Москва активно готовилась к Олимпиаде. Руководство КПСС придавало огромное идеологическое значение надвигавшемуся спортивному празднику. Впервые Олимпийские игры должны были пройти в социалистической стране. Для обеспечения безукоризненного порядка в столицу стягивались огромные силы милиции и КГБ, практически со всего Советского Союза. Все выпускники Академии МВД и Высшей школы милиции не разъезжались по местам своего распределения, а оставались в Москве до окончания Олимпиады и были задействованы в охране общественного порядка.
На территории Октябрьского РУВД было несколько олимпийских объектов, в основном гостиницы. На Ленинском проспекте находились гостиницы «Спутник», «Орлёнок» и «Южная». Смелякова прикрепили к «Спутнику» – самому важному в районе объекту. Изо дня в день усиливалась идеологическая подготовка, проводились бесконечные политинформации, целью которых было «подковать» всех, кто был привлечён к работе на олимпийских объектах.
– Сегодня опять заставили мерку на костюм сдавать, – ворчал кто-то из милиционеров, идя по коридору отделения. – Уже два раза сдавали…
– А мою фотокарточку на аккредитацию потеряли, – сетовал другой. – Придётся снова в фотоателье идти, а у меня работы – непочатый край…
Повседневные дела в отделении требовали пристального внимания, времени на них катастрофически не хватало, и подготовка к Олимпиаде только отвлекала…
– Витя, – Сидоров вошёл в кабинет, копаясь в кармане пиджака, – давай собираться на выезд. Звонил Кле-менко из 2-го отдела МУРа, он курирует Октябрьское РУВД… Чёрт, куда я «Беломор» сунул? Ты не видел?
– Пётр Алексеич, вон же пачка лежит, на вашем столе… А чего муровцы хотят? Куда нам ехать-то?
– У них группа квартирных воров задержана, которые берут на себя несколько краж на территории нашего отделения. – Сидоров взял со стола папиросы и закурил. Расплывшийся табачный дым попал в солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь пыльное окно, и засиял, медленно поднимаясь к потолку. – Нужно сделать выезд на места преступлений. Пусть рассказывают, где и когда они что воровали. Болдырев велел к двенадцати часам быть у него…
Виктор кивнул. Ему уже не единожды приходилось выезжать с преступниками на места преступлений, и всякий раз его поражало, что воры прекрасно помнили все совершённые ими кражи. Они рассказывали всё в таких подробностях, что временами Смелякову становилось завидно. «Мне бы такую память», – думал он.
Этапированные из ИВС ГУВД двое арестованных без труда указали три места кражи из четырёх. Четвёртый дом они никак не могли отыскать.
– Адрес-то какой? – то и дело спрашивал Болдырев.
– Я ж не адрес помню, гражданин начальник, а дом, подъезд, – оправдывался один из преступников. Он был известен под кличкой «Рыжик», хотя ни рыжими волосами, ни веснушками не отличался. У него были интеллигентная наружность, внимательные глаза и вкрадчивая манера говорить. – Ну, знаете, визуально…
– Как же визуально, если найти не можешь? Почему думаешь, что здесь квартиру взломали, а не в соседнем районе?
– Ну у меня же не бараньи мозги-то, гражданин начальник, – обиделся Рыжик. – Разве ж я спутаю хаты? Нет, тут где-то, сейчас найдём…
Они объехали несколько адресов, которые хоть чем-то напоминали описание, данное ворами, но так и не нашли нужного дома.
– Всё! Баста! Не могу вспомнить, – устало проворчал вор, и на лице его застыло искреннее отчаяние. – Потерял…
– Может, ты просто не хочешь вспоминать?
– А чего мне не хотеть-то? Я же признался, что мы тут четыре хаты долбанули. Чего ж мне теперь-то дурковать? Нет, просто потерял ориентир…
Болдырев посмотрел на Сидорова, затем перевёл взгляд на Рыжика.
– Слушай, ну возьми ты на себя другую кражу, – предложил он негромко, пыхтя папиросой.
– Какую другую?
– Да висит тут у нас одна квартирка. Возьмёшь её на себя вместо той, которую отыскать не можешь. Ты ведь всё равно признался, что четыре квартиры отбомбил в нашем районе. Ну, поменяешь один адрес на другой… Как тебе моя мысль?
Рыжик наморщил нос и почесал подбородок.
– Да как вам сказать, гражданин начальник… Я так вроде бы и не имею ничего против…
– Тогда поехали по нашему адресу, глянешь на хату… «Вспомнишь», как дело было…
– Ладно, давайте… Это где?
– На улице Новаторов…
А на следующее утро к Смелякову ввалился Сидоров и, громко отдуваясь, выпалил:
– Чистосердечное признание и протокол выезда на место преступления с Рыжиком у тебя?
– Да, вот они. – Смеляков указал на папку с бумагами.
– Слава богу!
– А что стряслось?
– Мне только что из СИЗО опер позвонил. Там «понизу» поступило сообщение, что один из арестованных берёт на себя ту самую кражу на улице Новаторов, которую мы подсунули Рыжику. Давай-ка быстро мне его материалы…
– Мать твою! Мы же могли с этой «хатой» вляпаться по самые уши. – Виктор почувствовал, что лоб его покрылся испариной. – Дурдом какой-то!
– Пусть дурдом, зато сняли бы с помощью Рыжика «висяка». – Сидоров фыркнул и вдруг громко рассмеялся, довольно надув щёки и потрясая тяжёлым подбородком. – А так снимем с помощью настоящего вора… Ну ладно. Давай-ка быстренько выясни, за кем числится этот арестованный, бери разрешение у следака и поедем его «колоть».
Через неделю Виктора перевели на другой участок.
– Парень ты толковый, справишься, – сказал Болдырев.
Виктор принял новое назначение без особого энтузиазма. Он знал, что доставшийся ему участок считался самым трудным. Это была территория Черёмушкинского рынка с прилегающими к нему улицами.
– Чёрная дыра со всеми прилагающимися к ней неприятностями, – прокомментировал Сидоров.
– Пётр Алексеич, там дел столько накопилось, что и за год не разгрести! – Виктор испытывал настоящий ужас. – Я посмотрел: от моего предшественника такая кипа осталась, ну чтобы не соврать, пачка бумаг полметра в высоту… Я ж не справлюсь!
Сидоров криво улыбнулся.
– Вот что значит быть на хорошем счету, Витя. А работал бы херово – не заставили б тебя эту лохань с дерьмом расхлёбывать… Да ты не унывай, – Пётр Алексеевич похлопал Виктора по плечу, желая подбодрить, – не унывай. У нас, сыщиков, лёгких участков не бывает.
– Но ведь Черёмушкинский рынок! Там каждый день столько краж! И сплошные карманники. Их ведь не раскроешь, разве что за руку поймать. Только всех за руку не схватишь…
– Не тужи. Ты вот что, – капитан тщательно затушил папиросу в треснувшем блюдце, служившем пепельницей, – ты раздели все накопившиеся бумаги по группам и разберись для начала, что у тебя где. Там ведь и универмаг «Весна» у тебя на участке, и ресторан «Ингури» – ещё те подарочки… И почаще ходи на рынок.
– Зачем?
– Присматривайся. Как только выдаётся минутка, так двигай туда, работай личным сыском. У тебя глаз намётанный, что-нибудь да приметишь…
Последовав совету Сидорова, Виктор рассортировал все дела по группам и обнаружил, что основная часть, как он и предполагал, приходилась на заявления по кражам, случившимся на Черёмушкинском рынке. Чуть поменьше заявлений было из «Ингури», но там тоже кражи совершались ежедневно и несколько раз на день. Третье место по количеству заявлений занимал универмаг «Весна», находившийся возле «Ингури», и там, помимо карманников, активно действовали мошенники. Сразу охватить всё взглядом у Смелякова не получалось – чересчур велик оказался объём работы. Вдобавок отвлекали новые и новые задания, связанные с подготовкой Москвы к Олимпиаде. Установка была чёткая: работать со всеми подучётными элементами, со всеми судимыми. Активность милиции возросла на сто процентов. Любой, самый малый слушок, касавшийся оружия и взрывчатых веществ, проверялся мгновенно.
– Ты слышал насчёт взрывчатки? – заглянул как-то вечером Горбунов в кабинет к Смелякову.
– Какой ещё взрывчатки? – не понял Виктор. Он только что возвратился с рынка и чувствовал себя совершенно измученным.
– На улице Гарибальди сегодня парня повязали. У него на квартире взывчатка хранилась. Агент стукнул… Парень сразу лапки вверх: мол, нашёл в лесу оставшийся с войны снаряд, извлёк из него тротил, переплавил его прямо в обычной кружке и оставил дырочку для запала.
– На кой чёрт ему это понадобилось? – удивился Смеляков.
– Витя! Ты же комсомолец, понимать должен: буржуазная пропаганда – не пустой звук, она агрессивна и нахальна. Идёт «холодная война», противостояние коммунизма и социализма обострилось до предела.
