Она приехала холодным ноябрьским утром. Когда поезд с грохотом проносился через еще не проснувшиеся пригороды, она, стоя у окна вагона, с удивлением вдруг почувствовала себя бодрой и как бы помолодевшей, несмотря на утомительно долгое путешествие и на мучительные переживания последних месяцев. Ей сразу передалось лихорадочное возбуждение многомиллионного города, настроение еще больше повысилось, и она забыла, что приехала сюда в поисках покоя и отдыха. Еще при отъезде, стоило скрыться из виду перрону и вокзалу, она почувствовала какую-то странную легкость, ее охватило физическое ощущение отрешенности, к которому примешивалась приятная усталость. Позади осталась груда мертвой, ненужной шелухи — затхлая атмосфера невыносимого супружества, глубокая, роковая любовь к другому, которую приходилось скрывать годами, негромкий общественный скандал и, в конце концов, расторжение опостылевшего брака. Теперь она была свободна, и все, что ее интересовало, что было ей близко, ради чего стоило жить — все это было впереди. Они могли открыто устраивать новую жизнь. Но, чтобы не раздражать окружающих и ничем не стеснять своей свободы, решили уехать за границу. Первой уехала она, а спустя несколько дней следом за ней должен был отправиться и он.

Они выбрали этот город, который оба хорошо знали и любили. Все было обговорено до мельчайших подробностей: квартал, где она должна была поселиться, день его отъезда, час прибытия, время и место встречи на следующий день, если почему-либо («Но ведь такого не может случиться!» — сказала она, с улыбкой покачивая головой, но он все же настоял на своем), по какому-нибудь недоразумению они не увидятся еще на вокзале.

Небо было серое, ровный свет, недвижимый и холодный, заливал темные здания, асфальтированные улицы, каменные церкви и прекрасные мосты над рекой. В воздухе носился все тот же, хорошо знакомый ей, характерный для этого города легкий запах бензина, смешивающийся с ароматом свежеиспеченных булочек и мимозы. Ей казалось, что она возвратилась сюда после недолгого отсутствия. Она не любила сырой и мрачный северный климат и раньше всегда с нетерпением ждала прихода апрельских дней, нежной синевы неба и яркого весеннего солнца. Но сейчас этот тусклый свет — мягкий, успокаивающий — был для нее желанней ярких лучей зимнего солнца.

Она поселилась в недавно застроенной части известного старинного квартала, неподалеку от университетского городка, где в дощатом ресторанчике они часто сиживали в прежние годы. Комната была просторная, чистая, тихая и веселая, с выходившим в огромный парк окном, на котором висели белые тюлевые занавески и портьеры из золотистого бархата, с высоким белым потолком. Стены были оклеены бледно-желтыми шелковыми обоями, на блестящем паркетном полу перед кроватью лежала шкура какого-то зверя. Несколько чайных роз, стоявших в вазе на каминной полке, отражались в большом зеркале и распространяли еле уловимое благоухание.

Она чувствовала себя студенткой на каникулах — полноправной хозяйкой своего времени, полной бодрости и спокойного, радостного ожидания. По утрам она обходила знакомые места — университет, музеи, магазины, парки. После обеда отдыхала у себя в комнате. Войдя в свою обитель, она попадала в атмосферу свежести, чистоты и успокоения, как после только что принятой ванны. Она уже сообщила любимому свой адрес, присовокупив несколько слов нетерпения, и теперь каждый день ожидала ответа. Под вечер, когда усиливался далекий уличный шум и деревья в парке казались огромными, она выходила из дому, что-то напевая, и сразу же окуналась в стремительный плотный поток людей, огней и шума, который подхватывал и нес ее в головокружительном ритме. Войдя в какое-нибудь ярко освещенное кафе, она подолгу просиживала там за чашкой кофе или рюмкой портвейна, с удовольствием поглядывая на расположившиеся на диванах парочки и на плывущую по тротуару пеструю толпу.

