Нелегко, наверно, быть демоном и призраком: следи непрестанно, чтоб маска не сползла, иначе узнают в тебе демона и прогонят; и за голосом следи, и за выражением лица, и за повадками, — а то выдашь себя и пропал…

Ширли Джексон, «Мы живём в замке»

Алекс всегда просыпался рано. Старая армейская привычка давала о себе знать. И здесь, на острове, она его только радовала: проснуться на рассвете, выйти на балкон и, сидя в удобном плетеном кресле с бокалом свежего апельсинового сока в руке, насладиться восходом солнца над морем, вдыхая всей грудью ароматы прибрежных пиний, морской соли и йода — так пахнут водоросли, что выносит на берег прибой, — что может быть прекраснее?

Утро для Смолева было любимым временем суток. Он, как истый «жаворонок», легко и практически мгновенно переходил от состояния самого глубокого сна к полной физической бодрости и ясности рассудка, минуя туманящую мозг и сковывающую тело сонную истому. Этим он часто вызывал зависть Виктора Манна — давнего друга и товарища по армейской службе.

Глава Центрального Бюро Интерпола Греции и сам поднимался ни свет ни заря. Но для него это был — по примеру одного всем хорошо известного барона-фантазера — ежедневный, «запланированный на утро подвиг». Получив повышение по службе, Манн на свою беду стал «совой», причем, самой что ни на есть настоящей: в последние месяцы большая часть его оперативной работы проходила по ночам.

Криминогенная обстановка на материковой части Греции ухудшилась в разы с прибытием в Европу сотен тысяч мигрантов из стран Северной Африки и Ближнего Востока. Они использовали Грецию как перевалочную базу на пути из Турции в наиболее «сытые» страны Евросоюза: Германию, Францию, Швецию и Голландию. Наркотики, оружие, — в общем, криминал всякого рода хлынул потоком за ними вслед.

Теперь, проведя несколько оперативных рабочих совещаний, вернувшись домой глубоко заполночь и успев поспать от силы пару-тройку часов перед рассветом, генерал неимоверным усилием железной воли буквально выдирал себя по утрам из объятий Морфея. Глухо и недовольно ворча, он вставал еще затемно, собирался и выходил из дома, стараясь не потревожить Терезу и близнецов. Садился в уже ожидавшую его у подъезда служебную машину с водителем и отправлялся в штаб-квартиру Бюро в Афинах. По дороге он успевал подремать еще двадцать минут. Приезжал в офис совершенно разбитым, проклиная разом по пути к своему кабинету и международную преступность, и безголовых европейских политиков.

Окончательно Манн просыпался только за столом в своем кабинете, выпив три огромные чашки черного кофе подряд. До того момента сотрудники, наученные горьким опытом, главу Бюро старались не беспокоить: попавшим под горячую руку мог устроить форменный разнос. Лишь к полудню генерал оттаивал и снова становился самим собой: умным, веселым, ироничным и талантливым энтузиастом сыска.

Именно поэтому, изредка бывая на выходных в гостях у Смолева, Виктор первые сутки попросту отсыпался: хоть из пушки под ухом пали, — не добудиться. Алекс с сочувствием и пониманием давал другу прийти в себя: служба есть служба. Для самого Смолева все это осталось в далеком прошлом. Больше никакой службы. При желании он мог бы спать хоть до обеда. Но… Мягкий шелест волн морского прибоя, легко проникающий в распахнутые окна в предрассветной тишине и бодрые арии неизвестных Алексу птиц, поселившихся всем семейством в ветвях соседнего платана, исключали малейшую возможность спать дольше. Дела и заботы нового дня ожидали хозяина виллы «Афродита».

Вот и сегодня, не тратя лишних минут в постели, Алекс быстро встал, надел легкий халат и, с наслаждением ступая босиком по прохладным плиткам пола, вышел в просторную гостиную хозяйской половины. Осторожно, по-прежнему старясь не шуметь, чтобы не разбудить Стефанию — молодая испанка легко могла дать сто очков вперед по сладкому утреннему сну генералу Интерпола — и убедившись, что она спит, Смолев плотно притворил дверь в ее спальню.