– Толя, не нужно меня за советскую власть агитировать. Я всё прекрасно понимаю.
Горбунов свёл брови.
– Виктор, нас со всех сторон окружают враги, они рады заканифолить мозги несознательной молодёжи. И этот парнишка с самопальной взрывчаткой – наглядный тому пример. Я поэтому и говорю вам всё время о важности идеологической работы. А вы все на меня фыркаете, от комсомольских собраний увиливаете…
– На кой лях ему взрывчатка понадобилась? Террорист-одиночка? Кого он взрывать хотел? У него мозги, что ли, не в порядке?
– Это уж не наше с тобой дело, старик. Есть специалисты, они разберутся. Сегодня у нас весь день гэбэш-ники крутились. Не завидую я нашему начальству, замучают их теперь сверху – справки в район, на Петровку, в МВД.
– Да, радостного мало, – согласился Виктор.
– Слушай, – спохватился Горбунов, – я ж чего к тебе зашёл-то: завтра у нас внеочередное собрание. Не забудь.
– Толя, ты меня без ножа режешь! – устало проговорил Виктор. – У меня новый участок, ноги отваливаются, не успеваю ничего.
– Старик, тебя в комсомол никто силой не тянул, но раз ты вступил в организацию, то будь добр выполнять её требования. Одним словом, завтра в семнадцать тридцать я тебя жду…
Анатолий подмигнул и выскользнул из комнаты, аккуратно затворив за собой дверь.
– Да пошёл ты со своими собраниями! – прошипел Смеляков и вдруг, схватив со стола карандаш, швырнул его в дверь.
В течение нескольких минут он сидел неподвижно, прислушиваясь к чьему-то голосу, доносившемуся из коридора, затем медленно поднялся и выглянул из кабинета. В дальнем конце коридора стоял Андрей Сытин и энергично распекал какого-то помятого мужичка.
– Я тебе уже дважды делал предупреждение, чтобы ты на работу устроился! – чуть ли не кричал Сытин. – Теперь всё! Кончено! Нет у меня ни времени, ни охоты миндальничать с тобой! Хочешь продолжать тунеядствовать? Тогда я собираю материал и возбуждаю уголовное дело. Вылетишь из Москвы, дубина чёртова, в мгновение ока. А когда через год вернёшься с зоны, то не будет у тебя уже московской прописки и превратишься ты в бомжа. Понимаешь ли ты, олух, что это означает? Тебя посадят уже за бродяжничество! Снова посадят!
– Я всё понимаю… Я устроюсь…
– Всё, баста! Если через три дня не принесёшь мне справку с места работы, то пеняй на себя!
Он повернулся и увидел Смелякова.
– Привет, Витёк.
Смеляков подошёл к Андрею вплотную и, когда помятый мужичок скрылся, спросил:
– Дрон, у тебя выпить нет чего-нибудь?
– Только что отоварился. Можем раздавить по стакану. Ты чего-то бледный, – сочувственно сказал Сытин. – Заманался на новом участке?
– Есть такое.
– Топаем ко мне, угощу. Тебе надо расслабиться, Витёк, да и мне не помешает. С этой предолимпийской чехардой голова кругом идёт. Да что я тебе рассказываю, ты не хуже меня знаешь.
– Да…
– Витя, – навстречу им вышел Сидоров. – Очень хорошо, что ты ещё здесь. А ну-ка быстро ко мне. Надо кое-что обсудить.
Смеляков прошёл в кабинет Сидорова.
– Что-нибудь случилось, Пётр Алексеич?
– Присаживайся. Я получил информацию из ОУР,[11] что в одной из коммунальных квартир на улице Гарибальди под кроватью лежит труп. Агент сообщил об этом. Но беда в том, что его просят помочь вывезти труп и выбросить в Москву-реку. Улавливаешь суть дела? Мы не можем нагрянуть туда без причины, потому что «засветим» оуровского агента. Надо что-то придумать.
– Повод для того, чтобы прийти по тому адресу? – уточнил Смеляков.
– Именно. Надо что-то устроить, заваруху, что ли, какую-нибудь, куда вляпались бы Кокорев и Ложкин, ну, хозяева той квартиры… Думай, Витя, думай. У нас времени в обрез. Завтра ночью покойника уже будут вывозить. Это информация верная.
– А что, если мы инсценируем драку?
– И дальше как? Вот если бы драку с кровью, с поножовщиной…
– Правильно! – воскликнул Смеляков. – Пырнём кого-нибудь ножом, чтобы это видели Кокорев и Ложкин. А лучше, чтобы они ввязались в ту драку. Тогда будет повод повязать их и нагрянуть к ним на хату с обыском.
– Мысль хорошая, только как мы ножом будем тыкать, чтобы до крови?
– Пётр Алексеич, в кино-то ножами бьют со всей силы. Там есть такие ножи, у которых лезвие уходит в рукоятку при ударе. Это специальные ножи, бутафорские, вреда ими не причинишь.
– Но кровь польётся?
– В кино-то она льётся.
– А что, это дельная мысль, – обрадовался Пётр Алексеевич. – Надо срочно с «Мосфильмом» связаться… Нет, туда уже поздно звонить, – Сидоров взглянул на часы, – но до утра ждать не хочется. Утром мы должны уже всё подготовить, детали обсудить, людей определить на это дело. Пожалуй, позвоню-ка я одному человечку, у него есть знакомый гримёр на «Мосфильме». Пусть договорится, чтобы нас утром на студии приняли…
В десять часов утра Смеляков приехал на «Мосфильм», получил нож с прячущимся лезвием и пакет искусственной крови. Подробно расспросив, как пользоваться «оружием», он вернулись к себе в отделение.
Болдырев внимательно выслушал Сидорова и Смелякова и предложил задействовать в операции внештатных сотрудников угрозыска, которых никто не знал в лицо.
Через несколько часов состоялось совещание.
– Значит, так, товарищи, давайте распишем роли, – сказал Болдырев. – Как только Кокорев и Ложкин выйдут из квартиры в магазин за очередным пузырём портвейна (а они непременно отправятся за винищем, чтобы набраться храбрости перед вывозом трупа), вы устраива ете потасовку и бьёте ножом так, чтобы крови побольше. Ни Кокорев, ни Ложкин мокрыми делами никогда не занимались. По имеющейся у нас информации, своего собутыльника они завалили по пьянке, шмякнув его бутылкой по башке. Так что они обязательно дадут дёру. А мы вышлем по следу группу с собакой. Следы, как вы понимаете, приведут нас в нужную квартиру, где мы и возьмём с поличным Кокорева и Ложкина.
– А что с агентом? – спросил Смеляков.
– Он уйдёт с квартиры, якобы испугавшись, как только Кокорев и Ложкин примчатся после драки возле магазина, рассказывая о поножовщине. Это прекрасный повод для него исчезнуть до приезда милиции… Теперь, товарищи, определяйтесь сами, кто будет с ножом, а кому изображать погибшего. И надо бы как-то отрепетировать это, чтобы всё выглядело по-настоящему…
Ближе к вечеру Кокорев, худощавый мужчина с большим лбом и тяжёлой челюстью, вышел из подъезда и направился к табачному киоску. Он выглядел помятым и нервным. Выкурив папиросу, он долго стоял возле дома, тупо уставившись себе под ноги. Затем из подъезда появился Ложкин, такой же худой и потасканный, но лицо у него было какое-то невинно-детское, почти младенческое, несмотря на густую щетину и заметные морщины на лбу и в уголках глаз. Он тоже выкурил папиросу, и они неторопливо двинулись в сторону винного магазина, негромко переговариваясь. У самых дверей их остановил человек в линялом спортивном костюме с надписью «Спартак» на груди.
– Братцы, третьим не возьмёте? – спросил он, подёргивая щекой.
– Отвали! – Кокорев грубо отодвинул незнакомца.
– А чего так неласково?
Из двери вышел ещё кто-то и, споткнувшись, натолкнулся на Кокорева.
– Мать твою! – выругался споткнувшийся. – Ты чего, сука?
– Да я-то ничего, – неохотно отозвался Кокорев и дёрнул Ложкина за рукав: – Пойдём.
– Я тебе пойду! – возмутился споткнувшийся и вцепился Кокореву в локоть.
– Отстань ты, говнюк вонючий!
– Чего-чего? – злобно прошипел мужчина и без предупреждения влепил затрещину Кокореву. Тот весь сжался от неожиданности и, развернувшись, схватил обидчика за ворот рубашки.
– Ваня, не надо, – встрял было Ложкин, однако Кокорев осадил его взглядом. И тут он получил увесистый тычок кулаком в живот.
– Ах ты падла! – Он чуть согнулся, схватившись обеими руками за живот и тяжело дыша.
– Эй, ты что? Ты кончай это! – закричал стоявший рядом «спартаковец». – Не дури!
– Пошёл в жопу, – огрызнулся задира и сделал неприличный жест.