Мужчины на улице оборачивались ей вслед, мужчины в кафе недвусмысленно заигрывали с ней, но все то, что прежде раздражало ее, сейчас вызывало лишь улыбку. Значит, она все еще может нравиться. Четыре года тяжелой семейной жизни не опустошили ее физически, ее тело оставалось таким же молодым, как и душа. На ходу она бросала взгляд в попадавшиеся ей на пути зеркала, видела в них отражение стройной фигуры в элегантной шубке, кокетливой шляпке над смугловатым лицом с большими карими глазами, в которых вспыхивали серебристо-зеленые искорки, и оставалась довольна собой. Высокий упрямый лоб выдавал некоторую самоуверенность, которую смягчал большой, сочный, четко очерченный рот. Оставшаяся от рождения чуть заметная складочка в левом углу рта удлиняла линию ее губ и придавала лицу какое-то совсем детское выражение.

Так она проходила в толпе, похожая на молоденькую девушку, гордая тем, что люди обращают на нее внимание, лукаво улыбающаяся. Однажды вечером ей даже пришла в голову мысль позабавиться. Она стояла перед какой-то витриной, рассматривая ее, когда вдруг почувствовала, что кто-то остановился у нее за спиной. Затем до ее слуха донеслись слова игривого комплимента. Она обернулась и взглянула прямо в лицо стоявшему позади мужчине. Тот был хорошо одет, у него было приятное, умное лицо, не похожее на лицо человека из толпы.

— Нет, мсье, — сказала она с улыбкой, отрицательно качнув головой. — Нет. Не стоит трудиться… В этом заповеднике охота запрещена.

Мужчина тоже улыбнулся, слегка поклонился и сразу же парировал удар:

— Но, мадам, ведь мы браконьеры…

Но она уже повернулась к нему спиной и уходила, повеселевшая, не интересуясь дальнейшим.

В это утро, когда прислуга принесла ей завтрак и раздвинула бархатные портьеры на окне, в комнате не стало светлее, как это бывало раньше. За стеклами виднелся какой-то желтоватый сумрак. Накануне вечером шел мелкий холодный дождь, который ночью сменила густая серо-желтая неподвижная мгла. Такие туманы нередко наплывают со стороны океана, плотной пеленой окутывают землю и не поднимаются иногда целыми неделями.

На подносе с завтраком лежала телеграмма — он сообщал, что выезжает этой ночью и два дня спустя в семь часов утра прибудет на место. Наконец-то!.. В первую минуту ее залила бурная, горячая волна радости. Оставалось всего два дня! А затем должен был начаться какой-то лучезарный праздник, ничем не похожий на все, что было до сих пор, праздник без конца, без перерывов, сроков и мучительного ожидания. Она еще раз предупредила хозяйку о его приезде, еще раз внимательно осмотрела соседнюю, снятую для него комнату, вернулась в нее вторично, чтобы окончательно решить, куда поставить цветы — на стол или на камин. Остановилась посреди комнаты в задумчивости — ей все казалось, что она забыла нечто важное, она силилась вспомнить это «нечто» и не могла. Наконец ей стало ясно, что не остается ничего другого, как ждать. Время вдруг стало каким-то пустым. Эти два дня, которые оставались до встречи, невозможно было заполнить, как предыдущие, обычными делами. Она начала нервничать; в голове мелькали, одна другую сменяя, радостные, но отрывочные полумысли-полумечты. Ей не сиделось на одном месте, хотелось движения, шума, хотелось хоть чем-нибудь занять сознание. Она оделась, перед тем как выйти, открыла окно и выглянула наружу. Плотный желтоватый туман сразу же пополз в комнату, сырой, холодный и осязаемый, как живое существо. Шум улицы долетал сюда совсем приглушенным. Снаружи ничего нельзя было рассмотреть. Обширный парк напротив темнел подобно огромному лесу, небо исчезло, земли не было видно и комната, казалось, висела в пространстве, сдавливаемая со всех сторон этой густой клубящейся массой, в которой утонул весь мир.

Город приобрел неузнаваемый облик. В сущности, города не было, от него остались обрывки улиц, здания, которые выплывали при приближении к ним, как темные корабли, и тут же снова таяли у нее за спиной, внезапно возникавшие прохожие, бесформенные и уродливые, сдавленный человеческий говор, шум моторов невидимых автомобилей, фары которых светились слабыми пятнами, такими бледными, что была видна раскаленная докрасна нить накала. Было что-то тревожное и в то же время отупляющее, усыпляющее в желтом полумраке этого дня, который, казалось, длился уже многие годы и бесконечность которого внушала зловещую безнадежность. Этот полумрак беспощадно отрицал солнце, краски, звонкие голоса, веселый смех и превращал город в таинственное царство шепотов, ловушек и какой-то нечистой свободы.