Прошел через всю гостиную, открыл холодильник, достал бутыль с ярко-оранжевым соком, выжатым из местных апельсинов накануне, налил себе в бокал, бросил туда же пару кубиков льда и вышел на балкон. Солнце еще не встало, но рассвет уже прогнал последние ночные тени. Разлившийся над островом утренний воздух был свеж и прозрачен, словно промыт прохладной ключевой водой. До восхода солнца оставалось не более двадцати минут. Смолев уселся в кресло и задумался.

Отдельную спальню он предложил ей сам в ее позапрошлый приезд. Несколько недель назад. На следующее же утро после того, как они впервые стали близки. Выбрал, называется, «подходящий» момент, болван…

Алекс вспомнил, как Стефания, лежавшая на его плече, подняла голову, быстро взглянула ему в лицо своими смеющимися зелеными глазами, понимающе улыбнулась и не произнесла ни слова. Он тогда попытался как-то это объяснить, сгладить неловкость ситуации. Мол, так будет только всем удобнее. Проект строительства госпиталя, что финансирует Фонд семьи Мойя, в самом разгаре, и ей еще столько времени придется провести на острове. Так что отдельная спальня ей не помешает. Личное пространство — это же очень важно! Сам он очень рано встает и не хочет ее будить. Опять же заботы хозяина виллы будут мешать ее отдыху. К нему то и дело обращается персонал, да и гости, порой, бывают крайне беспокойными…

Растерянно и старательно выговаривал «правильные» слова, пытаясь спрятать за ними свой вдруг невесть откуда взявшийся страх. Страх и неуверенность. Заговорить их. Слава Богу, быстро понял, какой фальшью это звучит, и замолчал.

Причина была совсем в другом. Уже много лет Смолев был один и привык к окружавшей его пустоте, сформировавшей его личное пространство. Привык и хорошо в ней ориентировался. Даже подружился с ней. Теперь все круто изменилось, пустота внезапно заполнилась, и он пока не понимал, что с этим делать.

Одиночество, терзавшее его столько лет, растворилось, как его и не было. Но к счастью, которое внезапно пришло ему на смену, обрушившись на Смолева, как водопад, Алекс оказался не готов и слегка растерялся.

Ощущение было непривычным, очень острым и оттого немного пугающим. Словно с лица прооперированного пациента сняли наконец глазную повязку, и он, прозревший впервые за долгие годы, увидел, что мир гораздо красочнее и многограннее, — а значит и сложнее, чем ему казалось до операции. Пациент безмерно счастлив, что прозрел, и в то же самое время понимает, что теперь ему придется привыкать жить по-новому. Так и Алексу необходимо было время, чтобы во всем разобраться и снова выстроить свое личное пространство, но уже иначе, с учетом новых вводных… Все это так, но как ей это объяснить? Алекс долго думал, что сказать еще, чтобы она поняла его правильно.

Стефания тогда ему ничего не ответила. Только он собрался что-то добавить, как испанка, не глядя, положила теплую ладошку ему на губы, заставив замолчать, прижалась к нему крепче и снова заснула. Так они и лежали: она сладко спала, обнимая его и чему-то улыбаясь во сне, а Алекс, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить ее, смотрел в потолок и сокрушенно думал о том, что, похоже, ведет себя, как полный идиот.

Стефания уехала на следующее утро: в тот раз срочные дела Фонда снова позвали ее в Мадрид. Алекс отвез ее в аэропорт. Всю дорогу они молчали, он — смущенно, она — по-прежнему чему-то улыбаясь одними уголками губ. Только уже взбежав по трапу, испанка оглянулась и, помахав рукой, крикнула ему: «Я скоро вернусь, мою спальню не занимать!»

Когда, грузно разбежавшись по короткой взлетке, двухмоторный самолет компании «Олимпик Эйр» оторвался от полосы и круто взмыл в небесную синеву, словно тоже махнув на прощание Смолеву крылом, он еще долго стоял на нагретой бетонке аэропорта, сквозь трещины которой упорно пробивались к солнцу жизнелюбивые травы. Похоже, жизнь его и в самом деле тоже заложила крутой вираж. Пора начать к этому привыкать. Алекс решил прогуляться вдоль моря, чтобы все хорошенько обдумать, но так ни к чему и не пришел.

