Гаджи-Магомед давно научился читать взгляды людей, приходящих по пятницам на общую молитву в мечеть. Уметь читать взгляды – важное качество не только священнослужителя, но всякого человека, который имеет влияние на других или собирается это влияние приобрести. Салафитская мечеть в это утро была непривычно переполнена; сюда пришли даже те, кто обычно в пятницу посещал мечеть сторонников тариката.

Гаджи-Магомед смотрел в глаза верующим и видел в них разное. В одних было ожидание каких-то значительных перемен, в других – боязнь, что это будут за перемены и что они принесут в село. Поэтому глаза прихожан выражали в основном вопросы. Но хуже всего было то, что время от времени в этих глазах появлялась и трусость. Сельчане, конечно, знали, что имам салафитской мечети еще и амир, имеющий в своем подчинении немало автоматных стволов. Трусость была не страхом перед Гаджи-Магомедом, а страхом ответственности за его действия, которые вскоре, несомненно, должны были последовать. Слухи о захвате православных священников обошли село по кругу, обрастая новыми подробностями и предположениями. И все ждали, что сообщит имам на проповеди. Даже участковый Хасбулат Халидов пришел. Чем закончится пленение семи священников, не знал никто, хотя многие предполагали, что это начало активных действий, за которыми последует сильное противодействие. А люди знают, что такое ввод в село федеральных войск – это не просто жестокость, а жесткость. Поэтому сельчане откровенно боялись.

Но Гаджи-Магомеда уже ничто не могло остановить. Скоро все завершится. Всего неделю осталось подождать – до следующей службы, когда по воле Аллаха взлетят на воздух семь православных священников вместе с домом старого Газали Султанова. Этот дом уже никому не нужен, и такой взрыв никому не винному урона не нанесет. Для имамов, которые приедут на молебен, другой дом подготовлен. В худшем случае в нем только стекла повылетают. Но это не беда. Имамы поймут, какую пользу получат от взрыва, и оценят приобретенный после завершения молебна авторитет. Если даже поймут, что в действительности произошло, будут говорить, что Всевышний внял их молитвам и сотворил чудо – покарал неверных. А сам факт кары и рассказы о нем, как всегда, многократно преувеличенные, разойдутся далеко за пределы Дагестана, привлекая к Гаджи-Магомеду толпы новых сторонников. Даже из-за границы пойдут к нему люди. И тогда уже можно будет говорить с федеральными силами на равных.

* * *

После общей молитвы Гаджи-Магомед некоторое время просидел у себя в большой комнате, читая религиозный журнал на арабском языке. Его интерес вызвала статья со сравнительными характеристиками всех течений ислама и всех конфессий христианства. Там же рассматривалась разница между отдельными ветвями разных религий и вытекающие из этой разницы проблемы. Статья была интересная, соответствующая вопросам, которые имам Меджидов пытался разрешить своими способами. После прочтения имам убрал журнал в тумбочку и около получаса размышлял, перебирая пальцами четки.

Взгляд его случайно упал за окно, и Меджидов вспомнил о пленниках. Он вышел из комнаты, знаком приказал Вали Гаджиеву, каждое утро заступавшему на свой пост охранника, следовать за собой и направился к дому Газали Султанова. По дороге им попалась Уммусалимат Гусейнова, жена Дауда Гусейнова. Уммусалимат вежливо поклонилась и поздоровалась с имамом, как и полагается женщине, глядя себе под ноги.

– Вместе с мужем дежурила? – спросил Гаджи-Магомед.

– Она его проверять ходила, – ответил вместо женщины Вали. – К каждому столбу в заборе ревнует.

– Я поесть относила, – тихо проговорила Уммусалимат. – И Дауду, и собаке. Если собаку вовремя не покормить, она сердится, покусать потом может.

– За мужем ухаживать должна каждая жена, – не слушая Вали, сказал имам. – Это ее долг. И собаку мужа забывать не следует. Ты молодец. – И зашагал дальше.

Тропа вывела их к дому. Перед крыльцом Гаджи-Магомед посмотрел на небо. Тучи по-прежнему были тяжелыми, и, похоже, снег даже где-то выпал. Наверное, в горах. Он всегда имеет свой запах, как и воздух перед снегопадом.

Вали хотел посмотреть на собаку.

– Если собака ест, к ней лучше не приближаться, – предупредил имам. – Даже к своей собаке, не говоря уже о чужой. Вообще-то хорошая собака, если захочет, любую цепь порвет.

Вали спохватился и без слов вернулся к крыльцу. Дауд Гусейнов открыл дверь, но сам на крыльцо не вышел, а пригласил гостей в дом.

– Как твои постояльцы, не сильно храпели ночью? – спросил имам.

– Всю ночь что-то бормотали. К утру только успокоились.

– Молились, – решил Меджидов. – Они священники серьезные, ответственные, могут и день не спать, и ночь молиться. Когда человек верит, ему Всевышний помогает. Только верить следует правильно.

– Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его, – благоговейно произнес Вали.

– В том-то все и дело. Сейчас они спят, что ли?

