принцу. Ладно, возвращайтесь и передайте, что вы беседовали не с ним, а со мной. И добавьте: мой друг, армянин, занят в настоящий момент другими более интересными делами.

Доктор Тойфельсдрок встал и резким, коротким движением руки выразил желание расстаться с посетителями. В жесте было нечто доминирующее, повелительное: юнкер Цедвиц, отнюдь не пугливый от природы, невольно отступил на шаг. Ученому это понравилось: он тихо засмеялся и направил пристальный, острый взгляд на юнкера, который, казалось, завороженно застыл.

Граф Остен, стоявший впереди и ничего не заметивший, попытал счастья еще раз.

— Господин доктор, вы очевидно хорошо знаете нашего армянина. Сможете ли вы устроить встречу? Или, по крайней мере, передать просьбу принца?

Не отрывая горящего взгляда от юнкера, доктор ответствовал:

— Приключение с принцем только прихоть армянина. Сейчас у него другая прихоть. Возможно, он вскорости вспомнит о принце и ему захочется продолжить игру. Возможно. Тогда принц и повидается с ним.

Граф поклонился и повернулся уходить. Доктор Тойфельсдрок улыбнулся.

— Скажите, граф Карл Фридрих фон Остен-Закен, вы-то сами видели этого армянина?

— Разумеется. Я видел его в армянской одежде на площади святого Марка в Венеции и еще раз в русском офицерском мундире на церемонии вызывания духов в деревенском доме на Бренте.

— Ах да! — оживился ученый. — Он мне рассказывал об этой церемонии. Как вам понравилось, господин граф?

— Проделано очень ловко и с высоким искусством мистификации. Некоторые фокусы мне и сейчас не очень понятны. И все-таки…

Доктор Тойфельсдрок снова рассмеялся.

— И все-таки… вот именно, и все-таки! Немного старомодно, не так ли? Сегодня представляют проще и гораздо легче. Я сам учился этому в Париже у одного венского врача…

— Что? — вскликнул граф. — Вы умеете заклинать духов?

Доктор Тойфельсдрок кивнул.

— Давайте позабавлю вас, если хотите. Меня и так отрывали все утро — против моей воли, граф, смею вас уверить. Так и быть, потеряю еще несколько минут.

— Вы имеете в виду, господин доктор, здесь, теперь… в комнате… в несколько минут… духов?

— Разумеется. Вызову дух какого-нибудь предка.

И обернувшись к юнкеру, который недвижно стоял у портьеры, попросил:

— Сядьте там, на стул.

Цедвиц молча повиновался. Колючие глаза доктора Тойфельсдрока словно обжигали его, крупные капли пота проступили на лбу.

Ученый приблизился к нему.

— Живы ли ваши родители, юнкер?

— Нет, — прошептал Цедвиц, не в силах повысить голос.

— Вы увидите их, — сказал доктор Тойфельсдрок ровно, без всяких модуляций. Он взял еще один стул, сел напротив юнкера, погладил кончиками пальцев его лоб и виски, тихо-тихо произнес:

— Вы очень утомлены. Сейчас вы заснете. Я буду считать до семи: пять вы еще услышите хорошо, шесть только неясно, семь — и вы уснете.

Он принялся считать. Веки юнкера сомкнулись, руки безвольно опустились. Легкий стон, потом равномерное, спокойное дыхание. Доктор Тойфельсдрок наклонился над спящим и что-то зашептал ему в ухо. Граф Остен разобрал только несколько слов: «вы увидите», «отец», «как тогда», «мать»…

Потом ученый поднялся и подошел к Остену.

— Минуту терпения, граф. Духи умерших родителей сейчас придут к нему.

Некоторое время Цедвиц дышал спокойно, сидя на своем стуле, затем им овладело странное возбуждение. Судорога прошла по телу, дыхание убыстрилось. Вдруг он вскочил, глаза широко раскрылись. Детская радость озарила лицо, рука вытянулась, словно он хотел до кого-то дотронуться. Но тут же резко отступил, колени затряслись, черты исказил внезапный страх. Он, казалось, прислушивался, губы медленно зашевелились, пытаясь с кем-то говорить. Наконец увиденный образ, очевидно, исчез — Цедвиц долго следил за ним недвижными глазами. Верно заслышав шум с другой стороны, повернулся, сделал несколько шагов кому-то навстречу. Лицо вновь просветлело, губы зашевелились энергичней, руки раскрылись, сомкнулись, словно в нежном объятии. Кого-то невидимого подвел к стулу, усадил, стал перед ним на колени. Начал прислушиваться внимательно и опасливо. Вдруг поразил его резкий спазм, он уткнулся головой в сиденье стула и принялся жалобно всхлипывать. Постепенно успокоился, рыдания затихли.

Доктор Тойфельсдрок подошел к нему и коснулся плеча.

— Встаньте, — приказал он. — Сядьте.

Юнкер повиновался.

— Теперь вы будете спать, — продолжал доктор, — крепко и глубоко спать. Блаженно, спокойно. Но увиденное останется, в полдень появится в памяти, и вы обо всем расскажете графу Остену.

Послышалось равномерное дыхание, лицо умиротворилось, разгладилось.

Доктор склонился, пошептал ему в ухо — на сей раз граф Остен понял еще менее, расслышал только: «вам ясно?» и «понедельник, около восьми часов». Юнкер кивнул.

Ученый отошел. Через несколько минут сказал:

— Вы сейчас проснетесь, Цедвиц! Будете прекрасно себя чувствовать, бодрым и энергичным.

Ритм дыхания замедлился, юнкер глубоко вздохнул и проснулся. Открыл глаза, потянулся, встал, неуверенно засмеялся, помотал головой, сделал пару шагов.

Ученый повернулся к Остену.

— Вот видите, граф, как ныне вызывают духов! Подождите, и скоро вы поймете. А теперь мне хотелось бы остаться одному.

Граф молча поклонился, юнкер последовал его примеру. Тогда доктор обернулся к нему и раздраженно крикнул:

— Аршин проглотил, увалень! Вы, бравый молодец, — где ловкость, изящество?!

И не обращая более внимания на посетителей, вернулся к письменному столу.

Молодой Цедвиц гневно напрягся, граф схватил его за руку и увел. В коридоре юнкер не сдержался и выпалил:

— Вы слышали, граф, нет, вы слышали! Это неслыханно. Я этого так не оставлю!

Но граф Остен его не отпустил. Они прошли обратно тем же путем. Внизу, в переплетной мастерской, сидел старичок. Остен ожидал протеста из-за бесцеремонного вторжения в дом и придумал на ходу объяснение, однако чудной человечек ничуть не удивился. Он продолжал сидеть и корпеть над своей работой, только надтреснутым голоском рассмеялся. Даже на улице до них доносился визгливый хохоток.

По дороге граф Остен расспрашивал юнкера о впечатлениях, — к его удивлению тот не рассказал ничего экстраординарного. Цедвиц запомнил каждую подробность посещения старого дома, обстановку, меблировку, мог повторить каждое слово примечательного доктора, но все, относящееся к эпизоду на стуле у портьеры, казалось, улетучилось из его памяти. Остен пробовал так и сяк пробудить его воспоминания, в ответ юнкер отрицательно качал головой. Граф, наконец, оставил бесплодные попытки и замолчал. Цедвиц, несмотря на сырой и мрачный день, чувствовал себя настолько великолепно, что пожелал прокатиться верхом, — граф согласился. Договорились встретиться за обедом в комнате Остена.

Вернувшись в гостиницу, граф послал за маркизом Чивителлой, приглашая его поскорей прийти и остаться к обеду. Маркиз не заставил себя ждать; граф обстоятельно поведал об утренних событиях. Порешили написать обо всем принцу, подождать ответа и тем временем продолжить поиски армянина.

Пока подавали обед, явился Цедвиц, размахивая хлыстиком, свежий и розовый от верховой езды. Граф приказал принести отменного вина, за оживленной беседой Цедвиц остроумно рассказывал о даме под вуалью, хихикающем старичке, любопытном доме и причудливом владельце оного.

Вдруг он запнулся посередине фразы. Поставил стакан, уже поднесенный к губам, опустил голову, словно размышляя о чем-то неожиданном. Потом посмотрел на графа и сказал без всякого перехода:

— Я сегодня видел моего отца… и мать.

— Когда? — спросил Чивителла.

— Не знаю. Сегодня утром… вероятно.