В тот день Смолев вернулся на виллу спустя несколько часов, слегка растерянно и мечтательно улыбаясь и отвечая невпопад на вопросы Софии о причинах, по которым он пропустил завтрак. Он даже не заметил, как Катерина понимающе кивнула, смеясь, покрутила пальцем у виска и заговорщицки подмигнула немного растерянной управляющей, никогда раньше не видевшей босса в таком «разобранном» состоянии.

Когда Смолев пытался размышлять о том, в каких отношениях они находятся с испанкой, он запутывался окончательно. Вся его способность мыслить логически, раскладывая все по полочкам, словно вдруг куда-то исчезала. Иногда, в минуту слабости, он начинал мысленно уверять себя, что, вернее всего, они всего лишь персонажи скоротечного романа. Смешно было представить, что такая девушка захочет связать свою жизнь с мужчиной, навсегда осевшим в глуши да еще сделавшим это добровольно. А разница в возрасте? Тринадцать лет — не шутка! Он даже пытался пару раз заговорить об этом, но она встречала его слова звонким смехом. Он, как мальчишка, смущенно сбивался и замолкал.

Увлеклась, бывает… Испанский темперамент, французские корни, молодость, — романтика в голове, думал он. Выветрится! Вероятнее всего, у нее это — островное приключение, ничего серьезного. Так ему было спокойнее. Но тут же, не проходило и минуты, как он понимал, что все это чушь и бред. В глубине ее глаз, за смешинками, иногда вдруг проглядывало нечто, не оставляющее от версии легкомысленного флирта камня на камне. Что до самого Алекса, который на простое «приключение» был попросту не способен по складу своего характера, было очевидно, что жизнь на острове для него разделилась на две неравнозначные части: до приезда Стефании — и после.

Что же до персонала виллы — те их давно поженили заочно и радовались за хозяина от всей души в ожидании свадьбы. То-то отец Спиридон — местный православный священник из Кафедрального собора Хоры — при встрече с ним стал улыбаться еще шире и настойчиво приглашать посетить церковь: «Ведь вы, сын мой, не знаете еще всех наших традиций. У нас есть прекрасные традиции: свадебные, например! Самое время, приходите, побеседуем!» Ох, не обошлось здесь без Катерины, эта болтушка разносит островные новости куда быстрее многоопытных барменов в местных тавернах.

Кстати, о священнике, подумал Алекс, пытаясь переключиться со своих личных переживаний и сосредоточиться на деле: до встречи со старшим инспектором оставалась пара часов. Священник ведь тоже был вчера на празднике барбекю.

При близком общении отец Спиридон производил впечатление человека приятного, воспитанного и высокообразованного. Будучи очень известной и уважаемой фигурой в местной среде, — островитяне уже тридцать с лишним лет крестили у него детей, отпевали усопших; он же совершал таинство венчания, благословляя очередной брачный союз во имя Пресвятой Троицы, — священник вел себя скромно и приветливо. Его живые черные глаза смотрели из-под очков в старомодной оправе на собеседника спокойно и дружелюбно, а интонации звучного баритона никогда не покидали границ доброжелательного диапазона. Вчера, правда, он с кем-то поспорил, вдруг вспомнил Алекс. В конце спора, помнится, даже кто-то говорил на повышенных тонах. С кем и о чем? Птица, выводившая резкую трель на соседнем дереве вдруг тоже оборвала ее на вопросительной ноте.

Алекс почесал затылок. Это помогло. Умберто Гольдони!

С тем самым Умберто Гольдони, писателем с известной фамилией, заявившимся даже и на праздник в своей постоянной вязаной серой кофте на пуговицах. «Милейший дядечка, в очках, с бородкой, упитанный такой, очень скромный», со слов Катерины. Точный портрет. Он пришел с ноутбуком и какое-то время, сидя в углу, стучал по клавиатуре, пока хозяин виллы не пригласил гостей к столу.