– Я слышал, ходили, разговаривали. Только через дверь не понять, о чем говорят. Шепчутся больше. Может, молятся так?

– Ладно, ждите меня здесь. Пойду пообщаюсь с ними. Если спят, разбужу. Негоже спать, когда в гости имам приходит.

Вали с Даудом уважительно наклонили головы и остались у двери, тогда как Гаджи-Магомед прошел в комнату священников.

* * *

Вошел достаточно резко, словно намеревался застать священников за чем-то предосудительным, и сразу остановился за порогом, охватывая взглядом всю комнату. Священники были все на своих местах; трое спали на матрацах, доставленных в дом по приказу имама, а в качестве подушки использовали собственные локти. Забавно было видеть, как эти далеко уже не молодые люди с сединой в бородах свернулись в одинаковой позе, поджимая к животу колени. Меджидов понимал, что это от холода. Когда люди мерзнут, а во сне, если дом не протоплен, мерзнут все, – даже самые закаленные спящие поджимают ноги к животу. Так теплее.

В доме действительно было прохладно, а топить имам пока не велел, чтобы не привлекать к дому ненужного внимания со стороны. Но теперь, после того как он объявил на проповеди о своих гостях, можно слегка подтопить в доме, чтобы никто из священников не заболел и его, имама, не обвинили в излишней жестокости. Сейчас он может и должен проявить милосердие. Милосердие к врагу вовсе не означает его прощение. Враг всегда останется врагом. А в православных священниках он видел именно врагов. Если бы они пришли к нему сами, как гости, Гаджи-Магомед не посмел бы их трогать и обижать. Но их привезли силой, следовательно, рассматривать священников как гостей было сложно. Они – его пленники, и пусть знают это, несмотря на то, что имам, в общем-то, не обижает их.

Протоиерей Иннокентий смотрел прямо в глаза Гаджи-Магомеду. Смотрел спокойно, с достоинством и уважением к себе и своему сану. Гаджи-Магомед почувствовал силу в этом взгляде, силу и способность к сопротивлению. Но он хорошо знал, что, несмотря на эту способность, у священников нет возможности сопротивляться. Он уже победил, все правильно организовав. Дело осталось за малым. Очень хотелось завершить все как можно быстрее. Может быть, зря он так перестарался, уповая на число «семь»? Пусть были бы шесть православных священников против семи имамов, хватило бы и этого, а молебен следовало устраивать суточный. Но ведь захотелось добавить к плану еще одну семерку, и имам придумал семидневный молебен. Это слишком долго и утомительно. Конечно, будет выглядеть эффектно, но тем не менее утомительно. В какой-то момент ему даже захотелось, чтобы православные священники от молебна отказались, признали первенство ислама и уехали домой. Гаджи-Магомед отпустил бы их, и даже денег дал бы на дорогу. Это тоже было бы его убедительной победой, быстрой и решительной. Пусть один Иннокентий выступит от лица других священников перед жителями села, скажет несколько слов, и тогда все закончится. Но взгляд протоиерея не обещал согласия, и это злило Меджидова.

Однако имам всегда умел держать себя в руках. И отличался особым хладнокровием.

– Я пришел спросить, – заговорил он. – Вы уже приняли решение? Мне необходимо знать, чтобы пригласить на завтрашний день имамов, согласившихся принять участие в молебне. Они тоже будут собираться из разных концов Дагестана, а для этого нужно время. Итак...

– Да доверимся Господу и воле его, – произнес протоиерей Иннокентий. – Мы так решили, и решения своего не изменим.

– Что, все готовы? Или пришлось кого-то убеждать?

– Нет, убеждать никого не пришлось. Мы шестеро, помолившись, решили сразу и безоговорочно еще после твоего первого визита. Дело было за последним, – кивнул протоиерей на спящего в дальнем углу отца Николая. – Но он оказался тверд духом и сразу же выразил согласие. Верующий человек сомневаться в Господе не будет. Можешь смело приглашать своих имамов, пусть готовятся. Жалко, здесь нет православного храма или хотя бы церковной утвари для проведения службы. В этом у имамов преимущество.

– У нас не будет преимущества, – пообещал Гаджи-Магомед. – Вся наша утварь – это коврик, который мы стелим под колени. Вообще-то мусульманину даже коврик необязателен – главное, чтобы место было чистое. Можно подстелить газету или любой целлофановый пакет. Мы аскеты. И вам тоже рекомендуем стать на время такими же и забыть про роскошь и фальшивую позолоту своих храмов. Если хотите, пришлем вам по коврику.

– Нам ковриков не нужно, – приподнялся отец Николай и обхватил двумя руками свои колени. – Святоотеческие предания говорят, что некоторые отшельники молились, стоя коленями на горохе, чтобы Господь видел их готовность к страданиям. Но мы не просим ни ковриков, ни гороха. Даже не просим церковь для нас построить, поскольку молиться можем везде, кроме ваших мечетей. И будем молиться на голой земле и в дождь, и в снег, и даже стоя коленями в грязи. Будем истово молиться и просить Господа...