— Но, Цедвиц, — возразил маркиз, — вы мне говорили, что ваши родители умерли скоропостижно, один за другим, когда вы были еще ребенком.

Юнкер посмотрел на него, затем снова на графа.

— Да. Они давно… умерли. Я сегодня видел их… за гробом.

Граф нетерпеливо наклонился к нему.

— Расскажите.

Юнкер начал сбивчиво, с перерывами:

— Мой отец шел ко мне, раскинув руки, навстречу. Я заметил на его лбу, ближе к левому виску, дыру — от дуэли, где его застрелили. Алая кровь сочилась из раны, он был так бледен… так бледен…

— Сказал он что-нибудь?

— Он говорил… говорил… — юнкер мучительно искал в памяти, — не знаю больше ни о чем…

Он опустил голову на руки, тяжко перевел дыхание, затем выпрямился.

— Ушел… мой отец, рассеялся в воздухе. Я смотрел вслед, вдруг крикнули с другой стороны: «Эгон!» Обернулся — подходила моя мать. Глаза ее распухли от слез, она шаталась. Я подвел ее к стулу, усадил, стал перед ней на колени. Она рассказала, что отца убили, что… дальше я толком не понял, от ее горя и сам разрыдался, уткнулся в ее колени, ее мягкие руки гладили меня, я почувствовал ее слезы на моих волосах. Тогда… тогда…

— Что произошло? — спросил Остен.

Юнкер замотал головой.

— Ничего… все исчезло… совсем…

Чивителла дружески ударил молодого человека по плечу, протянул стакан.

— Выпейте, Цедвиц! Это был злой, тяжелый сон.

Юнкер вскочил, запальчиво крикнул:

— Нет! Вовсе не сон! Я пережил все это! — Схватил стакан, выпил одним глотком. — Я видел, светлым днем, сегодня утром. Видел в… подождите, видел в кабинете доктора Тойфельсдрока.

Казалось, последние слова стоили ему чудовищного напряжения. Он потерял равновесие и упал бы, если бы его не поддержали. Судорога прошла по телу, он пытался устоять против обморока, беспамятства. Его отнесли в комнату, раздели, уложили в постель. Через несколько минут он крепко спал.

Внезапная слабость прошла быстро, и вскорости Цедвиц смог легко переписать продиктованное графом Остеном подробное письмо принцу.

Ближайшие дни протекли без всяких событий, однако в понедельник случилось странное происшествие. Вечером Цедвиц сидел за письменным столом — граф снова диктовал письма. Неожиданно, около семи, юнкер, доныне спокойный и веселый, повел себя непонятным образом. Отложил перо, взял снова, подпрыгнул на стуле, забегал по комнате, снова сел. На вопрос, что с ним, не ответил. Смятение нарастало с каждой минутой и приобрело, наконец, совсем нелепый характер. В половине восьмого юнкер объявил, что ему необходимо уйти. Граф Остен спросил, куда и зачем, Цедвиц не ответил — очевидно, сам не знал. Граф напомнил, что вечером они приглашены маркизом в оперу, — юнкер согласился, опять сел, но через минуту подскочил и снова забегал. Чивителла пришел за своими друзьями, и его поторапливания усилили возбуждение Цедвица. Куда он, собственно, рвался, он и сам не знал, твердил только о насущной необходимости. Когда он попытался выскочить за дверь, граф ее закрыл и сунул ключ в карман. Юнкер просил и умолял, но граф, которому все это казалось подозрительным, заупрямился. Около восьми Цедвиц подбежал к окну, распахнул и ринулся прочь. Друзья хотели его удержать. Цедвиц ухватился за выступ, повис и спрыгнул. Комната находилась на первом этаже, однако прыгун неловко приземлился и разбил лоб о мостовую. Кое-как поднялся и, хромая, заковылял по переулку без шляпы и плаща. Чивителла заметил внизу у ворот одного из своих людей и егеря Хагемайстера — он громко приказал им следовать за юнкером.

Когда граф и маркиз вернулись из оперы, кое-что выяснилось. Юнкер фон Цедвиц добрался до дома доктора Тойфельсдрока, оставался там более часа, после чего вернулся в гостиницу. Поранился он не очень серьезно, так как на обратном пути почти не хромал. По прибытии тотчас удалился в свою комнату.

Граф Остен застал его спящим и отложил расспросы до утра. Утром обнаружилось: молодой человек ровным образом ничего не знает о вечерних перипетиях. Он вспоминал сидение за письменным столом, затем внезапную усталость и сонливость — о своем смятении и поведении в последующие часы ничего сообщить не мог.

Граф долго обсуждал с маркизом этот странный случай. В результате настоятельно попросил юнкера без его, графа, ведома никуда из гостиницы не уходить. Когда они с маркизом возвратились вечером из театра, граф услышал вдруг свое имя, произнесенное надтреснутым старческим голосом. Он обернулся. Человечек, гримасничая, передал ему записку и удалился с характерным подскоком.

Записка гласила: «Господин граф, не пытайтесь дурацкими своими запретами перечеркивать мой приказ. Поймите, юнкер фон Цедвиц будет со всей тщательностью исполнять мои распоряжения, и никакая сила на земле не изменит сего. Доктор Тойфельсдрок».

Дома их ждала депеша от принца, который, судя по всему, был доволен и просил их без промедления вернуться в резиденцию. Чивителле надо было сделать кое-какие покупки, поэтому положили выехать через день ранним утром.

В последний момент пропал юнкер. Искали повсюду, — напрасно. Вся его поклажа была в наличии. Накануне вечером его видели егерь Хагемайстер и слуга маркиза — он запаковывал вещи. Постель нашли нетронутой. Чивителла решил отложить отъезд и заняться поисками. Но граф чувствовал, что казус как-то связан с доктором Тойфельсдроком, который задумал таким образом показать безграничную власть над юнкером. Уехали без Цедвица.

Когда они прибыли в резиденцию, у ворот парка их ожидали принц Александр и барон Фрайхарт. Дружески обнялись, и принц воскликнул:

— Вот это я называю пунктуальностью: за две минуты до назначенного срока!

— Назначенного срока? — изумился маркиз.

— Маркиз, — засмеялся принц, — вы же послали молодого Цедвица, чтобы известить о вашем прибытии.

Он взял маркиза под руку и они направились к дому. Граф и барон следовали поодаль.

— Так юнкер приехал? — спросил Остен.

— Еще вчера, — кивнул барон. — Скакал день и ночь. Принц чрезвычайно признателен и вам и ему за такое внимание.

— Внимание? — удивленно повторил Остен. — Что вы имеете в виду? Мы юнкера не посылали и ничего ему не поручали.

Он коротко рассказал об исчезновении молодого человека и предыдущих событиях.

Фрайхарт выслушал и сообщил:

— Юнкер прибыл утром и пожелал немедленно видеть принца, который как раз находился в моей комнате. Он известил о точном часе вашего приезда, сказал, что вы послали его заранее, дабы поскорее устроить сюрприз. Сам он ничего толком не знал. Это передали графу в гостинице с просьбой переслать принцу.

Тут он достал из кармана небольшой пакет. Принц открыл — из пакета выпал венецианский кружевной платок, помеченный именем «Вероника». Принц прижал к губам этот платок, струивший чудный аромат. «О, этот запах», — прошептал он. Потому-то он в таком прекрасном настроении. Принц, понятно, надеется услышать и о даме из Мурано, и об армянине.

* * *

Рождество прошло без всяких новостей. В Сильвестрову ночь доставили во дворец принца сообщение, которое могло иметь касательство к армянину или, по крайней мере, к его другу — мюнхенскому ученому. Маркиз Чивителла как в Венеции, так и в венецианском посольстве в Мюнхене просил разузнать все возможное о сих таинственных личностях. В этот вечер он получил письмо из Мюнхена. Принц и его близкие друзья — граф Остен, барон Фрайхарт и молодой Цедвиц — проводили время за дымящейся чашей пунша.

— Опаздываете, маркиз, — весело упрекнул его принц. — Что это у вас?

— Любопытная вещь, монсеньер. — Маркиз, улыбаясь, разворачивал письмо, пока юнкер наполнял его бокал. — Оказывается, наш вундердоктор не лишен чисто человеческого юмора и даже озорства. Тут приложен итальянский перевод — баварский диалект рукописи, честно говоря, превышает мои познания в немецком. Пусть барон Фрайхарт с вашего милостивого разрешения прочтет оригинал — это, клянусь, подходит к настроению в Сильвестрову ночь.