Смолев удовлетворенно сделал глоток из бокала с соком. Лед уже почти растворился, и напиток приятно освежал.

Так, Умберто Гольдони. Что нам о нем известно? Что он делал весь вечер? Насколько мог сейчас вспомнить Алекс, — ничего необычного: отложив ноутбук в сторону, с удовольствием ел, пил, принимал участие в конкурсах, общался с другими постояльцами. Вел себя более чем пристойно, даже, можно сказать, скромно. По отношению к дамам — крайне обходителен. Был очень любезен при знакомстве с гостями из России, которые остановились в одиннадцатом номере.

Внешне похожий на отца Спиридона, — тоже бородатый и в очках, но более упитанный и с ярко выраженным итальянским акцентом, — он, тем не менее, говорил по-английски бегло, не задумываясь о выборе слов. Так бывает, когда у человека не только большой опыт общения, но и значительный словарный запас. Священник, напротив, говорил медленно, словно взвешивая каждое слово. Было видно, что английский, на котором шел разговор, он знает прилично, но крайне редко практикует в обычной жизни.

О чем же они спорили? Что-то про взаимоотношения Венеции и Константинополя. Но о чем именно, Смолев не мог сейчас вспомнить. И чем кончился спор? И кто из них вспылил? В конце концов, это можно выяснить и позже, если потребуется.

Их представила друг другу София и отошла на кухню по просьбе Смолева уточнить, сколько ящиков вина подняли на террасу. Этот момент Алекс запомнил хорошо. Получается, что разговор они начали вдвоем, а потом к ним присоединился и господин Морозини. Кстати сказать, Бэрроу был совершенно прав: профессор оказался милейшим человеком небольшого роста, в светлом костюме-тройке и безупречной белизны сорочке. Модный и дорогой итальянский галстук довершал ансамбль его туалета и смотрелся на профессоре в высшей степени элегантно.

Директор венецианского музея не только производил приятное впечатление аккуратно подстриженной курчавой шевелюрой, живыми карими глазами, блестящим английским, но и действительно — как и говорил Джеймс Бэрроу — энциклопедическими знаниями. Насколько помнил Смолев, захвативший лишь часть беседы, профессор с легкостью сыпал фактами, именами исторических личностей, датами и различными научными гипотезами, тут же приводя ссылки на первоисточники. Тоже вел себя крайне воспитанно и даже галантно по отношению к присутствовавшим дамам. Ухаживал за Галиной Александровной и ее дочерью, чем совершенно очаровал бабушку Ариадны.

Позднее, заметив, что Джеймс не проявляет должного внимания к супруге, по обыкновению увлекшись разговором с друзьями, взял шефство и над Лили: с удовольствием развлекал ее светской беседой, не забывая предлагать напитки и принося ей блюдечки с мороженым. Да, все именно так и было. Тоже еще один «милейший дядечка» по классификации Катерины.

Когда Лили покинула террасу: нужно было укладывать спать Кристину, а дамы из России начали обсуждать планы на завтра с молодым Спанидисом, профессор и подошел к Гольдони, беседовавшему с отцом Спиридоном. Этот момент Смолев помнил отчетливо: он как раз находился рядом и прощался с Лили, желая ей доброй ночи и обещая приглядеть за Джеймсом и его друзьями.

Кстати, друзья Джеймса Бэрроу. Как их… Смолев на секунду напрягся, вспоминая. Здесь затылок чесать не пришлось: их карточки он перечитывал накануне и запомнил имена. Алджернон Петтигрю и Говард Стэнсберри. Историки-археологи, Лондонский университет, друзья по Кембриджу. К середине вечера, налегая на вино, друзья были уже «хороши», вели себя шумно, хохотали, хлопали друг друга по спине, активно болели за Джеймса, когда он участвовал в гастрономических конкурсах, подбадривая его громкими криками и залихватским свистом.