– Чтобы он простил вам грехи ваши вольные и невольные, ибо не знаете вы, что творите, – закончил за отца Николая протоиерей.

Гаджи-Магомед уловил в его глазах то ли улыбку, то ли насмешку. Это имама сильно разозлило, но он опять сдержался.

– Да, – согласился отец Николай. – Да уподобит вас Господь тому разбойнику, что был распят справа от Христа[21], ибо не ведаете вы, что творите в заблуждениях своих. Об этом мы и будем молиться.

– Помолитесь лучше о своем спасении, – усмехнулся Меджидов.

– Зачем нам молиться о своем спасении, если Господь и без того все знает? – поднял брови протоиерей Иннокентий. – Он приготовил нам участь, которой мы, в грехах своих погрязшие, достойны. Господь редко меняет свои решения. Он позволил привезти нас сюда, значит, и на это была его воля. Нам негоже противиться воле Господа.

Как ни странно, но после этих слов у Гаджи-Магомеда вся злость прошла. Он удивился силе веры этих людей и почувствовал к ним уважение. Не к православию уважение, а именно к этим православным священникам. Сам он так полагаться на волю Аллаха не решился бы.

– Крепка вера ваша, – с уважением отметил имам.

– Вера не может быть крепка или не крепка, – сказал третий священник; кажется, его звали отец Василий. – Вера или есть, или же ее нет. Середины не бывает. Нельзя сидеть на двух стульях одновременно.

– Все равно, – стоял на своем имам. – Не каждый решится так полагаться на волю Всевышнего.

– Я тебе на это отвечу притчей, – сказал отец Василий. – Гулял как-то атеист в горах и сорвался со скалы. Камень под ногу попался, нога соскользнула, и он стал со скалы в пропасть скатываться. Но успел уцепиться за корень растущего на склоне куста. Одной рукой держится, пытается подтянуться, но не может. Чувствует, что корень куста шевелится. Среди камней земли мало, и корню держаться не за что. Вот-вот оборвется, и атеист упадет. И тогда взмолился он Богу. Сказал, что всю жизнь не верил и хулил верующих, а теперь понял, что только Бог может его спасти. И стал просить о спасении. Вдруг слышит голос, который говорит ему: «Ты все равно не будешь верить». Атеист держится за куст из последних сил, пальцы его слабеют, и он клянется: «Буду, буду, только спаси!» Голос отвечает: «Ну ладно. Если хочешь спастись, отпусти куст». Атеист возмутился: «Ты что, за дурака меня считаешь?» И куст тут же вырвался из почвы...

– Это ты к чему рассказываешь? – спросил Гаджи-Магомед.

– К тому, что промысел Божий нам не известен, как неизвестен он и тебе. Как Господь решил, так и будет. Да будет Его воля, а не моя.

– И все так думают? О Его воле, а не о своей? – спросил имам.

– У нас общее мнение, – подтвердил отец Иннокентий. – Мы будем молиться за торжество православия и за спасение ваших заблудших душ, а уж что решит Господь, того нам знать не дано. Решит спасти нас, когда ты захочешь нас расстрелять – не даст тебе это сделать. Просто пришлет сюда, в село, роту спецназа, и все твои замыслы рухнут. Или вообще без человеческой помощи обойдется. Никто ведь не знает собственной судьбы. Живет человек, куда-то рвется, какие-то планы строит, а потом – раз, лопнул в голове всего один маленький сосудик, и нет больше человека, и никто уже не собирается его планы в жизнь претворять, и вообще о самом человеке скоро все забудут. Стоит ли тогда большие планы строить? Не лучше ли честно жить, каяться и молить Бога о прощении грехов, вольных или невольных?

Гаджи-Магомед Меджидов к такому разговору со священниками не был готов. Он хотел поговорить о слабости и гибели, об обреченности христианства вообще и православия в частности, обо всем том, что вычитал недавно в арабском журнале. Но столкнулся с верой людей, которые о гибели своей религии не помышляют и отдают свою жизнь безропотно в руки Бога, считая, что тот их жизнью распорядится лучше, чем это сделают они сами. Это было настолько не похоже на все, что знал имам о православии, что он смутился и шагнул к двери, но на пороге остановился.

– Завтра вас разбудят перед рассветом. Молиться мы начнем рано. А сейчас мне нужно приготовиться к дневной молитве, поэтому я вас оставляю.

Имам взглянул на окно. За окном крупными хлопьями сплошной стеной валил снег. А ведь только что, когда шел к дому, снега вообще не было. Он вышел в коридор, затем на крыльцо, и тут раздался телефонный звонок.

– Я слушаю.

– Амир, это с северных постов звонят. У нас тут какие-то неприятности.

– Что значит «какие-то»?

– Нас обокрали.

– Кто?! Как так?!

– Цыганка какая-то приезжала, и все без денег остались. Не помним, как отдали. На нашем посту патроны все забрала и продала их на втором посту. Это единственное, что сумели общими усилиями вспомнить.

– Хорошие, значит, из вас часовые... Давай рассказывай в подробностях...