– Это ты мне? – вдруг нахмурился спортсмен. – Это ты зря. Я ж тебя в порошок сотру.
И внезапно он ринулся на забияку, молотя кулаками что было мочи. Тот отпрянул, закрываясь локтями, затем изловчился и обхватил нападавшего, стиснув его руки. Каким-то невероятным образом ему удалось сделать подсечку, и «спартаковец» рухнул на асфальт. В следующую секунду победитель выхватил из кармана нож и дважды ткнул им в лежавшего у его ног человека.
Кокорев и Ложкин шарахнулись в сторону.
– Ни хера себе!
По асфальту тягуче расплылась кровавая лужица.
– Да ты псих! – заорал Ложкин, выпучив глаза на человека с ножом. – В натуре псих!
Тот застыл в угрожающей позе, исподлобья осмотрел улицу и медленно попятился, отступая от скрючившейся на земле жертвы.
– Мотаем отсюда, Ваня! – Ложкин опять потянул Кокорева прочь. Тот рассеянно глядел на корчившееся тело. – Уходим же! Сейчас менты понаедут!
Они сорвались с места и почти бегом бросились наутёк.
Очень быстро перед магазином собралась толпа, но никто не подходил к распростёртому мужчине в спортивном костюме, промокшем от крови. Вскоре появилась милиция, из машины выскочил Смеляков. Затем подъехал фургончик с красным крестом на борту.
– Который с ножом, он вон в ту сторону побежал, – размахивала руками пожилая женщина. – И тут ещё двое были, тоже дрались. Но они в другую сторону умчались, товарищ милиционер. К тому дому, в арку, я видела…
Окровавленное тело уложили на носилки и погрузили в машину «скорой помощи». Смеляков заглянул внутрь.
– Ну как ты, Серёга? – спросил он у «пострадавшего».
– Устал лежать неподвижно. Хорошо, что вы так быстро прикатили.
– Как всё прошло?
– По-моему, они поверили на все сто. Чуть не обделались с перепугу.
– Ну всё, поезжай, отмывайся. Я буду группу с кинологом ждать.
Он вылез из машины. И стал опрашивать свидетелей происшествия, как того требовали обстоятельства. Большинство только что стоявших возле магазина людей отступило и разбрелось по улице. Несколько милиционеров прошли в магазин. Наконец, приехала группа с овчаркой.
– Давай, попробуй пустить собаку, – обратился к кинологу Смеляков, поглядывая на наручные часы. Согласно предварительным расчётам, Кокорев с Ложкиным уже успели сообщить поджидавшему их на квартире агенту о случившемся и теперь тот должен был уйти.
Поскольку адрес был заранее известен милиционерам, оперативная группа с кинологом и собакой добралась до нужного дома без труда и поднялись на второй этаж. Позвонив в дверь, они стали ждать.
– Кто там? – послышался изнутри встревоженный голос Ложкина.
– Откройте! Милиция!
– Милиция? А что случилось?
– Открывайте! Вы возле винного магазина были с полчаса назад?
– Да.
– Драку видели? Собака привела нас по следу сюда.
– Но мы не дрались…
– Открывайте.
Дверь шумно отворилась. В квартире стоял густой затхлый запах.
– Вы один живёте? – шагнул вперёд Смеляков.
– С соседом. Ваня, глянь-ка, к нам милиция…
Из дальней комнаты высунулся Кокорев. Овчарка дёрнулась и громко залаяла.
– Ой, мать вашу, собаку-то придержите!
– Кто ещё есть в квартире?
– Никого! – в один голос закричали пьяницы.
– Разрешите… – Смеляков решительно отодвинул Ложкина и прошёл по коридору, оглядывая стены со свисавшими всюду лохматыми обрывками обоев.
Овчарка залаяла громче и рванулась вперёд.
– Собаку что-то беспокоит, товарищ лейтенант, – доложил кинолог, натягивая повод.
– Так вы говорите, что никого тут больше нет? – уточнил Смеляков.
Кокорев и Ложкин отрицательно замотали головами.
Кинолог приспустил повод, и овчарка рванулась вперёд, вынюхивая что-то. Толкнув носом дверь в дальнюю комнату, она склонилась перед кроватью и зарычала.
– Что у вас там? – сурово спросил Смеляков.
Хозяева молчали. Виктор опустился на колени и заглянул под кровать.
– Интересненькое дело, – пробормотал он, изображая недоумение. – А говорите, что никого больше нет. Чего ж он у вас под кровать забрался?
– Гражданин начальник…
– Прячется, что ли? Эй ты, вылазь оттуда! – приказал Виктор и постучал ногой по кровати. – Хватит дурака валять!
– Гражданин начальник, – почти плаксиво заговорил Кокорев, поглаживая себя по вспотевшему лбу, – он не вылезет.
– Спит? Перепил сильно?
– Нет… Он не спит… Умер он…
Смеляков повернулся к Кокореву.
– Умер? – Он перевёл взгляд на Ложкина. – Вы хотите сказать, что там лежит покойник?
– Так точно! – Ложкин почему-то по-военному вытянулся в струнку, и его детское лицо наполнилось безграничной скорбью. – Мёртвый он.
– Вот тебе и на! – Виктор посмотрел на стоявших в коридоре милиционеров. – Ребята, вызывайте медиков и труповозку… И осмотрите остальные помещения, может, у них ещё сюрпризы есть, может, ещё кто-нибудь завалялся. А вы, граждане, – он поочерёдно оглядел Кокорева и Ложкина, – выкладывайте-ка на стол ваши документы. Паспорта есть?..
В пятницу Виктор заехал в прокуратуру Октябрьского района, чтобы повидаться с Верой.
– Это ты? – удивилась она его внезапному появлению. – Привет. Почему не предупредил? Что-нибудь случилось?
– Ничего. Просто захотелось увидеть тебя. Ты занята?
– Я всегда занята, как, впрочем, и ты. Мы с тобой – два ишака, которые до конца своих дней будут тянуть взваленную на себя ношу и никогда по собственной воле не бросят её. Но иногда надо и для отдыха время изыскивать.
– Вот я и выкроил часок. Может, пройдёмся?
Вера посмотрела на свой стол, нахмурилась, обдумывая что-то, потом закрыла лежавшую перед ней папку.
– Ты прав, давай заканчивать. Сегодня пятница, у всех нормальных людей рабочий день официально заканчивается на пятнадцать минут раньше. Думаю, что можно позволить себе разок такое послабление, правда? В случае чего скажу, что поехала к вам в отделение по делу.
Пока она складывала документы в несгораемый шкаф и приводила в порядок свой стол, Виктор молча наблюдал за нею, не осознавая, что ему нравилось следить за мягкими движениями девушки. Он не просто смотрел на Веру, он любовался ею.
А из-за спины похрипывал плоский звук старенького радио, и голос диктора, похожий на все остальные голоса советских дикторов, докладывал: «Развернувшаяся подготовка к очередному съезду КПСС – это мощный рычаг подъёма активности трудовых коллективов, ответственная пора в жизни каждой парторганизации, всех коммунистов. Предстоит глубоко и самокритично, с учётом перспективных задач осмыслить достигнутое, взыскательно оценить вклад членов партии в общее дело, ещё более целеустремлённо направить их энергию на дальнейшее развитие социалистического соревнования…»
– Я готова. – Вера остановилась перед Смеляковым.
Он поглядел ей в глаза и почувствовал прилив нестерпимого желания обнять её. Он вздохнул.
– Знаешь, а ты стала другой, – произнёс он.
– Какой?
– Изменилась. Мне кажется, что у тебя волосы потемнели.
– Да я и не была никогда ослепительной блондинкой.
– И глаза изменились.
– Сделались мрачнее? Это я тоже заметила.
– Не мрачнее, – не согласился он.
– Строже? Всему виной работа. Ты и сам не похож на того прежнего юнца. А чего ты ожидал? Что мы не подвластны времени и что будем только хорошеть и веселеть?
Смеляков пожал плечами.
– Но ты вовсе не стала хуже, напротив… Я просто удивился. Посмотрел на тебя внимательно и удивился, что мы так быстро меняемся. А ведь мы ещё совсем молодые. Во что же мы превратимся к старости? Неужели ничего от нас не останется того, что мы представляем собой сегодня?
– Жизнь – это цепь бесконечных изменений, – деловито отозвалась Вера, – и эти изменения рано или поздно приведут нас к смерти. Это естественно.
– Да я не о смерти. Мне вовсе не жаль, что молодость пройдёт. Жаль, что не успеваем осмыслить себя в каждое данное нам мгновение жизни. Время пролетает, а мы спохватываемся, когда остаётся лишь вспоминать… Вот я стою и смотрю на тебя…
– И что? – Женское чутьё подсказало Вере, что Виктору хотелось выразить нечто важное.