Молодая женщина долго бродила по этому новому, внезапно возникшему городу, который был скорее сновидением, чем действительностью. Площади напоминали зловещие перекрестки, населенные призраками; под мостами, точно гигантские звери, ревели невидимые буксиры. В ярко освещенных бесчисленными лампами ресторанах и кафе двигались, отражаясь в зеркальных стенах, мужчины и женщины, похожие на марионеток фантастического кукольного театра.

После полудня туман сгустился еще больше. На улицах, в витринах магазинов, над террасами кафе со стоящими у столиков кокосовыми обогревателями зажглись яркие надписи, низко над городом разлилось багровое сияние. Город напоминал картину, которую проецировал испорченный волшебный фонарь — контуры ее были размыты и расплывались в неверном свете.

Она возвратилась к себе рано, утомленная ходьбой и этим странным днем. В ней еще продолжала светиться прежняя радость, но туман как будто уже проник в нее, не гася радости, но придавая ей какую-то неопределенную остроту, не столько неприятную, сколько сладостно-тревожную.

Сидя перед камином, она глядела на синие язычки пламени и думала о том, что он уже в дороге и послезавтра, в семь часов утра, будет здесь. Послезавтра… Неожиданно у нее мелькнула мысль — как быстро проходит время!.. Затем она вспомнила, как еще утром это двухдневное ожидание казалось ей таким долгим. Да, конечно… Накопившаяся усталость еще давила ее, не было ли слишком коротким это время исцеления ее тела и души?.. И тут же, совсем непрошеная, мелькнула другая мысль: как хорошо было бы вот так же отдохнуть еще несколько дней, побыть совсем одной в полном покое пустоты, ничегонеделанья!.. Вот сейчас это новое ожидание опять наполнило напряжением все ее существо. Разумеется, эти мимолетные мысли сразу же улетучились, и наутро от них не осталось и следа.

Новый день ничем не отличался от предыдущего. Туман стал еще плотнее и неподвижнее. Лампы в домах горели с утра, на одежде оседала незаметная изморось, лица прохожих выплывали из тумана бескровные, с огромными глазами. Город окончательно сдался на произвол коварных, липких объятий, смирившийся, чуть ли не довольный этой неожиданной, мрачной лаской.

Все утро она провела дома. Чем можно было заняться в такую погоду? После обеда вышла. Погуляла в огромном, мрачном, притихшем парке, полном молчаливой угрозы. Прогулка не доставила ей удовольствия, и она снова смешалась с уличной толпой. На одном перекрестке, где она остановилась, чтобы осмотреться, прежде чем перейти улицу, до ее слуха донесся глухой гул водопада. Она удивленно оглянулась. Желтый туман, испещренный размытыми пятнами света, был непроницаем. Но шум падающей воды слышался совершенно отчетливо. Что бы это могло быть? Как таинственно было все вокруг! Она сделала несколько шагов, увидела впереди очертания каменной чаши и сразу поняла: то был известный старинный фонтан в центре площади, — и вся загадочность мигом исчезла. Что-то неладное творилось с ее нервами.

Она проделала свой путь вдоль набережной невидимой реки. Неожиданная мысль поразила ее как открытие: самым странным было то, что предметы в этом тумане не отбрасывали теней! Люди и предметы как бы скользили вокруг, расплываясь в тумане. То, что у них не было теней, делало их бесплотными и какими-то необыкновенными. Ах, если бы только этот туман вдруг рассеялся, если бы выглянуло ослепительное солнце и придало всему окружающему знакомый, привычный вид! Мир снова стал бы таким ясным, спокойным и надежным!.. Она взглянула на свои ручные часики — было еще очень рано. На углу остановился автобус. Не раздумывая, она вскочила на подножку. Ее вдруг охватило внезапное раздражение — захотелось как можно глубже, всем существом погрузиться в эту всепроникающую мрачную мглу, вступить с ней в решительную, упорную борьбу. Тяжелая машина, трясясь по брусчатке, поползла мимо старинных зданий, в первых этажах которых виднелись полуосвещенные лавки, пивные, прачечные, антикварные магазины. Автобус миновал мост, затем обогнул сад с черными деревьями, похожими на свернувшихся змей, и остановился на углу перед собором.