Принц согласился, и Чивителла выпил за его благополучие. Передавая рукопись барону, пояснил:

— Как должно быть известно вашему сиятельству, я не забросил свое маленькое расследование и попросил о содействии посла венецианской республики в Мюнхене, — он уже лет двадцать обретается при тамошнем дворе и, разумеется, имеет хорошие связи. Он мне написал, что ни правительству, ни полиции ничего не известно о существовании доктора Тойфельсдрока. И все же, благодаря весьма комическому случаю, он кое-что узнал о нашем приятеле от одного простодушного деревенского священника. Сей честный пастух душ человеческих прибыл в посольство из верхней Баварии за рекомендательным письмом: он нацелился в Рим и хотел проехать через Тироль и Венецию. Пока он сидел в ожидании документа, посол говорил с одним из секретарей, как бы лучше мне помочь. Пастор не понимал ни слова — беседовали по-итальянски. И вдруг задрожал, услышав «доктор Тойфельсдрок». Когда имя произнесли второй раз, он испуганно перекрестился, на третий — побежал к двери. Его удержали, попросили объясниться, и он поведал удивительную историю, которая произошла в его собственном приходе. Послушайте, господа, запись, сделанную посольским секретарем со слов досточтимого клерикала.

Барон Фрайхарт начал читать:

«Шутка доктора Тойфельсдрока

Тем летом жил в Мангфале неизвестный, который в церковь не ходил, но поскольку посылал господину пастору и господину бургомистру деньги для бедных, его и не беспокоили. Он называл себя доктором Тойфельсдроком, и приличные люди не желали водить с ним знакомства. Он также не предавался радости общения. Привез с собой кучу нечестивых книг и целыми днями просиживал над ними. Только вечерами бродил в поле и в лесу и, случалось, приносил с собой жуков, мокриц и других представителей этой безбожной братии. Жил он у фрау Анастасии Хупфауф — хозяйки постоялого двора и самой пригожей женщины во всем приходе. Все мужчины поедали ее глазами, особенно господин пастор. Ее муж, человек состоятельный, преставился в прошлом году, при последнем освящении церкви. Отличался щедростью — на украшение храма или на вино никогда не скупился. Вот и пригласил он господина бургомистра и господина пастора отметить освящение, и все шло наилучшим образом, пока господин пастор не изволил опуститься под стол, так что пришлось унести его домой. Хозяин постоялого двора продолжил веселие с греховными людьми, и все порядком нагрузились. Тогда воцарился над ними сатана, и принялись они меряться силой. Хозяин похвалялся отломить край большого дубового стола и свершил сие, выиграв бутылку вина. Затем вознамерился повалить быка за рога и одним ударом сокрушить огромного роста работника. И тогда заорал бортник, что охотно всему верит, но есть такое, чего никому содеять не удастся. „Говори, что“, — спросил хозяин. „Одолеть моих пчел“. Расхохотался хозяин, пообещал достать весь мед и принести. И плевать он хотел на пару пчелиных укусов. Провожал хозяина бортник и еще двое, — остальные уже не имели над своими ногами власти. Хозяин тут же за дело взялся — разорил первый улей и принялся мед вытаскивать. Пчелы разлетались, раскусались в свое удовольствие, крестьяне кинулись врассыпную, а хозяин вслед кричит: бегите, мол, на постоялый двор, меду сейчас доставлю. И схватился за второй улей.

Остальные прибежали на постоялый двор и, хозяина ожидаючи, снова за вино уцепились. А хозяина нет и нет. Повалились они спать.

На другое утро нашли хозяина у разбросанных, разоренных ульев. Поработали над ним пчелы на совесть. Никто не мог его узнать, так он распух. Принесли домой к жене, послали за лекарем да не застали. Хозяйка и служанка растерли его уксусом — что толку; ясно было, пришел его час. Тогда послали за пастором, — святой муж ради долга христианского и во имя Господа преодолел тяжкую свою усталость. Увидев хозяина, не преминул воздать хвалу могуществу перста Божия, одним мановением коего сильный и богатый человек превращен в кусок бесформенного, распухшего мяса. Рассказал присутствующим о бесконечной доброте Божией и неисследных путях Ее, пробудил у несчастного хозяина раскаяние в греховных деяниях и дал ему последнее причастие.

И скончался хозяин в христианском умиротворении. Жена его откупила у бортника несколько ульев и установила на заднем дворе. В память супруга всячески за ними ухаживала и продавала мед за хорошие деньги.

Кстати сказать, все это случилось, когда хозяйка была беременна: через шесть недель после кончины супруга родила она красивую толстую девочку.

На постоялом дворе жил тогда лишь один чужой человек — доктор Тойфельсдрок. Явился он как-то утром в почтовой карете, осмотрелся, и более всего ему понравилось жилище фрау Хупфауф. Хозяйка возлюбила его, ибо платил он талерами Марии-Терезии, сдала приглянувшуюся ему комнату, и поселился он там и принялся рыскать в своих нечестивых книгах.

Многие заглядывались на молодую красивую вдову, к тому же богатую, — немудрено, что мужчины только языками прицокивали, когда она мимо проходила. Вдова, гордая и спесивая, знать никого не хотела, видать, никто не был для нее достаточно хорош.

И восхотел Господь направить сатану на сердце святого мужа Эммерана Фюрнкеза и запутать в сетях греховной страсти. Он уклонился от пути спасения и глаз не мог оторвать от пышных ее прелестей. Однажды проходил он мимо ее дома, когда она грудью кормила дитя, и застыл перед этой дивной картиной. Зудели у него пальцы, но боролся он как доблестный воин Христов, лишь милого ребенка осмелился погладить. И толкнул руку его сатана, и скользнула рука на чудную полную округлость. Подпрыгнула вдова, ударила его по руке, засмеялась и убежала. Бедный господин пастор потерял сон, терзало его сладострастие, и он беспрерывно думал, как заполучить вдову.

Господин пастор был очень образованный человек, гораздо образованней крестьян Мангфала. Припомнил он, что в молодости слышал о верном средстве притянуть женскую любовь. Если женщина кормит, надобно добыть несколько капель ее молока: одной каплей смочить губы, другими натереть ладони и грудь. Тогда женщина воспламенится любострастием и начнет повсюду бегать за ученым искусником. В старые времена такое часто проделывали, а теперь позабыли. Только святой муж помнил, а сатана к тому же навострил его память.

И вот, когда Эммеренция, служанка вдовы, пришла на исповедь, разобрался он с ней быстро, хотя служанка сия беспрерывно заводила любовные шашни с работниками. Милосердный святой муж просветил ее: все мы окаянные грешники, и померкла слава, коей Господь нас поначалу снабдил. А потом заговорил о своем дельце и попросил достать несколько капель упомянутого молока. Служанка была доброй и набожной и обещала помочь.

Однако, пришедши домой, забыла свое обещание. И только увидев, как хозяйка высвобождает грудь из корсажа, дабы покормить младенца, захихикала и закудахтала, как наседка. Хозяйка, понятно, спросила о причине веселости. Эммеренция закраснелась, застыдилась, но вскорости впала в иудин грех и предала отца-исповедника, святого господина Фюрнкеза. Поведала хозяйке о желании господина пастора, о каплях молока, посредством коих будет она, хозяйка, бегать в безумной похоти за почтенным священником. Ужаснулась хозяйка, зашнуровала корсаж и давай честить святого мужа. Тут как раз выходил из дома господин доктор Тойфельсдрок — женщины окликнули его и все рассказали. Поинтересовалась вдова, как защитить молоко свое от козней распутника. Если она и выйдет снова замуж, то лишь за человека любезного сердцу и вовсе не собирается бегать за кем попало, особенно за пастором. Доктор Тойфельсдрок выслушал ее и успокоил — уж он, мол, позаботится, чтобы поп до конца дней не забыл окаянных своих плутней. После чего удалился в поля за богомерзкими червяками.

