Мне повторять два раза не нужно, поэтому через час я уже сидел в каморке цветочного бутика с холодной рыбной котлетой за щекой и смотрел на ютубе видео про теорию большого взрыва и космологическую сингулярность.

— Небо такое серое сегодня… — Рита со скучающим видом сидела возле окна, облокотившись на подоконник. — И смена такая скучная… Интересно, сегодня не цветочный день или в ТЦ в принципе никого нет?

— В принципе.

— Город вымер сегодня совсем, что ли? У меня пять покупателей, но это-то ладно. Вот раз уж в ТЦ в принципе никто не ходит, то точно все передохли разом.

— Ты сама любезность, — усмехнулся я.

— Ну а что, тебе выражаться можно, а мне нет?

— Стремиться надо к лучшему, Рита. А не брюзжащему Максиму уподобляться.

— Ну всё, всё, не занудничай, — флорист ковыряла ногтём кусок скотча, прилепленный кем-то на подоконнике. Стрелка настенных часов времён совка, которые тикали слишком громко, перевалила ещё на час вперёд.

16:00.

— Слушай.

— Внимаю, — она повернулась и обратила ко мне серьёзный взгляд выразительных карих глаз.

— Почему ты не уволишься отсюда? Ты здесь чалишься уже года 4. Платят тебе копейки, условий никаких. Даже микроволновку поставить не могут, — взглядом я указал на контейнер с котлетами. — Не говоря уже о чайнике. Проходимости в этом ТЦ на отшибе города уже давно нет. Ты просто сидишь и пялишься в окно часами.

— Ну почему же пялюсь в окно? Иногда вот книжку читаю, — кивок в сторону «Трёх товарищей» Ремарка, лежащей на углу подоконника.

Одарённая моим явно скептическим взглядом, Рита взяла довольно продолжительную паузу перед ответом. Отвернувшись, уставилась в потолок. Блёклый свет маленькой лампы на столе очерчивал острые линии её скул и аккуратненького подбородка. Молчание и неподвижность тянулись так долго, что мне начало казаться, будто время застыло. Когда она заговорила, я кинул взгляд на часы.

16:07.

— А почему ты вообще об этом спрашиваешь?

Я пожал плечами.

— Любопытство?

— Любопытство, значит.

— Ну типа.

Ещё пара минут тишины. Рита с интервалами приблизительно в 20–25 секунд скользила взглядом с покрытого пылью потолка на дырку в полу.

16:09.

— Я устроилась сюда, когда мне только-только исполнилось восемнадцать. Меня с образованием 9 классов и кучей долгов мало кто был готов взять на работу. Владелица этого бутика, моя тёзка, приняла меня без лишних вопросов и всё это время была добра. Без проблем давала отгулы, когда я просила…

— Ты их не просила.

— Да? Вроде же, было пару раз…

— Один, Рита. В тот день, когда ты хоронила своего деда. Ты даже с температурой в 39 выходила работать. Я тебе тогда ещё жаропонижающее и воду таскал.

— И правда, помню такое, — на секунду на лице девушки мелькнула едва уловимая полуулыбка, а тон голоса стал чуть мягче. — Давно это было… Ну да не важно. Не об этом речь. Зарплату мне не задерживают, платят стабильно. Никаких штрафов. Да и мне недавно повысили ставку немного…

— На сколько?

Она недвусмысленно замолчала и глубоко вздохнула.

— Давай не будем о грустных трёхзначных числах, а? Лучше скажи, а какая у тебя фамилия? Мы знакомы несколько лет уже, а я не знаю до сих пор.

— Уже чуть больше трёх.

Сам от себя не ожидал того, что помню так отчётливо эту дату. 1 сентября, смена в ТЦ. Завал, поток поставок. Долгожданный перекур. Тихое «извини, друг, сигареты лишней не найдётся?» и отблеск огонька зажигалки, весело пляшущий в грустных карих глазах.

«Кстати, меня зовут Рита, но можешь звать меня покурить».

И я звал. Два года каждую свою смену слушал зипповские щелчки и наблюдал, как карие глаза в свете огня зажигалки становятся похожими на янтарь. Любовался.

Я никогда не понимал, что такая прекрасная девушка как Рита делает в таком убогом месте. Фарфорово-кукольные, словно точёные, черты лица, выразительный взгляд. Всегда ухоженная, окутанная мягким запахом лаванды, порой перебиваемым дешёвыми сигаретами. Вокруг неё вечно было много внимания мужчин, но никто из них не задерживался возле неё надолго.

Даже сам немного удивился, что всё это так отчётливо запечатлено в моих воспоминаниях.

— Ну вот, тем более, — спокойный голос заставил меня резко вынырнуть из омута воспоминаний. — Почему-то стало жутко интересно. Мне по твоему лицу кажется, что у тебя есть немецкие корни. Наверное, ты какой-нибудь там Миллер… Хм. Максим Миллер. А что, звучит очень даже.