Стоя на площади, молодая женщина с изумлением смотрела на этот недавно еще такой знакомый город, который проплывал перед ней сейчас в совершенно новом, загадочном обличье. Над древними вратами храма, едва различимыми в сыром тумане, тянулась каменная процессия как бы оживших строгого вида старцев в длиннополых одеяниях. Гигантские розетки были похожи на зловеще оскаленные пасти, на углах собора торчали клювы чудовищных птиц, которые казались вылупившимися из мрака Автобус мягко зашуршал шинами по асфальту, снова миновал парк с узловатыми деревьями и покатился по шумной улице, освещенной множеством расплывающихся огней. На мгновенье над ним возникло здание мэрии, по карнизу крыши которого как бы бежали десять железных герольдов, держа в руках темные стяги, — десять черных рыцарей плыли над городом.

С каждой минутой молодую женщину все более явственно охватывало тревожное чувство, будто она бродит в каких-то глухих, таинственных, глубоких ущельях. Здесь царили неизвестные законы, некая абсолютная, дерзкая свобода; неясные соблазны, неизведанные, лукаво улыбающиеся, рядились в обличье обычных человеческих мыслей, кружились в сознании, окутывали его мягкой пеленой, полностью подчиняли себе. И самым удивительным было то, что все это происходило без малейшего колебания и сопротивления с ее стороны, без доли сожаления о чем бы то ни было, и даже порождало какое-то жадное любопытство.

Она тряхнула головой, чтобы опомниться. Сошла с автобуса на площади перед Оперой и тут же окунулась в вечернее море огней и звуков. Трели свистков полицейских, красно-зеленые глазницы светофоров на некоторое время вернули ее к действительности. Прогрохотал под ногами поезд метро, и это напомнило ей о завтрашней встрече. Она вновь вся напряглась, как прежде, во время приступов неврастении. Решила задержаться в городе, послушать где-нибудь музыку и вернуться домой позже, чтобы сразу же заснуть.

Она поужинала в дорогом, фешенебельном ресторане, зал которого находился в бельэтаже. Здесь царили тишина и изысканность. Она не спешила. Попросила дать ей расписание поездов, чтобы еще раз проверить время его прибытия. Затем расплатилась и вышла. На улице ее встретила та же мутная ночь. И снова где-то в недрах ее существа возникло трепетное ощущение беззаботности, полной свободы, она ускорила шаги. Огромный город, окутанный непроницаемым туманом, сотрясала лихорадочная дрожь — он жил какой-то новой, таинственной жизнью. Она пересекла площадь, вышла на бульвар и остановилась перед большой светящейся надписью «Кафе-концерт». На витрине было вывешено объявление: «Симфоническая музыка». Пройдя сквозь вращающуюся стеклянную дверь, она очутилась внутри. Зал был просторен, ярко освещен и почти заполнен. Оркестр, расположившийся в дальнем конце, играл старинные пьесы. Она выбрала столик в самом углу, попросила принести ликера и раскрыла программу. Ничего особенного. Концерт был пестрый и довольно посредственный. Но играл оркестр хорошо. В просторном зале с зеркальными стенами было тепло и уютно. В антрактах слышался спокойный говор множества людей, негромкий звон бокалов, но как только оркестр начинал играть, весь этот шум смолкал. После уличного мрака и сырости это место казалось счастливым островком, купающимся в волнах света и музыки, почти нереальным среди окружающего мира. Публика была вполне приличная — пожилые пары, серьезные и внимательные, иностранцы в дорожных костюмах, несколько мужчин с длинными волосами и трубками в зубах; два-три столика занимали молодые люди, юноши и девушки, которые вели себя тихо и пили кофе.

— Разрешите, мадам?