На другой день дал вдове проглотить две пилюли и уверил: даже если все мужчины в округе искупаются в ее молоке, — ни за кем бегать ей не придется. Обрадовалась вдова столь сильному средству — то и дело тянуло ее в отхожее место. Тем временем размышлял нечестивец в своей комнате и, в конце концов, велел женщинам привести козу. Доставили белую козу и поощрил доктор служанку надоить немного молока в черную бутылочку. На другое утро передал служанке уже красную бутылочку — в ней было совсем чуть-чуть козьего молока; велел бежать к пастору, вручить сию бутылочку со словами: вот молоко вдовы. И пусть она спрячется где-нибудь в доме и, когда пастор отлучится, пусть стащит его воскресные панталоны и принесет ему, доктору.

Служанка последовала отвратительному совету. Святой муж не предчувствовал в чистоте сердца своего вероломство этого мира и возрадовался бутылочке. Преисполненный доброты, подарил он служанке серебряные пряжки, оставшиеся в наследство от покойной матушки. Но Эммеренция, отплатив злом за добро, украла его воскресные панталоны и чулки и доставила доктору Тойфельсдроку. Скомандовал сатанинский доктор немедленно привести ему большого омерзительного козла с длинной бородой и заперся в комнате с этим чудовищем. Вечером же послал служанку обратно в дом пастора, дабы положить чулки и панталоны на прежнее место. Благодушный господин пастор так ничего и не заметил. Пребывая в приятном веселии, натер молоком руки и грудь, и даже ноги и спину, — вполне возможно, вдова еще быстрей за ним побежит. Будучи мужем высокого благочестия, преклонил колени, умоляя простить за грех, и обещал Святой Деве, в случае удачи, семь дорогих свечей. Потом выкинул из головы мирские помыслы и принялся сочинять обстоятельную проповедь, ибо подходил день Петра и Павла.

Доктор Тойфельсдрок не преминул предупредить женщин, чтобы они не болтали. Только служанка шепнула своему дружку, тот другим работникам, словом, скоро вся округа знала обо всем. С нетерпением ждали праздника и проповеди. Лишь господин пастор не догадывался ни о чем и с открытым сердцем шествовал в дьявольскую западню.

Рано утром в праздник Петра и Павла богопротивному доктору опять привели козу. Вдова и служанка поджидали на лестнице и пытались что-нибудь подслушать. Доносились вопросы, восклицания, а Эммеренции удалось подглядеть в замочную скважину, как доктор натирал козе платком ноздри. Когда начали собираться в церковь, он приказал двум работникам держать козу на веревке близ пасторского дома и ждать выхода святого мужа. Доктор объявил, что самолично пойдет в церковь — затем и устремился, окаянный, чтобы посмеяться над пастырем Божиим. Нянька взяла младенца и пошла впереди, за ней вдова, а за вдовой — служанка и работники. Замыкали процессию два парня с белой козой, украшенной голубой лентой на шее и парой колокольчиков на куцем хвосте. На некотором от них расстоянии шел доктор Тойфельсдрок. Как только удостоенный священного сана господин направился к церкви, дабы озарить паству светом Евангелия, парни отпустили козу: попрыгав туда-сюда, она стрелой помчалась к пастору. Тот испуганно отступил, заметался, а вокруг все смеялись. Наконец, ему удалось ускользнуть, он вбежал в ризницу и захлопнул дверь. Другой бы на его месте удрал от подобной напасти, но святой муж не помышлял свернуть с дороги долга. И притом вдова впервые увидит его, намазанного ее молоком. Он закрыл глаза, и она возникла… круглая, аппетитная.

Между тем церковь заполнилась до отказа. Лишь доктор Тойфельсдрок остался снаружи да молодой парень, что удерживал вновь пойманную козу. Иногда подходил доктор к церковной двери и заглядывал. Наконец, сказал работнику: „Он у кафедры, Амброс. Я иду в церковь. Ты оставайся и считай до тридцати. Тогда веди козу в церковь, да не забудь прикрыть дверь“. Довольный Амброс ухмыльнулся.

Святой муж приготовлялся в ризнице. Еще дома долго читал он молитвенник и теперь, отмывая руки, молился в чистоте духовной. Он вошел в алтарь, совершил проскомидию. Особенно проникновенно произнес возвышенные слова: „Знаю достоверно, что Бог послал ангела своего“. Хорошо прозвучали Kyrie и Gloria. После Евангелия поспешил в ризницу и надел стихарь. Поднялся на кафедру — прямо под ним сидела вдова, соблазнительная как никогда. Но святой муж подавил вожделение, вознес глаза и душу к небу, сотворил молитву. Проповедь началась. Он рассказал о Павле и Петре, о многих мучениках, отдавших жизнь во благо людей. Не это ли пример для истинно верующих! Каждый обязан любить ближнего своего, и в этом христианин или христианка не должны бояться зайти слишком далеко. Не надо прельщаться тернием, да ежели в глубине души ощущается потребность быть добрым, не надобно оную подавлять, но следует торопиться к ближнему своему с открытым сердцем, и не оглядываться на мнение людское. А кто есть ближний? Надо уметь различать и каждому воздавать по мере надобности его. Грешно нищего от двери гнать — подай ему кусок хлеба, посети больного соседа — подай напиться. Будь благодарен родителям своим и родственникам, почитай начальников, кормящих тебя. Это наши ближние. Но особенно должно почитать того, кто предлагает хлеб духовный, указуя постами и молитвами путь к вечному блаженству, — этот святой человек прежде всего наш ближний.

Тут поперхнулся господин пастор Фюрнкез, поскольку дверь открылась, заскрипела, и прихожане обернулись. Пастор увидел чужака в доме Божьем — доктора Тойфельсдрока. Паства забеспокоилась, но вскоре утихла. У проповедника возникло предчувствие, словно недоброе. Однако превозмог тревогу, направил взгляд в горние выси и вдохновенно продолжал. Весьма богоугодно, говорил он, когда, овечки собьются вокруг законного пастуха. И ни одна овечка не должна паниковать, когда ее сердце сжимается от страха, пусть спокойно пожалует в пасторский дом…

Снова открылась дверь и заскрипела еще противней. Пастор увидел Амброса — работника вдовы, который силился что-то удержать. Послышались возгласы и сдавленные смешки, и нечто белое мелькнуло в проходе между рядами скамеек. Пастор узнал белую козу вдовы. Уставное нарушение отозвалось болью. Он громко крикнул, чтобы немедленно удалили сие исчадие тьмы.

Да никто не слушал. Женщины хихикали, неуклюжие крестьянские парни гоготали, даже господин бургомистр усмехался. Коза шмыгала туда и сюда, поводила головой, будто искала чего-то, на ее хвосте позванивали колокольчики. Вдруг остановилась под кафедрой, сильно втянула ноздрями воздух, в три прыжка взлетела по ступеням, принялась обнюхивать святого мужа и сунула морду под стихарь. И прежде чем духовный наставник понял что к чему, встала на задние ноги, положила передние ему на плечи и облизала лицо шершавым своим языком.

Заорали, завизжали, заулюлюкали крестьяне. Один брякнул на всю церковь: „Хотел вдову, получил вдовью козу“. Другой вопил: „Жених! Жених!“

Духовный пастырь растерялся окончательно. Не иначе, думал он, сам дьявол обрушился на него всей тяжестью, и надо худо-бедно обороняться в одиночку.

Но чем сильней размахивал руками, тем крепче прижималась к нему коза, неустанно облизывая нос и щеки.

Врони, дочка бочара, выводила тонким голоском: „Господи Боже! Взасос, взасос целует!“ И церковь грохотала.

Понял законный пастух, что стадо покинуло его и помощи ждать нечего. Такова была признательность за проникновенные слова о любви к ближнему. Наконец, изловчился он отпихнуть козу, ринулся по ступеням и выскочил вон из церкви. А коза помчалась вслед, через площадь, прямиком к пасторскому дому, будто влюбилась насмерть. Догнала, и сколько ни отбрыкивался он, коза вновь и вновь наскакивала и облизывала лицо. С трудом удалось достопочтенному шмыгнуть в дом и захлопнуть дверь.

Однако целый день толпились крестьяне перед дверьми и глумились: „Каково, пастор, молочко?“ или „Куда спрятался, козий женишок?“ Чертовы крестьяне орали, что такой шутки отроду не играли в Мангфале.

В последующие дни лучше не стало. Бедный пастор не мог носа высунуть — тут же начинались смешки да пересмешки. А когда прознал епископ — хохотал до коликов. И взял сторону крестьян, весьма несправедливо поступил с преподобным. Прислал в Мангфаль другого пастора, Фюрнкеза же отправил в захудалый приход в Эдингере, где не ведали о случившемся. И сверх того назначил епитимью в необъятной пропорции.