— Всё проще и прозаичней. Максим Белый.

Звонкий смех девушки заглушил навязчиво-громкое тиканье часов, переваливших за 16:15.

— Белый? Хе-хе-хе, а почему не Чёрный?

— Кажется, я знаю, по какой причине в школьные годы тебя всё-таки не брали в сборную КВН.

— Ой, да ну тебя, — её любимые притворно-обиженные нотки в голосе. — На самом деле, звучишь как какой-нибудь писатель. Нет, погоди… не писатель, аж даже литературный критик.

— Тебе действительно кажется, что это хорошая тема для диалога?

— Нет, ну если хочешь, можем, конечно, обсудить, что у тебя за бизнес такой удивительный, из-за которого ты печатать сообщения разучился, и почему твоя кошка, которой нет, рожает два года беспрерывно. Кстати, а куда ты дел всех этих котят?

— Понял, молчу.

Рита довольно прищурилась и улыбнулась.

— Победила.

— Ну да, твои навыки манипулирования, как всегда, на высоте. В отличие от меткости…

— Цыть, — интонация голоса вмиг меняется. Девушка резко поворачивается ко мне и прожигает взглядом расширенных зрачков. — Слушай, а я знаю, куда хочу прогуляться сегодня вечером.

— Куда?

Долгая пауза, нагнавшая предчувствие чего-то ебаного.

Крайне ебаного.

На часах 16:20.

— В «Щель».

* * *

«Щелью» мы называли место, в которое я бы не хотел больше попасть никогда. Потому что туда в принципе ни один адекватный человек не сунется.

Когда мне было лет эдак 10, мы с ребятами со двора тайком от родителей покинули его пределы и, вооружившись фонариками, пошли в подвал старого заброшенного здания. Обычное для мелких пацанов дело — шариться по всяким захолустным местам и после этого, преисполнившись адреналина, хвастаться друзьям, какие мы крутые. В подвале наша группа нашла узкую дыру в стене, ну и, конечно же, кто не залез в неё — тот ссыкло, поэтому полезли все.

Нас зашло четверо. Вышло трое.

Оказавшись по ту сторону щели, мы сразу почувствовали, что творится какая-то чертовщина. Выглядела местность в соответствии с подвалом, из которого мы пришли: испещрённый трещинами бетон, дырки в полу и стенах в рандомных местах. Но одна деталь привлекла моё внимание почти сразу, так как не вязалась со всей этой руинной картинкой — неизвестно куда тянувшийся аккуратный, будто новый, белый кабель-канал, под которым, когда Марк, один из наших, его расковырял, было четыре провода.

Сразу за дырой в стене была развилка: узкая лестница с окошком-бойницей примерно 10 на 30 под потолком налево и коридор с густо-дёгтевой темнотой направо. Первый вариант выглядел менее зловеще, поэтому мы двинулись наверх.

Лестница была подобна подъездной, имела два пролёта с платформой между ними и поднималась высотой примерно на половину этажа стандартного дома. И если до платформы ещё доходил слабый свет, то следом начиналась зона без единого намёка на освещение. Но нашу группу это, конечно, не остановило. Ведь пацаны темноты не боятся. Иначе ты не крутой.

Следующие события я помню, как в тумане. Снова свернув налево, мы заходили вглубь по тёмным коридорам, всегда придерживаясь одной стороны. Марк, то ли самый смелый, то ли самый дурной, вооружившись найденной по пути арматурой, почему-то решил исследовать местность поглубже и вошёл в одну из категорически не внушавших доверия полуразрушенных дверей, отделившись от группы, чего мы договаривались не делать ни при каких обстоятельствах.

— Э, слышь! Вернись к нам, Марк, ты совсем дебил что-ли?

— Порядок, пацаны. Это просто пустая комната. Тут ничего нет… Совсем ничего? Даже стен и потолка не вижу. Интересно, насколько ж она большая? Погнали со мной, посмотрим.

— Сюда дуй, смотритель хренов.

— Ладно, ладно, иду.

Лёгкое поскрипывание дверных петель. Фонарик Марка вмиг гаснет. Тихое, словно полушёпотом «чёрт» из комнаты знакомым голосом. Хлопок двери.

Когда мы открыли дверь, там никого не было — только кромешная тьма и давящая тишина. Мы где-то с пол часа светили в комнату фонарями и повторяли его имя, но никто так и не показался и, конечно же, не откликнулся. Затем двое вошли, встали спина к спине и стали светить по сторонам, пока я держал дверь. Тщетно.