Голос был чуть хрипловатый, плотный, выговор — четкий и как-то по-особому сочный. Казалось, говоривший вкладывал в каждое произносимое слово нечто материальное и чувственное, и это делало слова похожими на округлые, налитые соком плоды.

Она слегка вздрогнула, чуть заметно недовольно сдвинула брови. Перед ее столиком, держа в одной руке шляпу, а в другой трость, стоял мужчина, ожидая разрешения сесть. Она небрежно кивнула и повернулась лицом к залу. Мужчина подал шляпу и пальто подошедшему официанту и, оставив трость при себе, сел напротив. На нее пахнуло холодом и сыростью, как будто человек принес с собой с улицы облако тяжелого тумана. Она сразу же почувствовала раздражение — присутствие этого мужчины портило ей вечер. Повернувшись лицом к залу, она решила больше не думать о нем. Чего ради какой-то незнакомец будет портить ей настроение? Она находилась в чужом многомиллионном городе, но не была неопытна и умела постоять за себя в любых обстоятельствах. И сразу же готовность к борьбе, чувство дерзкой самоуверенности возобладали над всеми другими чувствами. Она подозвала официанта и заказала еще рюмку ликера.

— Прошу прощения, если мое присутствие неприятно мадам. Но я каждый вечер сижу за этим столиком… Надеюсь, мадам поймет меня… К тому же, все остальные места заняты.

Эти обычные слова, похожие на плавно катящиеся мячики, прозвучали все так же спокойно, но тембр голоса придал им иной, многозначительный смысл.

Мужчина, по-видимому, заметил недовольное выражение ее лица и решил извиниться. «Хитрит! — подумала она — Вон за теми двумя столиками сидят по одному мужчине». Ситуация становилась забавной. «Посмотрим, что будет дальше!»

Она повернулась к нему лицом и сухо сказала:

— Тогда и мне нужно извиниться за то, что я заняла ваше место…

Ее взгляд на две-три секунды задержался на мужчине. Он обеими руками держал свою трость — похожую на архиепископский жезл палку без рукояти с костяным круглым набалдашником на конце. На приподнятом кверху лице, бледном, с висячими тонкими усами, выделялись слегка выпуклые блестящие глаза с желтоватыми белками и огромными черными зрачками, смотревшие на нее спокойно и холодно. В первое мгновение она не увидела ничего, кроме этих глаз и его рук, пальцы которых сжимали трость. Руки мужчины были крупные, с длинными белыми пальцами красивой формы, так хищно сжимавшими трость, словно их судорожно сводило неподозреваемой, скрытой в них силой, которую владелец рук должен был постоянно сдерживать. Мизинец одной руки украшал перстень с черным плоским камнем.

— О! Что вы!.. Какое еще «мое место» в общественном заведении… Здесь все имеют равные права, мадам! — снова донесся до нее спокойный, двусмысленный голос. Ей показалось, что она физически ощущает прикосновение его слов. Женщина опустила ресницы и промолчала.

Ресторан был полон, во время антракта в зале стоял сплошной гул голосов. Новые посетители пробирались между столиками, к потолку поднимались клубы табачного дыма. Она снова повернулась лицом к залу, но чувствовала, что его немигающий взгляд неотрывно исследует ее, как бы ощупывая все тело. Ее это раздражало, и все же… она испытывала любопытство. Ну?.. А что дальше?..

— Вам недолго придется терпеть мое общество, — продолжал он после короткой паузы. — Я прихожу сюда послушать только одну вещицу…

И мужчина длинным пальцем указал на один из обозначенных в программе номеров.

— Поверьте, ее нигде не исполняют так, как здесь…

Он прислонил трость к столику, вынул черную египетскую сигарету и закурил. Портсигар терялся в его больших хищных руках.

Она взглянула на программу, затем подняла глаза на него. Неуловимая улыбка промелькнула у нее на лице. Исполнение этой вещи — здесь?.. Хм! Да он просто маньяк, меломан, который наслаждается симфонической музыкой в бульварных кафе… Она рассмотрела его лучше. Даже сидя он казался высоким. Худощавый с узкими плечами. Одет он был в костюм серо-зеленого цвета в широкую черную полоску, который плотно облегал его высокую и гибкую фигуру, еще больше удлиняя ее.