Ничего необычного, — впрочем, типичное поведение подвыпившего молодого британца за границей. Шумный, громкий, развязный, часто затевающий драку. Взять английских болельщиков — типичный пример. Впрочем, друзья не виделись много лет, их радость от встречи можно было понять, да и университетское образование все же давало о себе знать: никакой агрессии к присутствующим они не проявляли. Молодые ученые на отдыхе. В конце концов, вечеринка есть вечеринка. Хотя от их бурного веселья гостям приходилось не раз пригибать головы и смущенно переглядываться между собой.

Кто-то из гостей даже сделал англичанам резкое замечание, вдруг вспомнил Алекс. Да, да, кто-то пытался их утихомирить, и в воздухе тогда повисло напряжение. В тот момент к ним быстро подошла София и, нежно улыбаясь, что-то негромко произнесла, от чего археологи покаянно и немного комично раскланялись с ней и больше, надо признать, такого шума не издавали. То и дело ходили курить сигары в специально оборудованное для курения место на нижней террасе. Вечер закончили в сильном подпитии, сидя за столом. Более трезвому Джеймсу пришлось их выводить под руки по очереди до номера. Но ушли они последними. С этими все более или менее понятно.

Но кто же сделал им замечание? Кто? Ах, да! Тот самый желчный режиссер, Яннис Карипидис.

Высокий и худой грек. К началу вечера опоздал, потом, появившись, отозвал в сторону Гольдони и что-то долго и возмущенно ему рассказывал, энергично жестикулируя. Смолев в это время общался со своим добрым знакомым из Санкт-Петербурга — профессором Крыловым и краем глаза наблюдал за писателем и режиссером. Писатель казался совершенно невозмутимым, лишь изредка растерянно улыбался, словно ему было неловко за коллегу, а Карипидис булькал, как кипящий чайник. Помнится, что Гольдони, выслушав своего разгневанного собеседника, снял с подноса проходящего мимо официанта полный бокал с вином, молча вручил его режиссеру, ободряюще похлопал его по спине, снова улыбнулся, на этот раз сочувственно, и отошел в другой угол террасы.

Какое-то время Смолев еще помнил желчного грека, одиноко стоявшего с насупленным видом в углу с бокалом вина, а потом он исчез. Исчез и уже не появлялся. В какой именно момент? Алекс не мог сказать наверняка. Интересно, до прихода Антонидиса или после? В этом вопросе надо разобраться…

Кстати, появление режиссера-постановщика словно сковало часть труппы — тех, что приняли участие в празднике. Они как-то попритихли, хотя до этого очень активно беседовали с художником из десятого номера.

Пантелис Зографос, автор выставки акварельных работ в замке Базеос, мысленно поставил галочку Алекс. Крепкий мужчина лет пятидесяти, с волевым лицом, окладистой седой бородой, длинными седыми волосами, собранными на затылке в хвост, импозантном клетчатом пиджаке, черных брюках, белоснежной сорочке и ярком оранжевом шейном платке поразил воображение творческой молодежи.

Актеры образовали вокруг него круг и наперебой расспрашивали о его творчестве, о жизни в Америке и планах на будущее. Он с удовольствием им отвечал, то и дело отпуская шутки, встречаемые дружным веселым смехом.

Так. Сколько их было всего — актеров и работников съемочной группы? Двух девушек Смолев помнил: блондинка и брюнетка. Он еще обратил внимание, что обе были одинаково одеты, что необычно для молодых девушек на вечеринке: белые сорочки и протертые на коленях джинсовые комбинезоны. Странный выбор одежды для вечера, но поскольку дресс-код не был заранее заявлен, каждый был волен в выборе одежды. Значит, две молодые девушки и пятеро или шестеро молодых людей. Так пятеро или шестеро? Алекс закрыл глаза и напряг зрительную память, вспоминая, как именно труппа расположилась вокруг художника. Шестеро. Да, точно. Шестеро. А должно быть? Всего девять человек — по документам — заехало в три номера, четвертый, пятый и шестой. Значит, молодых людей должно быть семеро, а не шестеро. Значит, одного не хватает. Где седьмой, и кто он?

Алекс вздохнул и одним глотком выпил остаток сока. Вопросы, вопросы. Пока их больше, чем ответов.