– Смотрю и остро чувствую, что мне уже заранее жаль, что вот эти минуты уйдут и не повторятся никогда. А мне сейчас так хорошо! Вот ничего же не происходит особенного, а мне хорошо. Просто стоять здесь, рядом с тобой, посреди этого скучного кабинета, видеть тебя, слышать тебя. И поэтому мне хочется вытянуть эти минуты в вечность.
Вера слушала его молча.
– Ты меня понимаешь? – спросил он, испугавшись, что слова его звучат невразумительно.
Она кивнула.
– Как сделать так, чтобы время не мчалось? – спросил он.
– Это невозможно.
– Мне даже подумать страшно, что счастье столь скоротечно. Я понимаю, что это звучит странно и даже нелепо… О полном счастье надо бы говорить где-нибудь на берегу моря или на вершине снежного утёса. Я понимаю, но сейчас почему-то так светло, так упоительно радостно на сердце… Вера внимательно разглядывала лицо Виктора.
– Я думала, что ты проще, – вдруг сказал она. —
Странно слышать такие слова от сыщика.
Он окончательно смутился и замолчал. Потом громко вздохнул и добавил:
– Это из-за тебя.
– Что из-за меня? – Она чуть склонила голову, и её распущенные волосы колыхнулись.
– Мне хорошо, когда ты рядом. Я никогда тебе не говорил об этом…
– Спасибо. – Она широко улыбнулась, и Виктора вновь пронзило неодолимое влечение к ней.
– Вера… – Он взял её за руку.
– Что? Повисла долгая пауза.
– Вера…
– Пойдём на улицу. Что мы торчим тут? Или я зря собралась раньше времени? Давай махнём в Парк культуры?
Смеляков кивнул. Скованность исчезла, состояние гипнотического блаженства упорхнуло. Опять до него до-нёслись звуки радио, шаги из коридора, монотонный стук пишущей машинки.
– Витя, – заговорила девушка, когда они уже шагали по проспекту. – Ты больше не смотри на меня так. Ты заставил меня покраснеть.
– Вера, ты что?
– Тебе только кажется, что ничего такого. А я почувствовала… Но ведь мы с тобой друзья? Товарищи?
– Конечно, мы друзья, Верочка. И я надеюсь, что наша дружба будет очень долгой. Но ты всё-таки не забывай, что мы с тобой…
– Что?
– Ты женщина. И ты нравишься мне.
– С каких пор?
– Брось прикидываться! С первого дня нашего знакомства у меня сердце бешено колотится при встрече с тобой…
На её лице появилось выражение удовлетворения.
– Наконец-то ты открылся мне.
– А то ты не понимала! Да, ты мне очень нравишься… – Ему вдруг сделалось очень легко от этих слов, будто он сбросил с себя непосильный груз. – Ты мне нравишься, и я не желаю скрывать этого. Хочешь, я во весь голос закричу об этом?
Вера весело посмотрела на него и кивнула:
– Хочу! – В её голосе прозвучал вызов.
Смеляков остановился и облизал губы. В голове у него шумело от разыгравшегося в душе восторга. Набрав полную грудь воздуха, он прислушался к себе, к переполнявшим его чувствам, и закричал во всё горло:
– Люди! Люди! Мне нравится эта девушка! Нравится безумно! Слушайте все!
Вера порывисто закрыла обеими ладонями ему рот.
– Хватит, глупый!
– М-м-м… – пробубнил он из-под её плотно сжатых рук.
– И это называется милиционер! – засмеялась она, весьма довольная случившимся. – Сейчас тебя загребут за нарушение общественного порядка.
– Ради тебя я готов на всё, – заверил Смеляков, беря её ладони в свои. – Я буду кричать до тех пор, пока…
Вера выжидательно поглядела на него и прикусила губу:
– Ну? Пока что?
– Не знаю, – признался он.
– Хорошо, что ты не закричал, пока мы были в моём кабинете. – Она потянула его за собой. – Хватит шуметь.
Что-то ты раздухарился.
– Влюблённым свойственно вести себя неадекватно.
– А ты влюблён? Об этом ты ничего не говорил, – игриво заметила она.
– Ты успела заткнуть мне рот, – задорно ответил Смеляков.
Вера опять остановилась.
– Тогда скажи. – Она скрестила руки на груди и выставила одну ногу вперёд, приняв важный вид.
– Я влюблён безумно.
– Дальше.
– И сейчас мне совсем не страшно признаться в этом, потому что сейчас я счастлив. Ничто не мешает мне сказать это тебе.
– Как это странно… – Вера задумчиво провела рукой по его груди.
– Что странно?
– Друг признаётся в любви.
– Разве тебе не приходилось слышать такие признания раньше?
– Не от друзей… И как же нам теперь быть? Влюблённость часто разрушает дружбу, потому что влюблённость ранима.
– Это не влюблённость, Вера. Я по-настоящему тебя люблю. Каких-нибудь пару часов назад я этого не знал. Теперь знаю.
– Похоже, события разворачиваются с угрожающей быстротой. – Она взяла его под руку, и они зашагали дальше. – Надо бы тебе сбавить обороты.
– Верочка, разве я чего-нибудь потребовал от тебя? – словно оправдываясь, спросил Виктор.
– Нет, но ты же сам понимаешь, что любовь – гораздо сложнее дружбы. Слишком много подводных камней. Любовь – не только душа, но и физиология. Мы с тобой уже не дети…
– Ты говоришь так, будто хочешь переубедить меня. Не надо. Мне хорошо. Для чего тебе менять моё настроение? У меня на работе столько всякой дряни. Разве я не имею права на крохотный кусочек счастья? Я же не претендую на вселенский размах, мне вполне достаточно чисто человеческого, может быть, даже мещанского счастья – видеть тебя, иметь возможность находиться рядом…
– А что ты про работу упомянул? – Вера попыталась деликатно направить разговор в другое русло. – Что у тебя за проблемы?
– Новый участок. Хуже ничего не представишь.
– Какой участок?
– Черёмушкинский рынок. Там краж видимо-невидимо… Знаешь, я туда повадился ходить каждый день. Меня же тамошние проныры не знают ещё в лицо. И уже через неделю я выявил там шайку старушек, промышляющих воровством. Где-то помидорчиков умыкнут, где-то яблочек в сумку себе стряхнут незаметно, а где-то и трёшник с прилавка свистнут. Я тамошним дежурным милиционерам указал на бабулек, мол, утащить они способны всё, что угодно. А они мне: «Да знаем мы». И всё. А ведь у меня по Черёмушкинскому рынку заявлений куча лежит. И очень много поступает от иностранцев: кошельки у них вытаскивают, драгоценности всякие снимают… И вот представь себе историю. На днях я наблюдал за теми старушенциями и застукал-таки одну из них.
– За руку взял?
– Обратил я внимание на одну иностранку. Она мне сразу в глаза бросилась: статная такая, элегантная. И браслет у неё золотой на руке. Этот браслет словно приковал меня к себе. Я прямо прилип к нему взглядом. Так вот эта иностранка остановилась у прилавка с овощами и начала что-то выбирать. А я так и держу глазами её браслет. Знаешь, рука красивая, холёная, с маникюром, пальцы длинные. И этот браслет сверкает – золотой, гибкий, словно тягучий. Ну а краем глаза-то я вижу и всё, что вокруг происходит. Ну и одна из тех бабулек трётся в двух шагах от иностранки. У меня, как только старушка в поле моего зрения попала, внутри всё похолодело. Чувствую, что вот-вот что-то произойдёт. И точно! Бабка мимо этой иностранки юркнула и на какие-то пару секунд закрыла её от меня собой. Ты понимаешь? Не дольше двух секунд я не видел браслета, а когда старушенция отодвинулась, украшения как не бывало! Ну я тут же бросился за бабкой. Пробегая мимо иностранки, я хлопнул её по плечу, крикнул: «Браслет!» – и помчался дальше. Старушонка хоть и прыткая, но всё же с моими ногами ей не тягаться. Да и не видела она, что я на неё бросился. А я обхватил её так, чтобы она свою сумочку с продуктами не могла выпустить, и ору во всю мощь: «Милиция! Сюда!» И что бы ты думала? На меня со всех сторон ринулись остальные старухи. Они же увидели, что я их подругу поймал, ну и давай отбивать её. А когда их столько, отбиваться совсем нелегко. Вдобавок не стану же я их по лицу кулаком лупасить.
– Ну и как всё закончилось?
– В конце концов мы их скрутили и приволокли в комнату милиции. Иностранка туда же прилетела следом за нами. Понятые… Одним словом, вытряхнули мы всё из бабулькиной сумки и обнаружили там браслет. Она в крик: «Не мой! Ничего я не брала! Он сам с руки этой чужеземки сорвался и упал ко мне в сумку!» Ну и так далее. Протокол составили, заявление написали, следователя вызвали. И вот тут началось самое интересное. Следователь отказался возбуждать дело.
– Почему?