— О! — пожала плечами молодая женщина. — Сидите, пожалуйста. Мне все равно. Вы мне не мешаете.

И в то же мгновение ей показалось, что она допустила бестактность: как-никак, он вел себя, по крайней мере внешне, вполне корректно. Почему же сама она так напряжена и неспокойна? Не лучше ли просто встать и уйти? Ах, какие глупости! Из-за этого типа?.. А ведь он даже забавен… У нее мелькнула мысль о завтрашнем дне. Да, да, все устроено, прислуга разбудит ее ровно в семь, если она проспит… Гм! Ну и уморительный же тип и… какой-то даже немного страшный! Эти глаза, руки и — Равель!.. Какой необыкновенный голос! Кажется, словно он проникает в тебя… Какая чепуха! Она заказала себе еще рюмку ликера и поверх голов посетителей окинула взглядом зал. Сквозь верхние части высоких окон, внизу закрытых занавесками, было видно, как снаружи клубится туман, желто-розовый в свете фонарей у входа. Глаза молодой женщины остановились, ничего не видя, на мутных прямоугольниках стекол. Весь этот странный день, этот утонувший во мраке город вновь возвращались к ней, наполняя смешанным чувством усталости и тревоги, приятным и слегка головокружительным. В мозгу у нее родились отрывочные, как бы не ее мысли, едва успев возникнуть, они тут же исчезали.

Она даже не заметила, как вновь заиграл оркестр. Спустя некоторое время неровный ритм изысканной музыки, опошленной исполнениями в кафе и граммофонными пластинками, вернул ее к действительности. Это была та самая «вещица», которую пришел послушать мужчина. Глухие удары барабана, экзотика как бы извивающейся по спирали мелодии напоминали ей представления укротителей змей. Она взглянула прямо перед собой. Мужчина сидел, опираясь подбородком на трость, как и прежде, немного наклонив голову набок. Зрачки его глаз, смотревшие прямо в ее глаза, светились из-под полуприкрытых век темным блеском, пронизывали ее, глубоко проникая в душу и будоража ее. Сделав над собой усилие, она отвернулась, но минуту спустя вновь взглянула на него. Наконец оркестр кончил играть. В зале поднялся шум, послышался звон бокалов. Прикрыв глаза, она сидела, прислушиваясь к продолжавшей звучать в ушах мелодии, только что исполняемой оркестром.

— Можно предложить мадам коктейль?

Она вздрогнула и инстинктивно подалась назад. Голос прозвучал совсем близко, чуть ли не в ней самой. Мужчина наклонился над столиком, положив на него свои огромные руки, его глаза холодно, немигающе смотрели на нее.

— Коктейли в этом заведении столь же исключительны, как и музыка…

Молодая женщина позвала на помощь всю свою самоуверенность. Что он себе воображает, этот тип? Ха! Сейчас он убедится, что просчитался!.. Прежняя готовность к борьбе вновь вспыхнула в ней, и она решила вести себя вызывающе.

— Вот как? Гм! Ну что ж, если вы настаиваете… Разумеется, заказ я оплачу сама! — подчеркнула она.

— О! — равнодушно ответил мужчина. — Какие мелочи! Хорошо, пусть будет по-вашему…

Он подозвал официанта, заказал коктейли и закурил новую сигарету.

Вскоре на столике появились два бокала с прозрачной лиловатой жидкостью.

— За здоровье мадам!

— Ни за чье здоровье, — она отрицательно покачала головой.

Отпила глоток, а затем залпом осушила бокал. В первое мгновение сильно подслащенный алкогольный напиток с густым запахом корицы, лимона, незнакомых специй опалил ей язык и горло. Но минуту спустя по всему телу разлилось ощущение бодрости, легкости, какого-то ароматного блаженства.

Оркестр заиграл снова. В зале было дымно и душно. Они сидели в углу, отгороженные плотной толпой сидящих за столикам людей, и уже одно это создавало между ними какую-то невольную близость.

Мужчина незаметно сделал знак официанту. На столике появились два новых коктейля.

— За нынешний вечер! — сказал он, поднимая бокал.