Так пострадал святой муж от бессовестной вдовы, предательской Эммеренции и сатанинского доктора Тойфельсдрока».

* * *

Между тем граф Остен получил ответ от родственницы, графини Эльзы фон дер Реке из Митау в Курляндии. Он ей писал в надежде что-нибудь узнать о сицилианце, графе Калиостро, поскольку графиня одно время была поклонницей этого авантюриста. По ее сообщению, он основал в Курляндии мистическую секту, затем уехал в Санкт-Петербург и Варшаву, где также имел большой успех. Она расспросила его об армянине, но узнала немногим более сравнительно с тем, что он сам рассказал принцу в Венеции. Сицилианец признал откровенно: представление на Бренте было организовано по приказу армянина, который обратил его внимание на принца Александра. Разоблачение, подстроенное армянином, несказанно поразило его, равно как последующий арест. Армянин, несомненно, обладает серьезными тайными возможностями; он сам неоднократно пытался ему противодействовать, но почел за лучшее уступить и повиноваться. У графини фон дер Реке создалось мнение, что сицилианец твердо убежден в могуществе армянина и даже испытывает по отношению к нему боязливое почтение.

В ближайшие недели повторились неожиданные отлучки молодого Цедвица. Доискиваться было бесполезно: эскапады свои он забывал, припоминал только несущественные подробности. Принц оставил его в покое, велел только зашить в полу сюртука несколько золотых, дабы не оказался без гроша в непредвиденном положении. Однако эти деньги, похоже, он никогда не тратил. Однажды пропал на целую неделю, что вызвало немалое беспокойство. И вот заметили его въезжающим в парк на телеге, запряженной быками. Он приказал возчикам выгрузить большой ящик, расплатился и отпустил упряжку. Под густым снегопадом уселся на свой ящик. Принц велел внимательно за ним наблюдать и не беспокоить. Битых два часа юнкер просидел неподвижно. Ровно в восемь — прозвонил колокол к ужину — поднялся, прошел к домику садовника, позвал людей и приказал отнести ящик в спальню принца. Там провел он полчаса, вернулся в собственную комнату, лег на кровать и мгновенно уснул. Когда принц удалился в спальню, его ждало поразительное зрелище: на стене, в изножье кровати, висел портрет Вероники — Мадонны. Принц не видел его с тех пор, как флорентийский художник предлагал тогда, в Венеции, картину на продажу. Вне себя от радости, поспешил он в комнату юнкера, чтобы поблагодарить и расспросить. Но ни возгласы, ни встряхивания не дали результата. На другое утро принц, еще лежа в кровати, приказал барону Фрайхарту привести юнкера. Молодой Цедвиц явился — свежий и цветущий. Принц не хотел, чтобы юнкер сразу увидел портрет, и предложил присесть на кровать, спиной к стене. Разговаривали о всяких пустяках — юнкер держался непринужденно и весело. Тогда принц попросил достать с консоля маленькие ножницы. Цедвиц повернулся и заметил портрет. Он застыл, до крайности удивленный, и воскликнул: «Наша „Мадонна“ из Венеции! Когда вы получили картину, монсеньер?»

Юнкер — это было совершенно очевидно — в первый раз увидел картину в подобном интерьере.

Портрет вновь пробудил у принца чувство благоговения. Он закрыл его занавесом, оберегая от посторонних глаз. Только в одиночестве раздвигал занавес и проводил долгие часы перед портретом.

* * *

Заседание верховного суда, на котором собирались вынести окончательное решение, ожидаемое старым герцогом, состоялось, несмотря на все проволочки адвокатов принца Александра. Однако неожиданный казус застал врасплох обе стороны. Адвокаты снова, более или менее аргументированно, потребовали отложить слушание дела, суд их терпеливо выслушал и отказал. В этот момент появился один франкфуртский юрист — он часто живал в резиденции, был хорошо известен и судьям и поверенным, а потому никто не стал требовать подтверждения полномочий. Согласно предъявленным документам, его уполномочили защищать интересы пропавшей наследной принцессы, матери юного принца. Он объяснил, что важные обстоятельства, не имеющие отношения к процессу, обусловили исчезновение принцессы. Теперь мать требует передать ей сына на воспитание. На вопрос председателя, в каких принципах будет воспитываться наследник, юрист сослался на личное право матери.

В силу неожиданного поворота заседание, понятно, перенесли. Хотя проволочка была и на руку принцу, он не мог не сознавать серьезности события. Если женщина, до сих пор пренебрегавшая материнскими обязанностями, открыто заявила свое право, причем это задевало и старого герцога и его самого, значит, ей обеспечена чья-то могущественная поддержка. Более того, вмешательство наследной принцессы вредило принцу существенней, нежели герцогу. Принц оспаривал легитимность ребенка, его и без того шаткие позиции основывались на том, что мать — авантюристка, и что брак ее сомнителен. Его надежды держались на духовнике Элизабет, совершившем обряд. Если бы удалось переманить на свою сторону этого важного свидетеля, — появились бы неплохие шансы. Однако до сих пор все попытки уговорить его оставались тщетными. И все же: духовник принадлежал к числу тех фанатиков, которые ради слепого убеждения готовы на любые жертвы. Его великой задачей было вернуть герцогский дом и, тем самым, всю страну в лоно своей церкви. Этот план дал трещину, — юного наследника воспитывали строго протестантски. Но с принцем Александром, католиком, оставалась надежда выиграть почти проигранную партию.

И вдруг — наследная принцесса. Если ей удастся сейчас или даже после смерти старого герцога забрать ребенка, она воспитает его католиком, это ясно. Мечты принца Александра развеются, возражения против легитимности отпадут: Вена, Мюнхен, Дрезден, римская курия, равно как испанцы, французы, итальянцы, безусловно предпочтут законного наследника, получившего католическое крещение и воспитание, новообращенному, чьи притязания на трон весьма сомнительны. К тому же все они во время правления юного принца и возможного регентства наследной принцессы — матери смогут оказывать сильное влияние на политику государства. Уже в ближайшие дни принц Александр почувствовал эффект от выступления франкфуртского адвоката. Дипломаты были вежливы и любезны, но держались несколько отчужденно. Конечно, они сразу пронюхали о ситуации и ждали указаний своих правительств. Маркиз Чивителла и барон фон Фрайхарт разведали: католические дворы через своих представителей в свободном имперском городе Франкфурте делали все возможное, дабы разузнать у адвоката о местопребывании и планах принцессы. Чивителла лично съездил во Франкфурт и сообщил: по его мнению, адвокат чист в этом деле и сам толком ничего не знает.

Похоже, принц попал в отчаянное положение. Его советчик, армянин, все еще не появлялся. Хотя внешне принц сохранял равнодушную мину, всякий собеседник замечал его внутреннее беспокойство. Он надолго уединялся в своих покоях, целые часы проводил у картины «Мадонны», потом вдруг отправлялся на одинокие прогулки в парк. Наконец, по-видимому, принял решение. Попросил к себе Чивителлу, ловкость коего ценил высоко.

— Маркиз, надо что-то предпринять. Я все жду и жду, эдак можно проиграть сражение, даже не начиная. Сядьте, Чивителла, кажется, я нашел выход и хочу с вами посоветоваться.

Они еще раз обсудили ситуацию во всех подробностях.

— Герцог, — заключил принц Александр, — имеет преимущество и передо мной и перед принцессой, так как юный наследник находится под его покровительством. Beatus possidens![11] Если это преимущество получит принцесса, нашему делу конец. Так, а не иначе.

Чивителла размышлял недолго.

— Монсеньер, остается только одно. Юный наследник должен быть в наших руках.

Принц Александр оживился.

— Верно! Я рад, что вы это сказали прежде меня. Согласны ли вы помочь мне, маркиз? Вы проворней моих немецких кавалеров и друзей. Докажите вашу преданность. Берете ли вы это дело на себя?

Маркиз, имевший прирожденную склонность к разного рода интригам, тотчас согласился.

— Дайте мне время до вечера, монсеньер. Я постараюсь придумать план.

Он вернулся после ужина, когда принц и барон Фрайхарт сидели за шахматами.

— Эврика! Не дадите ли вы, сиятельный принц, точных указаний о местонахождении наследника?

— В том же замке, — ответил принц Александр, — где мой кузен провел свой медовый месяц; в той же комнате, вероятно, где юный наследник увидел свет. Десять часов для хорошей лошади.