– Говорит, что невозможно будет доказать кражу. Нет, твердит, судебной перспективы. Я ему: «Да браслет же у неё же в сумке лежал. Я сам видел, как она сняла его». Он мне на это: «Вы не видели, как она сняла его. Вы видели только, что он исчез с руки иностранной гражданки». Но это же улика. А он мне твердит, что это никакая не улика. И вот мы с ним препираемся так полчаса. Я от бешенства чуть не лопнул. В конце концов прошу иностранку надеть браслет на руку. И начинаю сильно трясти её руку. Браслет, разумеется, не падает, замочек там надёжный. Ну что, спрашиваю следователя, мог он сам упасть? А он в ответ на это заставляет меня расстегнуть браслет одним движением. Я стараюсь, а расстегнуть замок не могу. «Ну и как же бабушка смогла своими ручонками это сделать?» – спрашивает он меня. И я понял, что переломить ситуацию не могу. Ну нет у меня способа доказать бабкину вину. Знать, что это она сняла украшение, знаю, видел это, а доказать не могу.
– И как же?
– Переписал паспортные данные всех старух их той шайки и отправил запросы в ИЦ. Вскоре получил ответ. Оказывается, у всех этих божьих одуванчиков по пять-шесть судимостей за кражи. Вот тогда я снова отправился на рынок, собрал всех бабулек в комнате милиции и сказал: «Вот, мамаши, данные на каждую из вас. Если здесь произойдёт хотя бы ещё одна кража, я вас всех упеку за решётку. И теперь уже никто не станет за вас заступаться. Так что лучше вам убраться отсюда по-хорошему». Они поверещали немного и ушли. Представляешь? С того дня их там нет. А постовым милиционерам я велел гнать этих бабулек взашей, если они их увидят на рынке снова.
– И что? Количество краж сократилось?
– Вдвое. Я понимаю, что теперь эти воровки пристроятся на каком-нибудь другом рынке и что я в некотором роде подложил свинью коллегам. Но как ещё я мог поступить? Взять их с поличным почти невозможно. Тот браслет был случайностью… Добился я лишь того, что вытеснил эту воровскую шайку на другой участок. И потому мне тошно от всего случившегося, хотя сам-то я вздохну теперь свободнее…
– Витя, дай мне эти материалы, – попросила Вера.
– Для чего?
– Я изучу всё без спешки…
– И что? Всё уже кончено.
– Витя, я всё-таки – помощник прокурора. У меня работа такая – следить за тем, чтобы всё делалось по закону. Дай материалы, я во всём разберусь. Если там есть состав преступления, я смогу возбудить уголовное дело и направить его для расследования в следственный отдел…
Смеляков остановился.
– Вера, почему мы с тобой, встречаясь, обязательно заводим разговоры о работе?
– Потому что мы болеем за свою работу.
Виктор взял её за руку и неуверенно спросил:
– Ты не разу не была у меня в гостях. Не хочешь посмотреть, как я устроился?
Она уловила в его голосе незнакомую нотку.
– Витя, давай чуть позже, не сегодня, – предложила она, слегка отстраняясь.
– Скоро Олимпиада начнётся. Там уж не до посиделок…
– Придётся много дежурить?
– Всех запрягли. То есть я остаюсь на своём участке, но плюс к этому раз в трое суток буду дежурить на объекте, в гостинице «Спутник». Знаешь, нам специально к Олимпиаде всем сшили костюмы, чтобы все одинаково выглядели.
– Кому сшили?
– Ну, функционерам, сотрудникам спецслужб… Всем, кому на людях работать придётся… В ГДР[12] заказывали.
– Прилично смотрятся?
– Ничего, светло-голубые, то ли полиэстровые, то ли что-то в этом роде. Сколько раз мерку снимали, а пришёл за костюмом – он мне жутко велик, да и не только мне. У нас всё отделение жалуется. И ботинки тоже никак не могут подобрать. Чёрт знает что! А ведь с ранней весны готовились. Наверное, старшие чины всё расхватали сразу со склада. Уж они-то небось нарядились так, чтобы сидело как влитое. А нам, операм, досталось то, что осталось…
– Да, начальство у нас у всех очень пронырливое.
– Верочка…
– Да?
– Когда я могу позвать тебя в гости? – робко попытался уточнить Смеляков. Весь его недавний задор развеялся без следа.
– Витя, не торопи события! – Девушка легонько потрепала его по плечу.
– Я кажусь тебе нахальным?
– Если бы казался, я бы так и сказала. Просто не спеши.
– Пойми… Мы знакомы уже давно и всегда оставались только друзьями. Я и помыслить не мог ни о чём ином, но сейчас я чувствую, что во мне… – Он замялся, подбирая слова. – В общем, мне с тобой уютно, спокойно, но мне этого мало, Верочка, меня тянет к тебе, и у меня нет сил сопротивляться этому чувству. Я понимаю, что ты можешь испытывать совсем противоположное…
– Ну раз ты настаиваешь на таком разговоре… Ничего противоположного, как ты изволил выразиться, я не испытываю. Ты нравишься мне, может, даже больше того…
Глаза Смелякова зажглись надеждой.
– Только, Витя, – продолжала Вера, – ты пойми, что когда мужчина и женщина, будучи друзьями, переходят определённую грань и между ними завязываются интимные отношения, то это очень легко может разрушить былую дружбу, если новые отношения вдруг порвутся.
– Почему они должны порваться? – чуть ли не возмутился Смеляков.
– Ну а вдруг? Эта сфера ведь очень необычна, там всё гораздо тоньше, чувствительнее, болезненнее. Любовная связь может и не сложиться…
– Почему же? – нахмурился Виктор. – Ты полагаешь, что я не подхожу тебе?
– Витя, ничего такого я не говорю, но давай не будем сейчас об этом…
Разговор скомкался.
– Прости, что я навязал тебе эту тему, – пробормотал Смеляков. – Обещаю больше не…
Она прервала его жестом:
– Не нужно ничего обещать, Вить, – и тут же прильнула к нему, целуя в щёку.
Он не посмел обнять её и принял поцелуй неподвижно.
– Вот ты и обиделся, – грустно улыбнулась Вера.
– Я не обиделся. – Он покачал головой. – Просто я сегодня ясно понял, что мне мало того, что есть. Мне хочется, чтобы ты всегда была рядом. Каждую минуту.
– При наших-то профессиях? – засмеялась она. – Да мы с тобой и собственным временем не очень-то распоряжаемся, а ты говоришь «каждую минуту». Или ты верёвочкой меня к себе привяжешь?
– Тем не менее…
– Ты очень хороший парень, – она перестала смеяться, – и я не исключаю того, что мы и впрямь будем вместе.
– Ты не шутишь?
– Но потерпи. Я сама скажу тебе, когда буду готова. Ладно?
– А ты будешь готова? – Смеляков взял её за плечи.
– Какой ты, оказывается, зануда. Об этой твоей стороне я и не догадывалась. Только больше я не скажу тебе ни слова. И без того уже наболтала лишнего. Наберись терпения.
Олимпиада грянула торжественно и красочно. Москва встретила иностранных гостей чистотой и безукоризненным порядком. В магазинах внезапно появилась кока-кола и финская колбаса, нарезанная и запаянная в пластиковую упаковку, а в табачных киосках стали продаваться настоящие американские сигареты – товары, невиданные для Советского Союза. Всюду на улицах трепетали цветные флаги, приветливо улыбался с плакатов смешной олимпийский Мишка – символ Олимпиады-80.
Совместной оперативной группой КГБ-МВД, в составе которой Смеляков дежурил в «Спутнике», руководил офицер госбезопасности, туда же прикомандировывались участковые, постовая служба, уголовный розыск, БХСС и сотрудники КГБ. Группе было выделено два гостиничных номера, один из которых служил дежурной частью, другой – комнатой отдыха. Дежурства проходили в абсолютно спокойной обстановке, никаких происшествий не случалось, да и не могло, пожалуй, случиться из-за обилия спецслужб в столице.
«Валяем здесь дурака, – недовольно размышлял Смеляков, глядя, как члены оперативной группы в течение всего дня играли в шахматы или читали книги. – У меня на участке дел полным-полно, а приходится тут время впустую тратить, баклуши бить. Впрочем, не было бы нас тут в таком количестве, может, и порядка такого не было, и чрезвычайные ситуации случались бы».
– Семён Николаевич, – заговорил он однажды с руководителем группы, – почему не создаются какие-нибудь специальные подразделения на случай захвата заложников? Ведь если такое произойдет, будет очень сложно. Мы же ничего не умеем. Нужны специалисты.
Чекист усмехнулся, раскуривая сигарету:
– Ну, во-первых, у вас же создан ОМОН.
– Какой ОМОН?
– Отряд милиции особого назначения.
– Никогда не слышал о таком.