Не успев ни предотвратить заказ, ни отказаться, она в последний раз попыталась собраться с силами:

— Нет, за завтрашнее утро!.. За здоровье человека, который приезжает завтра утром! — Она чокнулась с ним, залпом осушила бокал. И тут же почувствовала, что приближается нечто важное и непоправимое и что ее воля, до этого собранная в кулак, вся ее недавняя дерзкая самонадеянность быстро тают и улетучиваются без малейшего сопротивления.

Мужчина приблизил к ней лицо, в его выпуклых глазах мелькнул огонек:

— Что ж, прекрасно! За завтрашнее утро!

Она улыбнулась неопределенной улыбкой. В ушах стоял мелодичный звон, голова казалась легкой. Ее охватило ощущение счастья.

Маленькая складочка-шрам в углу рта, побелевшая на фоне разрумянившейся кожи, придавала лицу выражение покорной беспомощности.

Ей вдруг показалось, что она спит, и она принялась убеждать себя, что все происходящее — лишь сон, чудесный, фантастический и реальный именно потому, что это только сон, а не действительность. И туман на улице, и сияние огней, и музыка, и этот сидящий напротив мужчина. Она видела, что он неподвижно сидит напротив, но в то же время — удивительное дело — она чувствовала прикосновение его больших рук к своему телу, видела, как его глаза приближаются к ее лицу, сливаются и превращаются в огромную черную яму.

— Нет, скажите — ведь все это всего лишь сон, не правда ли? — спросила она с тихим смехом.

Он не ответил и продолжал сидеть, все так же опираясь подбородком на трость и глядя на нее холодным, немигающим взглядом.

А она все смеялась беззвучно, сотрясаясь от легкой внутренней дрожи. Сейчас ей казалось, что все происходящее прекрасно и давно ей знакомо. Она взяла предложенную ей сигарету и снова тихо рассмеялась.

— Не спуститься ли нам в бар? — медленно спросил мужчина.

— Зачем? — ее слова прозвучали лениво-капризно. — Я не хочу… Здесь так хорошо! Я никуда не пойду отсюда!..

— Давайте все же спустимся! Пойдемте!

Голос его звучал все так же ровно, но в нем было что-то такое, от чего она вздрогнула. Ее улыбка превратилась в гримасу, она сразу же встала. Он расплатился, велел принести их пальто вниз и повел ее в бар. Походка у нее была неверной, и когда они проходили между столиками, она старалась ступать как можно тверже. У широкой внутренней лестницы он взял ее под руку. С приятным удивлением она почувствовала как тело ее само прижалось к нему. На повороте лестницы в зеркале неожиданно возникли их отражения. Она остановилась, окинула взглядом незнакомого мужчину, который крепко держал ее под руку, и рассмеялась хихикающим смехом. Ткнув пальцем в зеркало, она высунула язык. Ну? Что будет дальше?

Она еще плотнее прижалась к нему, испытывая какое-то томное блаженство, как бы погружаясь в теплый, приятный, густой ил.

Он потянул ее за руку, и они вошли в подземный бар. Посетителей не было — час был слишком ранний. С потолка лился приглушенный голубоватый свет. За высокой стойкой хлопотал бармен в белом пиджаке.

Она села на высокую табуретку и оперлась локтями о стойку. Он стоял рядом. Ее голова доходила ему до груди. Они выпили еще. В баре было тихо, совсем как в подводной пещере. Сверху долетали далекие, неясные звуки. Время остановилось. Вещи, казалось, не имели веса и плавали в зеленовато-лазурном, цвета морской воды, свете.

Из верхнего зала начали спускаться посетители. Улыбаясь будто во сне, она осматривала входящих, и все они казались ей давними хорошими знакомыми. Он краем глаза следил за каждым ее движением. Она вдруг встрепенулась, ткнула его пальцем в грудь и снова рассмеялась как в бреду.

— Никогда бы не поверила, что со мной может случиться такое!..

Она качнулась в его сторону. Он обхватил ее за плечи, осторожно помог встать с табуретки и усадил на стул у стены. Расплатившись, помог ей одеться, затем медленно и старательно окутал шею шарфом, надел пальто. Они поднялись по лестнице, которая выходила прямо на улицу. Он обнял ее за талию, чтобы не дать ей упасть, а она все смеялась тихим, похожим на стон, смехом.