Он приказал барону принести карту. Отец барона когда-то управлял этим герцогским замком, и сам Фрайхарт провел там детские годы. Поэтому он во всех подробностях рассказал о расположении замка и сада, равно как о соседнем городке.

Чивителла сделал на карте соответствующие пометки. Когда принц спросил, как он собирается действовать, маркиз в ответ вынул шпагу и воскликнул:

— Монсеньер, на этом клинке, сопричастном моей крови, на этом клинке, с которым я не расстанусь ни за какие блага, клянусь: самое позднее через три недели мальчик будет здесь, в комнате! И тогда я вам все объясню.

Поклонился и вложил шпагу в ножны. Принц Александр улыбнулся и протянул ему руку:

— Но все же, маркиз, не могу ли я вам помочь?

— Пожалуй. Мне нужен молодой Цедвиц — отпустите его со мной.

В ту же ночь Чивителла и Цедвиц выехали из ворот парка.

Шестнадцать дней спустя, поздно вечером, раздался стук в двери покоев принца. Владелец покоев лежал в постели, но еще не спал: он долго сидел перед «Мадонной», потом задернул занавес, попытался читать, однако, не мог успокоиться.

На его «войдите», дверь открылась: за бароном Фрайхартом шел смеющийся Чивителла.

— Приветствую вас, сиятельный принц, и простите за ночное вторжение. Поручение выполнено, монсеньер, жду следующего!

Он повернулся к двери и принц увидел изящную камеристку, которая несла трехлетнего мальчугана.

— Позвольте представить юного принца Эберхарда!

Красивый ребенок спокойно спал, маленькая ручка сжимала палец камеристки. Принц смотрел на него долго, с противоречивыми чувствами. Однако вскоре стало ясно, что беспомощный, блаженно спящий ребенок вызвал симпатию. Он наклонился, поцеловал его и приказал Фрайхарту вызвать служанку.

В ожидании юного наследника подобрали персонал, на скромность коего могли положиться, и приготовили несколько комнат. Служанка залюбовалась мальчиком, бережно взяла его и вышла; камеристка осталась, словно ожидая дальнейших указаний.

— Ступайте, — обратился к ней принц Александр. — Вы, верно, устали с дороги и хотите спать. Весьма признателен вам, любезная девица, завтра мы поговорим.

«Любезная девица» усмехнулась и осталась в комнате. Маркиз расхохотался.

— Понравилась ли девица вашему высочеству? Не считаете ли вы полезным зачислить ее в свой штат для личных услуг?

Фрайхарт вспыхнул от шутки маркиза. Он отлично знал: сердце его господина принадлежит только… портрету Вероники. Он заметил тень недовольства на лице принца и попытался сгладить острый угол.

— Пойдемте, маркиз, принц очень устал, да и вы, и девушка. Завтра все устроим.

Но Чивителла не дал себя уговорить. Обнял камеристку за талию и поцеловал в щеку.

— Ну нет, барон, так нельзя. Не прогоняйте малышку. Она столь преданно служила нашему принцу, что будет просто возмутительно, если он ее не рассмотрит хорошенько. Поцелуйте ее принц, и вы также, барон! Честью клянусь, не уйду из этой комнаты, пока не восторжествует справедливость.

Барон смешался окончательно.

— Ради Бога, маркиз!..

Но к его удивлению принц тоже громко рассмеялся и воскликнул:

— Подойди, милое создание. Тебя и вправду надо расцеловать!

Камеристка подошла к постели, сделала очаровательный книксен и… принц Александр ее поцеловал.

— А теперь иди к моему другу Фрайхарту, пусть и он тебя поцелует.

Барон глазам своим не верил. Девушка приблизилась и сделала точно такой же книксен.

Фрайхарт воззрился на нее, изумленный… и вдруг узнал… молодого Цедвица.

— Ну, маркиз, — заторопил принц, — я не усну, пока вы не расскажете. И если вы не очень устали…

— Устал основательно, монсеньер, и к тому же дьявольски голоден. Если вы прикажете подать немного еды и вина…

— Разумеется, — воскликнул принц Александр. — Фрайхарт, прошу вас. Кстати, захватите фрейлен, накормите как следует и возвращайтесь, — девицу не следует отпускать надолго.

Вскоре лакей принес холодные закуски и несколько бутылок вина. Маркиз рьяно принялся за еду.

— Мы выехали на заре в закрытой карете, — пояснил он. — Объезжали стороной каждый городок, каждую деревню, чтобы не возбудить подозрений, — какая уж там еда. Еще хорошо, что захватили вдоволь молока и сухарей для ребенка, — просто невероятно, монсеньер, сколько этакий клоп может съесть и выпить.

Он присел на кровать и продолжал:

— Теперь к делу. Покинув резиденцию, мы скакали всю ночь и утром прибыли в городок. Остановились в маленькой, весьма опрятной гостинице и провели день спокойно. К вечеру вернулся мой егерь и принес разную одежду, необходимую для моего плана. Прислуживала нам дочка хозяина. Я старался как можно чаще ее вызывать, чтобы она смогла оценить молодого Цедвица. Вы, монсеньер, были в Венеции слишком заняты и не обратили внимания, подобно барону Фрайхарту и мне, какой переполох вызвал юнкер среди юбочной половины города. Пожилые матроны и молоденькие служанки, графини и уличные девки — все точно с ума посходили. И красивый мотылек, который едва окрылился, вполне вероятно, успел вкусить нектара венецианских цветов.

Как-то вечером ужинал я у одного графа, — разрешите, принц, не называть имени. На его молодую жену я давно заглядывался. После ужина графиня удалилась в спальню, я остался сидеть со стариком. Вдруг появляются несколько господ, членов «Буцентавра», одним из столпов коего был граф. Они приехали за ним — граф запамятовал о важном заседании. Когда мы спускались к нашим гондолам, я спохватился, что оставил берет. Посему попрощался — я тогда еще не состоял в «Буцентавре» — и вернулся. Поднимаясь по лестнице, сообразил: а почему бы не воспользоваться случаем? Правда, прекрасная графиня ни одним взглядом меня не поощрила, но я достаточно знал дам нашего общества: при благоприятном повороте смелым натиском можно многого добиться. Решил попытать счастья, отыскал спальню графини и вошел без стука, — слава Богу, дверь была не заперта. Комнату едва озаряли лунные блики из окна балкона. Послышался испуганный возглас графини: «Мой муж!», затем шопот: «Сюда, быстрей, прячься!»

Все предельно ясно — я и сам не раз бывал в таком положении. Любовник. Использовать замешательство красивой женщины было бы недостойно, ее сердце, увы, занято. Пылкий соблазнитель превратился в безупречного кавалера. «Прошу прощения, мадам, ошибся дверью». При этих словах я собрался удалиться. У графини вырвался вздох облегчения. Она зажгла светильник и высоко подняла, словно желая удостовериться, что это действительно я.

Поклонившись, приложив руку к сердцу, я проговорил: «Уверяю вас, графиня, ваши неосторожные слова, останутся тайной в глубине моей души. Я слеп, глух, ничего не видел и не слышал».

Мгновение она колебалась и, казалось, хотела признательно взять мою руку. Однако, поразмыслив, иронически улыбнулась и гордо заявила: «Вы заблуждаетесь, маркиз! Вы и в самом деле не видели и не слышали ничего предосудительного. Я только вскрикнула от неожиданности, а вы решили… решили… что у меня здесь любовник! Ваше благородство и ваша скромность, конечно, весьма похвальны, но в данном случае бесполезны. В комнате нет мужчины».

Ее недоверие обидело меня, но я не стал спорить. «Как прикажете, графиня», — сказал я, не в силах сдержать улыбку.

Она тотчас подметила это. «Вы сомневаетесь? Хорошо, я вам признаюсь. Здесь моя бедная родственница. По причинам, вам безразличным, ее не должен видеть мой муж». Она прошла к стене и открыла портьеру: «Выходи, Мариэтта, ничего страшного, это не граф».

Вышла девушка, стыдливо прикрывая ладонью лицо, босая, в небрежно накинутом пеньюаре. Я заподозрил неладное, взял светильник, оставленный графиней на столике и поднес к лицу девушки. Мой внезапный жест застал ее врасплох, но смущение обеих женщин не шло ни в какое сравнение с моим собственным. В бедной родственнице я узнал… камер-юнкера Цедвица. Впрочем, надо сознаться, юнкер быстрей меня обрел присутствие духа: он выхватил мой собственный кинжал из ножен и приставил мне к груди. Я остался беззащитен, и только мой язвительный смех обезоружил раздосадованного любовника.