Солнечный диск уже показался над горизонтом, выстелив слепящую глаза дорожку из солнечных бликов на абсолютно спокойной морской глади.

Пора собираться: Антонидис ждет его к восьми часам в участке. Вероятно, он опять всю ночь не спал, примчался в участок ни свет ни заря и мается там сейчас в одиночестве. Хорошо, еще десять минут — сверился с часами Алекс. И начну собираться. Я уже почти заканчиваю. Выпить кофе смогу и в участке: у Антонидиса там отменная кофемашина, и сорта кофе он подбирает достойные.

Итак, труппа актеров театра и работники съемочной группы. Их список и анкеты лежат у него на столе. Они тоже часто отлучались и возвращались на террасу — это он помнит прекрасно. По очереди выходили курить все, кроме двух человек.

Странно, что не выходил сам художник: ведь у него в руке — Алекс помнил это отчетливо — была дорогая трубка. Он курит или носит ее по привычке? Пантелис Зографос ни разу не покинул террасу за весь вечер: яркое пятно его шейного платка все время маячило в дальнем левом углу.

С гостями более или менее понятно. Лили и Джеймс Бэрроу не в счет: семья археологов давно стала для Алекса родными людьми. За них он тоже мог поручиться как за себя. Стефания исключалась. Василий Аркадьевич Крылов? Прекрасный человек, ученый-историк, старая школа. Питерский интеллигент в третьем поколении. Большую часть вечера был на глазах у Смолева, общаясь с ним лично и с Галиной Александровной, с которой у них нашлось много общих тем. Ушел еще до прихода старшего инспектора, сославшись на усталость первого дня. Кстати, не забыть напомнить Рыжей, чтобы сделали официальный запрос в авиакомпанию по поводу потерянного багажа.

Итак, что мы имеем? Только общее впечатление, вынужден был признать Смолев. Используем его за отправную точку. Придется беседовать с каждым, кто был на празднике, от этого никуда не деться. Постараемся сделать аккуратно, не портя людям впечатление от отпуска.

Кто остается? Персонал виллы и приглашенные музыканты. В персонале виллы Смолев был уверен. Музыканты? На кой черт им тубус старшего инспектора? Нет, здесь что-то не так. Даже если кто-то из них и заглянул в него из любопытства — а старший инспектор говорит, что тубус легко открывался — то вряд ли бы их заинтересовала строительная документация, отчеты об археологических раскопках, чертежи, схемы и рисунки, как вкратце обрисовал пропажу Антонидис. Да еще на английском языке. Музыканты — местные, и на английском почти не говорят, тем более — не читают специальную документацию.

Тот, кто похитил тубус, четко знал, что именно в нем находится и где Антонидис взял эти документы. Не исключено, что за старшим инспектором следили от самого замка Базеос и до виллы «Афродита». Почему не отняли тубус по дороге? Не хотели поднимать шум? Нападение на полицейского при исполнении и грабеж — совсем другая статья, нежели кража. Остров немедленно наводнили бы полицейские с соседних островов, был бы объявлен поиск, введен жесткий досмотр на транспорте. Шумиха, повышенное внимание ко всему происходящему на острове. Кому-то это попросту не нужно. А вот нейтрализовать Антонидиса, то есть, вывести его на какое-то время из игры, — ведь понятно, что начальство не погладит его по голове за разгильдяйство: могут и от дела отстранить, влепив неполное служебное соответствие, — это кому-то на руку. Так на что же наткнулся, сам того не сознавая, старший инспектор? Похоже, он что-то обнаружил. Но что? Вот это мы сейчас и выясним. Итак, теперь в душ — и в полицейский участок!

Алекс встал и прошел в гостиную. Стефания по-прежнему сладко спала, из ее спальни не доносилось ни звука. Круглые часы на стене показывали четверть восьмого.

Еще через четверть часа Смолев уже бодро шагал по улочкам старого города, спускаясь вниз, к порту, где на одной из улиц и находился полицейский участок. Перескакивая через несколько ступеней за раз и вдыхая утренний воздух полной грудью, Алекс не смог удержаться от довольной улыбки.

Положительно, утро на острове он любит больше всего!