– Есть такой на Петровке. Это боевые ребята. Но только совсем не обязательно нужны такие отряды. Вон капитан Попрядухин, вспомни. Получил Героя Советского Союза за то, что в самолёте обезвредил террористов. В одиночку справился! Самбист, мастер спорта, ворвался в самолёт через нижний люк и разоружил бандитов. И никакого спецподразделения… Да ведь у вас каждый день кто-нибудь задерживает преступников. А специалисты есть, уверяю тебя, и в МВД есть, и в КГБ тоже…
Если в «Спутнике» царило спокойствие, то на основной работе Виктор едва успевал справляться с валом обрушившихся на него дел. Каждый день что-то происходило. Конечно, крупных преступлений во время Олимпиады не было, но мелочёвка никуда не делась. Особенно одолевали Смелякова карманники, незримо присутствовавшие всюду. И если на прежнем участке Виктор сталкивался с ними редко, то теперь он отвечал не только за рынок, но также за крупный универмаг и за ресторан, где воры-щипачи очищали карманы зазевавшихся граждан по многу раз на день.
«И ведь не увидишь этих проныр, – думал Виктор. – Пётр Алексеич как-то ловко вычисляет их, а я пока не научился…»
Как-то раз Смеляков вместе с Сидоровым стоял в универмаге «Весна», и вдруг Сидоров очень тихо шепнул на ухо Виктору:
– Не оборачивайся. У тебя за спиной в двух шагах карманник. Сейчас будем брать его. Как только он вытащит у женщины кошелёк, я тебя толкну. Ты сразу разворачивайся и хватай мужика.
– Какого?
– Увидишь. Пожилой такой. Там только один мужик, остальные женщины.
Виктор напрягся в ожидании. Вниз по затылку побежала капля пота.
И тут Сидоров легонько пихнул его в грудь.
Виктор развернулся и увидел перед собой невозмутимое лицо пожилого мужчины. Смеляков буквально сгрёб его в охапку.
«Тот ли? – мелькнуло в голове Смелякова. – Тот ли?»
– Держи его, Витя! – угрожающе закричал за спиной Сидоров.
Мужичок забился в крепких объятиях Смелякова, пытаясь высвободить свои руки, но Виктор плотно прижимал их к своей груди, не позволяя вору выпустить кошелёк. Он чувствовал, как металлический замочек больно упирался ему в грудь.
«Здесь, тут он, миленький!»
– Гражданка, у вас украли кошелёк! – загремел Сидоров, тыча пальцем в раскрытую дамскую сумочку. – Всех остальных прошу засвидетельствовать.
– Не я, не я, – брыкался схваченный вор.
– Спокойно, братец, – весело погрозил ему Сидоров. – Витя, а ну-ка освободи его чуток, покажи, что он вытащил у гражданочки.
Смеляков отступил на шаг от карманника. Тот разжал пальцы, и кошелёк упал на пол.
– Мой! – воскликнула женщина. – Товарищи, это мой кошелёк! Ах ты ворюга! Ах ты дрянь такая!
Она растерянно смотрела на лежавший у ног карманника кошелёк, не решаясь поднять его.
– Вот и славненько! – Сидоров похлопал Виктора по плечу. – Волоки его в кабинет директора. Только крепче держи.
– У меня не вырвется, – усмехнулся Смеляков, всё ещё не до конца осознав, что они взяли вора с поличным.
– Товарищи, пройдёмте с нами, надо составить протокол.
Пока Виктор шёл по залу, заломив вору руку за спину, и перед ним расступались шушукающиеся покупатели, он снова и снова возвращался к тому мгновению, когда он развернулся и схватил мужчину. И опять в его голове проносился вопрос: «Тот ли?» Это было похоже на испуг, от которого никак не получалось избавиться…
– Я почему-то жутко переволновался из-за этого карманника, – признался он вечером Сидорову.
– Что так?
– Не знаю. До сих пор сердце ёкает. Это как после сна бывает, когда возвращаешься к сцене, где на краю обрыва стоял. Во мне всё нормально, а потом, вспоминая про обрыв, почему-то дух ужасно захватывает. Страшно до смерти. Так и тут: мужик этот попался, а мне всё мерещится, что я мог не того сцапать и, стало быть, упустить вора.
– Не упустил же, – ухмыльнулся Сидоров.
Секретно экз.№ 1
Агент «Корвуазье» местовстречи: условленное принял: Смеляков. 10.07.80 г.
Бар ресторана «Гавана» на Ленинском проспекте иногда посещают молодые ребята, 20–23 лет, по кличкам Андрюха, Кучер и Груздь. Известно, что они нигде не работают, но свободно располагают деньгами. В начале лета Груздь продал в баре транзисторный приёмник «Спидола» поляку-студенту за 25 рублей. Несколько дней назад Кучер предложил официанту Никифорову Владимиру цветной малогабаритный телевизор «Юность» за 80 рублей, но по какой-то причине сделка не состоялась. Груздь оставил Никифорову свой номер телефона 134-71-43, однако последний выбросил листок с записью в урну.
«Корвуазье».
Задание: Продолжайте наблюдение за поведением этой группы лиц. Фиксируйте их контакты. При случае попытайтесь установить с ними контакт. Если появится возможность, постарайтесь взять на комиссию предлагаемые ими вещи или запомнить номер (если имеется) либо особые приметы.
Задание усвоил: «Корвуазье».
Справка: А/с на Андрюху, Кучера, Груздя первичное. Фигуранты неизвестны.
Мероприятия: Установить адрес, по которому установлен т. 134–71–43. Провести оперативную установку в адресе, с целью установления Груздя. Проверить его по оперативным учётам и на наличие агентурных подходов.
Инспектор УР 96 о/мил. г. Москвы,
лейтенант милиции В.А.Смеляков.
10.07.80 г.
Справка
Тел. 134-71-43 установлен по адресу: г. Москва, ул. Удальцова, д. 48,кв. 516.
В адресе прописаны:
1) Груздиков Виктор Фёдорович, 12.01.1937 г.р. уроженец г. Можайска, Московской обл. пенсионер МВД, ответственный квартиросъёмщик.
2) Груздиков Фёдор Викторович, 21.09.1962 г.р. уроженец г. Москвы, работает электриком во 2-м Медицинском институте им. Н.И.Пирогова.
Примечание: ранее в адрес была прописана Груздикова Елена Николаевна, 05.08.1937 г.р. уроженка г. Можайска, Московской обл. пенсионерка, выписана из адреса 30.05.1980 г. в связи со смертью.
Инспектор УР 96 о/мил. г. Москвы,
лейтенант милиции В.А.Смеляков.
1.08.80 г.
На следующий день после дежурства в гостинице «Спутник» Смелякова вызвал Болдырев.
– Как настроение? Боевое?
– Вполне.
– Я тебя вот по какому вопросу выдернул. Ты все запланированные на обеденное время мероприятия отложи. Я тебе должен представить нашего резидента. Пора тебе агентов передавать, оставшихся от твоего предшественника.
Резидентом был бывший офицер уголовного розыска, проживавший на улице Вавилова, почти напротив Черёмушкинского рынка. Он давно вышел на пенсию, вёл тихую жизнь, не привлекал к себе внимания, не вызывал подозрения у представителей преступного мира, поэтому легко поддерживал связь с агентами, получал от них информацию и сразу передавал её соответствующему оперативному работнику уголовного розыска, чья агентура находилась у него на связи.
– Владимир Петрович, – представился он Смелякову.
Он держался бодрячком, хотя возраст наложил на его облик неизгладимую печать: морщины глубоко изрезали лицо, кожа на шее провисла, из крупных мясистых ноздрей торчали пучки седых волос. Чуть прихрамывая на правую ногу, Владимир Петрович провёл гостей на кухню.
– Это ему пуля сухожилие перебила, – пояснил Болдырев.
– А вторая здесь прошла, – добавил не без гордости резидент, потыкав длинным узловатым пальцем себе в основание шеи. – Чуть-чуть в сторонку – и мне бы каюк настал. Ха-ха-ха! Значит, Виктор Андреевич, будем работать вместе?
– Будем.
Смеляков с интересом разглядывал Владимира Петровича. И впрямь никто никогда не подумал бы, что этот сухонький старик был резидентом и имел на связи полтора десятка глубоко законспирированных агентов, от информации которых порой зависел успех многих оперативных мероприятий.
– Присаживайтесь. Я приготовил к вашему приходу крепкий чай. Вчера купил две пачки индийского… Никак не могу привыкнуть, что нет моей Нины Семёновны.
– Месяц назад он похоронил свою жену, – шепнул Болдырев Смелякову.
– Теперь придётся на старости лет учиться жить в одиночку, – проговорил Владимир Петрович спокойно, но в глазах его задрожали слёзы.
Эта сцена произвела на Виктора сильное впечатление. Когда деловые вопросы были обсуждены и Болдырев со Смеляковым вернулись в отделение, Виктор снова и снова вспоминал о резиденте, но не как о своём коллеге, а как об одиноком человеке. Сразу в голове возникли лица родителей.