Графиня перестала лицемерить и на сей раз на коленях воззвала к моей скромности. Конечно, я обещал забыть о забавном разоблачении и сдержал слово: графиня и поныне слывет одной из самых добродетельных дам Венеции.

Воспоминание об этом приключении, монсеньер, и вдохновило мой план. Честно скажу, вряд ли я сам додумался бы до такой ловкой штуки, а женская хитрость графини подсказала решение в момент, — ведь юнкер мог входить и выходить из ее палаццо когда угодно.

Итак, согласно плану, надлежало поселить Цедвица в замке под видом служанки. Мой егерь доставил необходимый реквизит — платья, парики и прочее. Нам повезло: за несколько дней до нашего приезда нянька юного принца сбежала с солдатом. Соучастие хозяйской дочки нам бы очень не помешало. Юнкер рассказал ей, что мы с ним заключили пари: он, юнкер, должен прожить в городке два месяца под видом девушки. Если его не узнают, пари за ним. Поскольку юнкер ей очень приглянулся, хозяйская дочка вовсе была не прочь столь долго и тесно общаться с красивым молодым человеком. Она тут же принялась наряжать его для пробы, подыскав кое-что из собственных вещиц. Признаюсь, сиятельный принц, когда из соседней комнаты доносились визги да хиханьки, мне стало ох как завидно!

После полудня я отпустил юнкера покататься верхом; поздно вечером он секретно влез в окно к своей новой подружке. На другое утро преобразился полностью: когда принес мне завтрак, я поначалу узнал его так же мало, как и вы, монсеньер. Хозяйская дочка поведала отцу: приехала, мол, девушка из резиденции, хочет поступить на службу в замок, — ни хозяин, ни слуги не возымели ни малейшего подозрения. Хозяин, нестарый еще вдовец, приударил было за красоткой, но дочка закатила скандал. Послали работника в замок, выяснилось: новую няньку ждут только следующим утром. Пришлось ей оставаться в гостинице и прислуживать за ужином в общей зале, где я расположился с хозяином и несколькими проезжими торговцами. Новая девица весьма понравилась гостям, а хозяин совсем голову потерял. Видя, что ни уговоры, ни скандалы не действуют, дочка его разрыдалась: за какие грехи такое наказанье, постыдился бы герр папа. Разве он осмелился бы так себя вести, будь жива фрау мама — она бы ему глаза выцарапала. А ее дочерний долг — защитить бедное невинное создание; она не оставит свою подопечную ночевать в комнате прислуги. Там легко открывается дверь и страшно подумать, какие непристойные предложения ей придется выслушивать! Нет, она заберет простодушное дитя в свою комнату, в свою кровать, запрет дверь на ключ и тем обережет от приставаний мужчин!

Сказано-сделано.

На следующее утро новую няньку привели в замок: с ней поговорили и приняли на службу. Хозяйская дочка представила ее своей кузиной и заявила: поскольку она несет ответственность за ее добродетель, необходимо, чтобы кузина, по крайней мере, дважды в неделю возвращалась в гостиницу; она же со своей стороны, тоже будет ее навещать. Домоправительница охотно согласилась. Я жил тихо и спокойно в гостинице, выходил только в сумерки немного пройтись. Время тянулось довольно утомительно, монсеньер, к тому же хозяйская дочка не обращала не меня внимания. С Цедвицем едва удалось словом перекинуться, — влюбленная проказница тут же им завладевала. Но поскольку она посещала замок, а мой егерь иногда бродил в парке в заранее оговоренных местах, связь с юнкером наладилась.

Юного принца охраняли очень неплохо. Цедвицу приходилось дожидаться, когда его оставят с ребенком наедине. На этот момент все было готово: в малолюдной, невзрачной харчевне на другом конце городка помещался мой второй егерь, прибывший с каретой.

Я чертовски радовался присутствию хозяйской дочки, — не знаю, как бы юнкер вынес свою трудную роль без этого развлечения. Девица много способствовала успеху нашего плана, который едва не провалился. Как-то вечером она прибежала из замка взволнованная: по ее словам, видела возле парка большую карету и группу вооруженных всадников. Известие о вмешательстве в процесс наследной принцессы давно просочилось в городок: и там, и в замке опасались насильственного похищения ребенка. Надо сказать, принц, ранее подозревали возможность подобной эскапады с нашей стороны, однако постепенно успокоились, — ведь за несколько месяцев такой попытки не предпринималось.

Поэтому неудивительно, что хозяйская дочка так переполошилась. Я тотчас велел пригнать нашу карету к стене парка, где ее хорошо прикрывал ветхий амбар, а сам отправился с хозяйской дочкой к замку, озаренному полной луной. Между тем группу вооруженных всадников заметили и другие: в гостиницу стали собираться возмущенные горожане, дабы под руководством хозяина и ночных сторожей поспешить на помощь обитателям замка.

А в замке тем временем разыгралась маленькая драма. Несколько злоумышленников тайно проникли во флигель — местопребывание юного принца — и вынули мальчика из кроватки на глазах потрясенной домоправительницы. Среди них находилась высокая женщина под густой вуалью — она взяла ребенка на руки и быстро удалилась, сопровождаемая своей вооруженной свитой. Крики домоправительницы разбудили прислугу и прочих обитателей, они бросились в погоню и настигли злодеев на одной из парковых аллей. Те начали весьма успешно отстреливаться и ранили нескольких преследователей, но в этот момент где-то впереди послышалась шумная многоголосица — приближалась толпа крестьян и горожан. Похитители, увидев, что путь отрезан, на минуту замешкались, А затем энергично двинулись на нового врага. Двое из них и женщина под вуалью, что несла ребенка, побежали через поляну и уже достигли парковой стены близ привратницкой, как вдруг на них налетела служанка с высоко подоткнутым подолом, новая нянька, наш юнкер. Он размахивал тяжелой кавалерийской саблей: бандиты были столь ошеломлены эти неожиданным нападением, что совершенно растерялись. Юнкер ранил обоих бандитов, вырвал ребенка из рук женщины и ринулся назад, — его тут же окружила толпа ликующих слуг, крестьян и горожан. Хозяйская дочка, плача и смеясь, обнимала и целовала его. Геройскую деву с триумфом проводили в замок. Этой интермедией воспользовались оба похитителя и дама под вуалью, — они ускользнули через привратницкую. Других злоумышленников также не удалось схватить, несмотря на усердные поиски в парке и окрестностях.

По общему мнению, похищение организовала наследная принцесса: в лицо ее не видели, но многие разглядели фигуру и гордую осанку. К тому же наследная принцесса отлично знала и замок и парк, иначе как объяснить, что, несмотря на все предосторожности, злоумышленники столь внезапно ворвались в спальню юного принца?

Это обстоятельство играло нам на руку: успех зависел от быстрого исполнения плана.

Домоправительница слегла, потрясенная наглым нападением. Охрану ребенка доверили героической няньке, а в прихожей поставили двух вооруженных слуг. Следующим вечером я послал с хозяйской дочкой письмо Цедвицу. Он должен был в предрассветный час, в одной лишь ночной рубашке спуститься из окна по заранее припасенной веревке и встретить меня и моего егеря в зарослях неподалеку. Все шло хорошо, только пришлось внести одну поправку. Влюбленная хозяйская дочка наотрез отказалась идти домой и осталась почивать в объятьях своего молодого героя. Когда мы трое вскарабкались по веревке в комнату, она сладко спала, стиснув подушку, которую ей подсунул юнкер, вылезая из кровати. Цедвиц осторожно лег рядом с ней, я и мой егерь надели маски — вы ведь знаете, монсеньер, у каждого венецианца всегда маска в кармане. Мы набросились на хозяйскую дочку, заткнули рот платком, чтобы не орала, связали руки и ноги, но глаза оставили открытыми, — нам необходимо было, чтобы она ясно видела происходящее. Затем напали на Цедвица — он выскочил из кровати в рубашке, и все мы изобразили отчаянную потасовку. В конце концов он рухнул, сраженный в грудь моим театральным кинжалом. Однако, чтобы успокоить бедную девушку, я склонился над ним, интересуясь его самочувствием, и пробормотал: «Пустяки, царапина! Парень просто в обмороке!» Затем обратился к егерю: «Хорошенько его свяжи. Ребенка я забираю, наследная принцесса нам заплатит как следует!»