Они на минуту остановились под синим круглым фонарем у входа, затем пошли дальше по мокрому тротуару и вскоре растаяли в черно-желтой мути.

Ее разбудили громкие голоса. Она открыла глаза и некоторое время лежала, ничего не понимая. Чувствовала только, что все ее тело ноет как от побоев, веки при каждом движении причиняют глазам режущую боль, а во рту скопилась липкая, отдающая ядовитым металлических вкусом слюна. Перебранка за стеной продолжалась. Грубый, хриплый женский голос извергал ругательства, а мужчина отвечал на них робким шепотом. Минуту спустя голоса стихли, скрипнула пружина кровати, хлопнула дверь и наступила тишина.

Она совершенно проснулась и с усилием осмотрелась вокруг. В комнате царил полумрак. В дальнем ее конце, откуда-то сверху, проникал слабый, рассеянный свет. Она пошевелилась, рука нащупала дощатую перегородку, из-за которой только что доносились голоса. Там, очевидно, была другая комната. Постепенно глаза привыкли к полумраку, и она увидела, что лежит, обнаженная, в широкой кровати темного дерева, с которого слезла полировка; вокруг разбросаны смятые простыни. Внезапно как бы яркая молния озарила ее сознание. Ее всю — с ног до головы — охватил леденящий ужас, она оцепенела. Попыталась было встать, но голова, тяжелая и чужая, упала назад, потянув за собой все тело. Она сделала новое усилие, оперлась на локти и несколько минут оставалась в таком положении, осматривая комнату блуждающим взглядом. Это был номер дешевой гостиницы — тесный, грязный, душный, выходивший окнами во внутренний двор. Стены оклеены вылинявшими бумажными обоями в цветочках. Под потолком держится пелена табачного дыма. На столе пустая бутылка из-под коньяка и металлический стаканчик. На одном из стульев небрежно брошена ее одежда. Было тихо, только где-то внизу приглушенно стрекотала швейная машинка.

Наконец ей удалось встать. Опираясь рукой о стену, она подошла к окну и раздвинула запыленную штору. В комнату ворвался отраженный свет ясного дня. От тумана не осталось и следа, над крышами сияло ослепительное солнце, был виден кусок синего неба. Внизу, словно на дне глубокого колодца, лежал невидимый двор. Шум города почти не долетал сюда. Ее взгляд остановился на собственной руке, при виде своего тела она содрогнулась от невыразимо глубокого отвращения. Все так же придерживаясь за стену, как слепая, она вернулась обратно и упала на постель. Прошло некоторое время. Вдруг где-то неподалеку в коридоре звонко пробили стенные часы. Раз, два, восемь раз… Бой часов подействовал на молодую женщину как удар электрического тока. Поезд прибыл на станцию час назад… Ее лицо, перекошенное неподвижной гримасой, выделялось в полумраке как белая маска.

Далекий уличный шум постепенно усиливался, становясь все более бодрым и ясным. Внутри дома хлопали двери, слышались шаги, голоса. Где-то звякала посуда. Начинался день со всеми его звуками. С трудом передвигая ноги, она подошла к окну, распахнула его, облокотилась о подоконник. Чистая, холодная струя ворвалась в комнату, вытеснила спертый воздух. С нижнего этажа долетала знакомая песенка, слова которой слышались то яснее, то неразборчивее. Вероятно, какая-нибудь молодая женщина, убирая квартиру, напевала за работой, и ее спокойный голос струился, как набегающие на берег волны:

Мелодия и слова песенки механически регистрировались ее сознанием. Вот!.. Нет, это второй куплет. А о чем же поется в первом? Ах, да!..

Ее губы беззвучно повторяли:

Она опять взглянула вниз, на дно этого пятиэтажного колодца. Затем решительно отвела рукой штору, чтобы не мешала, переступила через низкую железную решетку на подоконнике и шагнула в пустоту. Послышался мягкий глухой удар. Песня все так же радостно оглашала это чистое утро. Голос вновь и вновь напевал ту же мелодию тихонько, в ней чудилась страстная, томительная нега.

1939 г.

Перевод Ю. Царвуланова.