«Чёрт меня подери! Я же давно ничего не посылал им! И на последнее письмо матери не ответил. Надо накупить побольше финской колбасы в нарезке, они удивятся, никогда таких упаковок не видели. Отец-то, конечно, скажет, что это баловство, что колбаса должна быть толстыми ломтями нарезана, иначе ей рот не радуется. Но пусть всё-таки побалуются этим сервелатом…»
Ближе к вечеру к Смелякову пришли две азербайджанки, одной было лет под тридцать, другая казалась совсем молоденькой девушкой.
– Нам сказали заявление написать, – громко начала старшая. – Сказали, что к вам надо…
– У вас что-то случилось?
– Нас обманули, товарищ милиционер!
– Где? Как?
– В магазине «Весна». Подсунули не тот товар. Мы брали итальянские батнички, а нам всучили обыкновенные майки. Самые дешёвые советские майки.
– С рук покупали? – догадался Виктор.
– Да.
– Понятно. Что же вы так? Разве не понимаете, что с рук ничего покупать нельзя?
– С виду приличный такой мужчина был, – присоединилась к разговору девушка. – Дал сперва посмотреть на кофточки. Мы их пощупали. Очень хорошие кофточки. Очень красивые. Мягкие, нежные, трогать – просто наслаждение.
– Много купили?
– Господи, пять упаковок, – возмутилась старшая. – Хотели в Баку подарки привезти. А тут на тебе! Купили такое…
– Понятно. Мошенников там много. Они это ловко умеют.
– Да, очень ловко. Мы с ним к его машине спустились, он спросил, сколько нам надо, мы расплатились, и он сунул нам пять упаковок. Они закрыты были, заклеены. Мы сразу-то не стали распечатывать их, на улице-то неудобно. Пока лавочку нашли, пока устроились. А когда увидели, что внутри, то просто ахнули! Дешёвые тряпки! Но ведь заплатили-то мы за импортные батники, а не за чёртовы майки, которые и на половую тряпку не сгодятся. Это совсем другие деньги, товарищ следователь.
– Я не следователь, а инспектор уголовного розыска, сыщик.
– Это хорошо, что сыщик, – опять затараторила девушка. – Вы уж нам помогите, товарищ сыщик. Очень просим вас.
– А вы запомнили того мужчину?
– Мужчина как мужчина, обычный русский мужчина, – пожала плечами старшая.
– У него вот тут над бровью родинка, – воскликнула девушка, – большая родинка!
– Ладно, вот вам бланк объяснения, пишите всё подробно, – распорядился Смеляков. – Что помните, то и пишите. Какая машина, какого этот мужчина возраста, его приметы… Вообще, как можно подробнее о том, что с вами произошло…
Утром Виктор отправился в универмаг «Весна» и расспросил продавщиц, не обратил ли кто-нибудь из них вчера внимания на толкавшегося среди покупательниц мужчину.
– Был тут один, – вспомнила какая-то из продавщиц. – Всё предлагал что-то. На машине приезжал.
– Почему вы думаете, что на машине?
– А я в окно видела. Он тут подцепил двух дамочек с Кавказа и к машине повёл. Машина, как у моего мужа.
– Какая?
– «Москвич-412» бежевого цвета.
– А номер не запомнили?
– Всего номера не помню, но буквы были «МКГ».
– Спасибо…
Вычислить машину по заданным параметрам оказалось несложно, и уже через два дня Смеляков появился на квартире владельца «москвича». Его встретил молодой человек, взлохмаченный, небритый, в линялой тельняшке. Его звали Илья.
«А родинки-то никакой у него нет над бровью», – отметил для себя Виктор.
После недолгого разговора выяснилось, что Илья дважды предоставлял машину своему приятелю.
– Зачем? – спросил Смеляков.
– Ему машина была нужна, а мне деньги. У меня жена сейчас в больнице. С финансами трудно. Я же художник, а профессия у меня такая, что сегодня денег полно, а завтра – фига с маслом. А тут появился Гоша…
– Тот самый приятель?
– Да. И сказал, что ему иногда будет нужна машина. Предложил по двадцатке за каждый день. Двадцать рублей! Разве я мог отказаться?
– А вам не пришло в голову поинтересоваться, для чего вашему приятелю понадобилась ваша машина? Не спросили вы, с какой такой щедрости он вам сразу двадцать рублей выложил?
– Да нет мне дела, чем Гоша занимается. Мне деньги сейчас нужны до зарезу. Разве я мог отказаться?
– Всё с вами ясно, Илья. Так, давайте-ка вы мне напишете объяснение, чтобы задокументировать факт передачи вами автомобиля во временное пользование вашему другу. Как его полное имя?
– Игорь Семёнович Руденко, – проговорил Илья, переминаясь с ноги на ногу.
– Машина сейчас где?
– Во дворе стоит.
– Хорошо. Прошу вас больше никому не давать её.
– Товарищ лейтенант, а что Гоша натворил-то? Я же ничего не знаю.
– Похоже, что ваш дружок – жулик, мошенник. А вы в некотором смысле соучастник его мошенничества. Впрочем, соучастник, похоже, невольный. Ладно, с этим разберётся следователь.
– Послушайте, но я же ни сном ни духом… Я же не знал ничего!
– Где живёт ваш Гоша? Адрес знаете?
Час спустя Смеляков сидел за столом в квартире Игоря Руденко.
Квартира не отличалась ни изяществом обстановки, ни роскошью. «На дворец крупного воротилы не тянет», – подумал Виктор. Игорь был совершенно подавлен появлением сотрудника уголовного розыска, весь съёжился, облокотившись на край стола.
– Как же вы меня нашли? – растерянно проговорил он, не поднимая головы.
– Видите ли, гражданин Руденко, милиция у нас на высоте. Это про неё только говорят, что она ничего не делает, но вот вы на собственном примере имеете возможность убедиться, что мы раскрываем преступления очень быстро, – сказал, стараясь не выдавать своего торжества, Смеляков.
– Что же теперь будет?
– Статья 147 Уголовного кодекса, мошенничество.
Серьёзное преступление. В деталях будет разбираться суд.
– Послушайте, я же раньше этим не промышлял.
– Вы полагаете, что я в это поверю? Надо иметь талант, чтобы всучить целую пачку отечественных маек вместо импортных кофточек. И не кому-нибудь впихнуть, не мужику, а бабам! У женщин-то глаза на тряпки ох какие острые!
– Да дуры они полные! – воскликнул Руденко. Он поднял глаза на Смелякова, наморщил лоб, и чёрная родинка над бровью выразительно шевельнулась, словно жила своей отдельной жизнью.
– А вы так запросто определяете, что представляет собой человек? – усмехнулся Виктор. – Впрочем, что я с вами время трачу. Я вас нашёл, а дальше – не моё дело. Суд определит степень вашей вины.
– Суд… – обречённо пробормотал Руденко. – Неужели нельзя без суда?
Виктор поднялся и развёл руками:
– Любишь кататься, люби и саночки возить. Слышали такую поговорку, гражданин Руденко?
Тот молча кивнул.
И тут Виктора что-то толкнуло изнутри. Такую вселенскую беззащитность источала сгорбившаяся фигура Игоря, такую обречённость, что Смеляков не выдержал.
– Послушайте, Игорь Семёнович, – заговорил он. – Могу предложить вам одно очень лёгкое решение этого дела. Но вам придётся раскошелиться.
– Заплатить? Кому? Штраф? Или лично вам?
– Э-эх! Гражданин Руденко, а я-то решил с вами по-человечески, – махнул рукой Смеляков.
– Простите, товарищ лейтенант… Я просто не понял…
– Не мне заплатить, а женщинам, которых вы обманули. У меня есть их адреса. Если вернёте им почтовым переводом их деньги, думаю, они вас простят.
– Согласен! – Руденко вскочил со стула и едва не бросился к Смелякову, чтобы обнять его, но заставил себя остановиться.
– Вот и хорошо, что согласны. В таком случае я даю вам два дня. Если через два дня не принесёте мне квитанцию и копию телеграммы, в которой вы приносите ваши извинения этим женщинам, то я возбуждаю уголовное дело.
– Господи, да я сегодня же… Я прямо сию минуту…
– Только не подумайте, что вы разжалобили меня. Просто мне не хочется заниматься бумажной вознёй.
– Я сегодня же всё сделаю! – с жаром повторил Ру-денко.
Виктор чувствовал себя удовлетворённым. А на следующий день Руденко приехал к нему в отделение и привёз квитанцию почтового перевода.
– Вот и славно! – скупо улыбнулся ему Смеляков. – Будем считать этот инцидент исчерпанным.
– И всё? – уточнил на всякий случай Игорь. – Я могу идти?
– Да. Ступайте, Игорь Семёнович…
Смеляков долго смотрел на квитанцию. Дело было закончено, не успев начаться.