Егерь разыграл надлежащее усердие, а я закрыл голову девушки простыней, — остальное ей вовсе необязательно было видеть. Цедвиц поднялся, взял ребенка, послал подружке воздушный поцелуй и полез в окно; егерь последовал за ним с женским платьем и париком, я прикрывал отступление. Мы благополучно спустились по веревке, — к счастью, ребенок не проснулся. На минуту остановились в ближайших кустах: я забрал ребенка, егерь подхватил Цедвица, и мы побежали прямиком через поляну. Тут нас заметили два сторожа и закричали. Я велел егерю бежать дальше, выхватил кинжал и кинулся навстречу этим молодцам. Оба щелкнули курками — один пистолет дал осечку, пуля другого пробила мою треуголку. От выстрела ребенок проснулся и громко заплакал. Послышалось хлопанье окон и дверей, со всех сторон доносились крики. Я взмахнул кинжалом раз, другой — надеюсь, поранил сторожей не очень серьезно — и пустился через поляну и кусты к парковой стене. Взобрался, слава Богу, успешно. Не далее чем в сотне шагов стояла моя карета, — егерь и Цедвиц уже добежали до нее. Двумя минутами позже я сидел в карете с Цедвицем и юным принцем, егерь взлетел на козлы, занес кнут, другой егерь поскакал вперед верхом. В самое время: люди из замка бежали к воротам и карабкались на стену.

Остальное, монсеньер, вам известно. Мы избегали каждого селения и держали занавески кареты плотно задернутыми. Отдыхали где-нибудь на лугу или в леске, при одной такой остановке Цедвиц заново надел женское платье. Признаться, я не видывал лучшей няньки, нежели юнкер.

Убежден, монсеньер, из-за нашей авантюры наследная принцесса сядет в калошу. Хозяйская дочка живописует похищение во всех подробностях, умолчит только, что похищенная нянька — мужчина и ее любовник. Если мы постараемся охранять юного принца понадежней, — ни одна душа ни о чем не догадается.

— Постараемся получше людей герцога, — ответил принц Александр. — Они потеряли не так уж много, но мы рискуем потерять все. Спокойной ночи, маркиз.

Он сердечно пожал руку Чивителле. Как только маркиз вышел, в другую дверь тихо постучали.

— Кто там? — крикнул удивленный принц.

Дверь отворилась и вошел Цедвиц.

— Прошу прощения, сиятельный принц. Мне нужно кое-что вам рассказать. Я ждал в соседней комнате, пока вы не останетесь один.

— В чем дело, друг мой?

— Маркиз, по-видимому, сказал вам, что в первом похищении виновна наследная принцесса.

— Ну да.

Цедвиц подошел ближе к постели, наклонился и прошептал:

— Он ошибается. Это была не наследная принцесса.

— Кто же тогда?!

Юнкер поднял руку в сторону завешенной картины.

— Она.

— Кто? — нахмурился принц. — Вероника? Откуда ты знаешь?

— Когда я выхватил ребенка из ее рук, вуаль откинулась. В лунном свете появилось лицо. Клянусь вам, это была дама из Мурано.

Принц с минуту молчал.

— Благодарю вас, юнкер, — задумчиво проговорил он. — А теперь идите спать.

Он долго сидел неподвижно, затем встал и зажег все свечи. Несколько раз прошелся взад и вперед. Вероника? Юнкер не мог ошибиться, он единственный видел таинственную похитительницу без вуали. Юнкер знал ее хорошо, видел ее портрет и здесь и в Венеции, восторгался портретом едва ли менее, чем он сам. Да и оригинал конечно остался в памяти Цедвица: он видел Веронику и ее спутницу, когда они все плыли из Кьоццы и сошли на берег в Мурано; дважды или трижды юнкер сопровождал его в Мурано и там, в саду, обменялся с ней двумя-тремя фразами. Наконец, стоял у ее ложа, когда она болела…

Нет, юнкер не заблуждался. Лицо этой женщины, раз увидев, забыть нельзя!

Но в таком случае… как все это понять?

Только в одном смысле: она действовала по поручению ее друга и советчика — армянина, который к тому же и его друг и советчик.

И действовала для него, принца! Кажется, взаимосвязь ясная. Армянин терпеливо ждал, когда же он, принц, проявит инициативу. И поскольку все тянулось и ничего не происходило, армянин побудил эту женщину… он хотел показать ему, принцу, что время колебаний и промедлений миновало! Он не мог решиться, что ж, решили за него: он боялся действовать, эта женщина — нет!

Конечно, волей случая его план удался, другой провалился. Но провалился лишь в последний момент, благодаря отчаянной выходке юнкера. Он все-таки решился действовать, правда, фактически позже, чем его тайный друг и любимая женщина, его план удался, да, и этот успех поставил под удар Веронику.

Он подошел к портрету, раздвинул занавес, долго смотрел. Снял с шеи золотую цепочку, открыл круглый медальон, который она ему подарила в Мурано, и принялся сравнивать с портретом.

Позади послышался легкий вздох. Он испуганно обернулся…

В центре комнаты недвижно стояла Вероника.

Принц Александр схватился за лоб, зашатался, оперся на спинку стула.

— Ты?.. — прошептал он.

Подошел, потянулся ее обнять, она мягко отстранилась. Опустился на колени, принялся страстно целовать ее руку. Она погладила его волосы, промолвила:

— Встань.

Он порывался спросить, задать массу вопросов. Она заметила, улыбнулась.

— Не надо. Не спрашивай, откуда пришла, куда пойду… Он послал меня… велел передать, скоро ты его увидишь.

Он снова взял ее руку, она медленно отняла.

— Стой спокойно. Не прикасайся, не преследуй меня.

— И когда я вновь тебя увижу?.. — пробормотал он.

Тягостная улыбка исказила ее черты.

— Скоро… Скоро… Когда он захочет…

И медленно вышла из комнаты.

Принц смотрел вслед, шаги еще слышались. Ах, она стояла здесь, перед ним, существо из плоти и крови! И все же он сомневался — не видение ли это, не фантастический ли, одурачивший его призрак?

Он подошел к письменному столу, сел, закрыл ладонями лицо и горько, надрывно разрыдался.

* * *

Ранним утром в спальню ворвался Фрайхарт.

— Принц! Ребенок исчез!

Две служанки спали в комнате, отведенной мальчику, у дверей сторожили надежные люди, под окнами ходили часовые.

И никто не заметил решительно ничего.

Обыскали каждое помещение: подвал, чердак, кладовые, обшарили все углы в доме и кусты в парке — ничего. Принц Александр лично допросил своих приближенных и слуг — не видел ли кто высокую незнакомую женщину, — напрасно. Никто ее не видел, никто ничего не знал об исчезновении ребенка.

Вечером принц сидел с друзьями за столом, беседа не клеилась. Вдруг Цедвиц привстал и сощурился, словно что-то услышал.

— Что с вами, юнкер? — спросил граф Остен.

Но Цедвиц, не отвечая, выскочил из-за стола, открыл окно — издалека доносился слабый отголосок.

— Кошачьи рулады, — предположил Чивителла.

— Нет, нет, — воскликнул юнкер, — это ребенок, и не какой-нибудь, а наш ребенок, юный принц!

Он стремительно выбежал из комнаты. Остальные недоуменно молчали.

Юнкер отсутствовал довольно долго, наконец, послышались торопливые шаги и веселый крик:

— Я нашел его! Нашел!

Он появился в дверях с ребенком на руках.

— Я бежал на голос! Ах, этот детский голос я узнаю среди тысячи! Искал в парке, казалось, звук раздается то там, то здесь. Потом выскочил из парка, побежал вдоль ограды к старой мельнице — плач слышался отчетливей. Посреди деревенской улицы лежал ребенок на шелковых подушках, словно его кто-то заботливо устроил. И кругом ни души!

Он вытащил из кармана письмо.

— Это письмо лежало рядом с ребенком, монсеньер. Оно адресовано вам.

Принц Александр открыл письмо и прочел: «Легче забрать, чем сохранить. Учитесь, принц». Подписи не было… почерк армянина.

— Он в резиденции, — сказал принц.