Уходя, я обернулся и снова кинул взгляд в пустоту помещения за дверью. И… то ли это моя детская фантазия разбушевалась, то ли подмена воспоминаний из-за бурного воображения, но, помнится, мне почудилось, будто пустота мне зловеще улыбалась вслед.

Свалить, скажу честно, хотелось конкретно. Очень навязчива была мысль бросить этих придурков-исследователей с их сомнительными авантюрами, из-за которых один из наших куда-то потерялся, и пойти на выход к чертям собачьим. Но назойливое наитие подсказывало, что разделяться в этом донельзя мракобесном месте — задумка далеко не из лучших.

В какой-то момент мы всё-таки признали, что нет смысла оставаться здесь, и Марка мы не найдём. Приняли разумное решение сознаться родителям в нарушении запрета на покидание двора и попросить их помощи в его поисках. Хотя, признаться честно, у всех троих было предчувствие, что в этом уже нет смысла.

И мы были правы. Марк нашёлся сам. Он сидел в углу лестничной клетки, по которой мы сюда пришли. Сидел с торчащей из живота арматурой, которую сам же и подобрал, и пустым взглядом, обращённым на сделанную им дырку в углу кабель-канала, без единого признака жизни.

Марка мы коллективно решили не бросать здесь, а вынести в подвал, где пока что его оставить до уведомления родителей о произошедшем. Покидая это пространство за дырой в стене подвала с телом соседа на плече, я бросил взгляд в угол. В дырке, обрамлённой нарывами пластика, отчётливо виднелось три провода.

* * *

Методом жеребьёвки было решено, что первым рассказываю обо всём случившемся родителям я. Это даже отчасти справедливо: люлей мне получать было вдвое меньше, поскольку жил я исключительно с матерью. Папаня мой уже много лет числился пропавшим без вести.

— В какой, говоришь, вы подвал пошли?..

Я ещё даже и близко не дошёл до того, что произошло с Марком, а моя мать уже была настолько бледная, что вены синим узором покрывали её тонкие руки. Она стеклянным взором впилась куда-то вдаль и ногтём большого пальца рефлекторно, словно робот с единственной заданной программой, ковыряла ранку на мизинце.

Почему-то я понял, что нет смысла произносить ответ на её вопрос — она всё прекрасно расслышала. После нескольких минут нагнетающей обстановку тишины он сказала:

— Продолжай.

Честного говоря, я до самого конца не понимал, как описывать всю чертовщину, которая происходила за щелью в стене того подвала. Думал, мать это спишет на разбушевавшуюся фантазию или враньё. Но она слушала. Слушала долго. И только после рассказа о том, что случилось с Марком, перебила и твёрдо сказала:

— Забудь обо всём, что было.

Полиция проводить расследование не стала. Эту историю не крутили по телеку, а нам троим было запрещено поднимать тему произошедшего в ту ночь не то что в разговоре с другими, но и между собой. Официальная версия звучала как что-то наподобие «они вчетвером шарились по подвалу заброшенного здания, и один из мальчиков наткнулся на торчащую арматуру, из-за чего трагически погиб».

Знаю, что в этом деле всюду подсуетилась моя мать. Она сама о произошедшем говорила с семьями моих тогдашних друзей. Сама взяла на себя тяжкую ношу рассказать траурную новость бабушке Марка, с которой он жил, поскольку был сиротой. Сама занималась организацией похорон, на которых я стоял со странным ощущением того, что всё здесь — нереально, словно весь этот цирк сделан из легко плавящегося пластилина и тонких хитросплетений недосказанности и лжи.

После похоронной процессии мы с матерью сели в машину, но она не торопилась трогаться.

— Макс. Я серьёзно. Забудь обо всём. Вы дети, вам и не такое может привидеться. Такое бывает. Нужно просто больше не вспоминать об этом, и все будет нормально, — как обычно холодно сказала она, при этом крайне внимательно смотря мне в глаза.

А мне и не хотелось вспоминать. Ни самому, ни в разговоре с пацанами. Тема случившегося была закрыта на долгие годы.

Когда мне было 19, матери не стало. Признаться, мы с ней никогда не были в тёплых отношениях, да и разговаривали-то редко, хоть и жили вместе. Она не была хорошим родителем, постоянно сидела молча в своей комнате и читала какие-то дневники — было у меня предположение, что они напоминали ей о моём отце, и так она тешила свою тоску. Человеком она была дёрганным и довольно странным. От неё мне осталась только уже изрядно подгнившая «девятка», которую я продал за гроши, и наша старая квартира. Когда я вывозил её вещи, нашёл несколько коробок с теми самыми дневниками и какими-то картами. Там были записи об исследованиях и каком-то аномальном месте. Кабель-канал, мистические комнаты… существа.

Раньше я думал, что, возможно, это наброски для книги отца. Может, он был писателем.

Но только сейчас паззл в моей голове сложился воедино.