«А здорово он испугался! Только вот не верю я, что он впервые занимался мошенничеством. И пачки у него были аккуратно склеены, и за машину щедро приятелю заплатил, то есть твёрдо знал, какой навар будет у него за день… Нет, парень промышляет этим. Может, не развернулся во всю мощь, но работает профессионально… По какому он адресу живёт? Так-так… Надо предложить его операм из Бауманского отделения, раз он в их районе проживает. Кажется, из него может получиться неплохой агент…»
Смеляков поднял телефонную трубку и неторопливо покрутил диск, набирая нужный номер. Выяснив, кто из оперативников отвечал за участок, где проживал Руден-ко, Виктор связался с нужным ему сотрудником.
– Заявления этих азербайджанок лежат у меня. Объяснительная от Руденко тоже у меня, – сказал Смеляков. – Так что могу дать тебе всё это добро, если заинтересуешься. А ты уж распоряжайся всем по собственному усмотрению. План по приобретению небось горит? А на этой ком-пре ты легко исправишь ситуацию.
– Дорогой мой, я к тебе сегодня же приеду. Такой подарок! Вы меня порадовали!
– С тебя бутылка.
– О чём разговор! У меня есть классный коньяк.
– Тогда прямо у меня и обмоем. Только я сегодня засиживаться допоздна не могу, потому что мне завтра дежурить. Так что ты постарайся не позже семи.
– Буду… Ещё раз спасибо за помощь…
Между тем московская Олимпиада заканчивала триумфальное шествие. Медали сыпались в копилку олимпийской сборной СССР золотым потоком. Люди радовались атмосфере доброжелательности весёлого праздника и красивого зрелища. В один из тех дней в отделение поступила сводка об оперативной обстановке в городе, где было сказано, что в Москве не зарегистрировано ни одного преступления: ни разбоев, ни угонов автомобилей, ни изнасилований.
«Оно, конечно, понятно, – подумал Смеляков, – нагнали милиции со всей страны! Когда на каждого гражданина приходится по два милиционера, трудно совершить преступление. К тому же основную массу неблагонадёжных лиц выперли из столицы месяца за два до начала Олимпиады. А многие, как я думаю, и сами выехали на время, чтобы избежать неприятностей. Только сводка эта – фикция. У меня за вчерашний день две кражи было в „Ингури“, только я не зарегистрировал их, а потому их вроде как и не было. Потому и сводка чистенькая получилась. Хотя, конечно, сейчас, во время Олимпиады, обстановка почти райская. Кстати, за „Ингури“ надо браться всерьёз. Там кто-то активно шурует, и наверняка не один человек, пора выявить эту братву…»
В воскресенье, 3 августа, состоялось закрытие Олимпиады. В тот день Смеляков дежурил в «Спутнике». С четырнадцатого этажа он любовался красочной церемонией завершения спортивного праздника. Перед ним почти как на ладони лежал стадион «Лужники», в заходящих лучах солнца сверкала золотистая чаша для олимпийского огня, обрамлённая лозунгом: «Быстрее, выше, сильнее!», пестрели бесчисленные разноцветные флаги.
Когда небо над Москвой начало незаметно угасать, погружая город в тонкую вечернюю синеву, над стадионом плавно взмыла гигантская кукла олимпийского Мишки, мягко подталкиваемая яркими лучами прожекторов. Зрелище было завораживающим. Виктора охватила острое, щемящее чувство печали. Казалось, весь город в те минуты был переполнен нежностью и любовью. Откуда-то из репродукторов доносились звуки прямой трансляции со стадиона, Лев Лещенко и Татьяна Анциферова нежно исполняли прощальную песню: «На трибунах становится тихо… До свиданья, до скорых встреч…» Небо продолжало затухать, и в подкрадывающихся сумерках залитое светом пространство «Лужников» приобретало всё более сказочный вид. Улыбчивый олимпийский Мишка поднимался выше и выше, постепенно теряясь в розоватой бездне засыпающего небосвода, лучи прожекторов уже не доставали его. А на телевизионных экранах в те минуты проплывали ряды зрителей на стадионе, нескончаемой чередой появлялись умилённые плачущие лица. Все были искренне растроганы и счастливы…
«Вот и кончился праздник, – подумал Виктор. – А у меня его словно и вовсе не было. Теперь-то режим станет поспокойнее, можно будет в следующие выходные наконец-то отдохнуть».
Он подумал о Вере и живо представил её лицо. За время Олимпиады он ни разу не созванивался с Верой, и теперь почувствовал, как сильно ему не хватало её.
«Верочка, милая Верочка…»
А через несколько дней после закрытия Олимпиады из Баку прибыла большущая почтовая посылка на адрес 96-го отделения милиции, но на имя Смелякова. Виктор не сразу догадался, кто был отправителем, несмотря на указанное имя. Он уже успел забыть двух азербайджанок, которым пронырливый гражданин Руденко подсунул советские майки вместо итальянских кофточек. В посылке оказались душистые фрукты.
– Ёлки-палки! – воскликнул Смеляков, стоя над раскрытой коробкой. – Пётр Алексеич, вы только гляньте, что мне прислали: тут персики, абрикосы, груши…
– Это кто ж так расстарался для тебя? – Сидоров, не выпуская изо рта дымящейся папиросы, взвесил на ладони большущую грушу, источавшую нестерпимо вкусный аромат.
– Да были у меня как-то две пострадавшие. Это они, видать, в благодарность за то, что я им не только деньги вернул, но и заставил человека, обманувшего их, извиниться перед ними.
– Во! А многие говорят, что народ у нас бессердечный и не умеет ценить нашу с тобой работу.
– Угощайтесь, Пётр Алексеич. Надо ребят позвать, пусть порадуют душу…
– Этак у тебя ничего не останется.
– Всю эту груду мне всё равно одному не одолеть.
– Давай лучше на вечер оставим, откупорим винца и отдохнём на славу…
– Верно, посидим вечером, расслабимся… Кстати, Пётр Алексеич, надоумьте, как мне с «Ингури» грамотно разобраться?
– А что, кражи замучили?
– Регулярно.
– У тебя есть какая-нибудь информация по этому поводу?
– Да, от одного из агентов, которого я получил от своего предшественника, поступила информация, что в «Ин-гури» постоянно отдыхает группа карманников, которая орудует на 33-м маршруте троллейбуса.
– В таком случае ты свяжись с ребятами из ООПГ.[13] Попроси их помочь. Там ребята толковые. Они с одного взгляда щипачей определяют, карманники – их специализация. Только как всё провернёте, сразу определитесь с тем, как результат будете делить. Они-то наверняка на себя одеяло станут тянуть, но кражи-то на нашей территории и раскрытие их за тобой должно быть. Не забудь всё оформить, а то получится, как тогда с наркотой в «Гаване».
– Ладно, Пётр Алексеич, всё сделаю чин чинарём.
Виктор невольно вернулся мысленно к недавнему эпизоду, связанному с задержанием продавца наркотиков в ресторане «Гавана». В тот раз к нему поступила информация от его агента, что некто по кличке «Муха» регулярно сбывает анашу в «Гаване». Сидоров со Смеляковым легко взяли Муху и через него вышли на владельца анаши, на квартире у которого обнаружили пятьдесят килограммов наркотического зелья. Успех был оглушительным, но Виктор забыл застолбить в учётной группе РУВД раскрытие за своим агентом, и карточка на раскрытое преступление пролежала в управлении долгое время без соответствующей отметки. В конце концов в неё была внесена фамилия опера из районного ОУРа, в результате чего Смеляков и его агент лишились денежной премии. Виктор злился на себя, но ничего поделать не мог… «Что за рассеянность такая? Мозги стали просто стариковские, ничто в голове не держится, всё вылетает!» – ворчал он, не осознавая, что причиной была вовсе не невнимательность, а самая обыкновенная человеческая усталость. Дел всегда хватало в избытке, приходилось держать в памяти колоссальный объём информации и принимать решение одновременно чуть ли не по десятку сложнейших вопросов, наступая порой на горло собственной совести и принципам. Всё это не могло не сказываться на нервах, поэтому, когда после высасывающей все жизненные силы работы очередное преступление раскрывалось, Виктор выбрасывал из головы такие «пустяки», как оформление соответствующих бумаг. «Дело сделано, а бюрократия потерпит», – вздыхал он, чувствуя огромное облегчение от сброшенной очередной тяжести. Через день он, разумеется, спохватывался и заполнял всё должным образом, но в тот злополучный раз, вернувшись с задержания в «Гаване», он напрочь забыл о карточке на раскрытое преступление и вспомнил о своём «проколе» только во время очередного премирования…
Что касается совместной операции с ООПГ в ресторане «Ингури», то она прошла быстро и без осложнений. Человека, запустившего руку в изящную дамскую сумочку, висевшую на спинке стула, взяли с поличным. Виктор был доволен, хотя прекрасно понимал, что карманники, переждав месяц-другой, вернутся в «Ингури», потому что обеспечить беспрерывную работу сотрудников ООПГ там было не реально.
«Пусть хоть временная передышка. Пусть хоть месяц. Будет время сосредоточиться на кое-каких других делах…»