Бруствер из глины и бетонных обломков возвышался над траншеей на полтора метра, и его край был неровным, с вкраплениями битого кирпича и ржавых гвоздей, которые торчали из земли, как зубы старого зверя. Запах сырой глины смешивался с запахом гари и пороха, который доносился с поля, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая кровь. Серый свет падал сверху, разбиваясь на неровные полосы, которые ложились на землю, как призрачные дорожки, уходящие в пустоту. Ветер был слабым, но холодным, и он касался лица, оставляя на коже ощущение влажного холода, как от прикосновения мокрой ткани.

Романов стоял у входа в блиндаж, чувствуя, как глина давит на подошвы, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Смотрел на Очки, который уже вылез из ниши, сжимая в руках бинокль — старый, с потёртой кожей, с выцветшими ремнями, которые держались на честном слове, — и в его глазах была та же холодная сосредоточенность, что и всегда. Пальцы его, длинные, с тонкими фалангами, сжимали корпус бинокля, и костяшки побелели от напряжения, как у человека, который готовится к долгой работе.

— Ты — наши глаза, Очки, — сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь, которая резала тишину. — Смотри в небо. Слушай звуки. Любое жужжание — докладывай.

Очки кивнул, и в его взгляде мелькнула та же холодная уверенность, что и у Романова. Шагнул к брустверу, ступая бесшумно, как кошка, и его берцы не издавали ни звука, когда он поднимался по глиняным ступеням, которые были влажными, скользкими, и каждое движение было точным, как у человека, который делает это не в первый раз.

Бруствер встретил его запахом гари и сырой земли. Очки лёг на живот, чувствуя, как глина впивается в грудь через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Развернул термопончо — тонкое, серебристое, почти невесомое, — и оно легло на его тело, как вторая кожа, отражая тепловое излучение, прижимая его к земле, делая его частью фона, серым пятном на серой земле. Пальцы его провели по краям ткани, проверяя, чтобы она полностью покрывала его тело, и только голова осталась открытой, чтобы можно было смотреть в бинокль.

Поднял бинокль к глазам. Оптика была старой, с микроцарапинами на линзах, которые оставляли на изображении тонкие полосы, как следы дождя на стекле. Но он привык к ним, как привыкают к старой одежде, которая уже приняла форму тела. Серое небо распахнулось перед ним — бескрайнее, пустое, без единой точки, без единого движения. Облака плыли медленно, как корабли, и их тени ползли по полю, делая землю то светлее, то темнее, как будто кто-то переключал свет.

— Я вижу только серое небо, — сказал Очки, и голос его был тихим, но ровным, без эмоций. — Но я знаю — они там.

Романов стоял внизу, у входа в блиндаж, и его голос долетал сверху, приглушённый ветром:

— Не отвлекайся. Считай время. Жди. Тишина — не повод расслабляться.

Очки не ответил. Пальцы его сжали бинокль сильнее, и он замер, как статуя, как часть бруствера, который уже давно стал частью ландшафта. Дыхание его было ровным, почти незаметным, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив.

Ветер дул с поля, неся с собой запах гари и пороха, и этот запах был таким же, как двадцать лет назад, когда он стоял на посту в другом месте, в другой глине, с другим биноклем. Тогда не было тепловизоров, не было дронов, и он смотрел в небо, чтобы увидеть самолёты, а не точки, которые жужжат, как комары. Теперь всё было по-другому. Теперь небо смотрело на него.

Считал секунды. Одна, две, три. Минута, две, три. Час. Время тянулось медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень. Ветер стихал, и тишина становилась плотнее, как вата, которая заполняет уши, и в этой тишине слышно было только собственное сердце — глухие удары, которые отдавались в висках, в груди, в кончиках пальцев.

Первый час. Ничего. Только серое небо и облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины, которые были почти пугающими в своей чистоте. Очки смотрел в бинокль, и его глаза не моргали, как у хищной птицы, которая высматривает добычу. Пальцы его были неподвижны, как у статуи, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив.

Второй час. Тишина стала ещё плотнее, как будто мир затаил дыхание. Где-то далеко слышался гул артиллерии, но он был настолько далёким, что казался частью фона, как шум крови в собственных ушах. Очки не расслаблялся — знал, что тишина — это обман, что враг всегда ждёт, когда ты перестанешь смотреть, когда ты моргнёшь, когда ты поверишь, что всё спокойно.

Вдруг — звук. Слабый, почти неразличимый, как комариный писк, который доносился откуда-то сверху и слева. Очки замер, и его пальцы сжали бинокль так, что костяшки побелели. Прислушался. Звук повторился — тонкий, вибрирующий, как струна, которую перетянули, и он проходил сквозь воздух, пронзал тишину, как игла, оставляя за собой дрожь, которая оседала в груди.

— Степаныч, — сказал Очки, и голос его был тихим, но в нём чувствовалось напряжение, которое росло с каждой секундой. — Слышишь?

Романов поднял голову, и его голос был ровным, как сталь:

— Что?

Очки не отрывался от бинокля. Его глаза сканировали небо, двигаясь по серому полю, по облакам, по пустоте, которая была обманчивой, как мёртвая вода.

— Жужжит, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Слабо. Но есть.

Романов поднёс руку ко рту, и его шёпот разнёсся над траншеей, как приказ:

— Замри. Лежи. Не дыши.

Очки замер. Дыхание его остановилось, и он стал частью земли, серым пятном на сером бруствере, невидимым, как призрак. Бинокль оставался у глаз, и он смотрел в небо, слушая звук, который становился громче, приближался, как приближается гроза, когда ещё не видно молний, но уже слышен гром.

Звук рос, и в нём было что-то механическое, ровное, без перебоев, как у машины, которая работает на холостых оборотах. Он прошёл над ними — высоко, почти невидимо, — и его жужжание было похоже на комариный писк, усиленный в сто раз, который резал уши, как лезвие, оставляя за собой вибрацию, которая оседала в костях.

— Что это? — спросил Кеды из блиндажа, и голос его был приглушённым, но в нём слышался страх, который он пытался скрыть.

Романов не ответил. Смотрел на Очки, который лежал неподвижно, сжимая бинокль, и его дыхание было таким тихим, что его почти не было слышно. Звук стал удаляться, становился слабее, и через минуту он исчез полностью, оставляя за собой только тишину, которая была тяжелее, чем жужжание.

Очки выдохнул — медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своего страха. Опустил бинокль, и его пальцы дрожали — мелко, почти незаметно, но он сжал их в кулак, чтобы унять дрожь.

— Ушёл, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется после напряжения. — Разведчик. «Стрекоза» или «Орлан-10». Высоко. Не видел нас.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения. Очки выдержал. Не дёрнулся, не засветился, не подвёл их.

— Хорошо, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь. — Продолжай наблюдение. Если вернётся — скажешь.

Очки кивнул, и его пальцы снова подняли бинокль к глазам. Смотрел в серое небо, и в его взгляде была та же холодная сосредоточенность, что и в начале дежурства.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только дыхание и редкий кашель Деда из блиндажа. Романов стоял у входа, чувствуя, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене отдаётся привычной волной. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало.

Очки лежал на бруствере, не двигаясь, и его глаза были открыты, как у хищной птицы, которая ждёт добычу. Жужжание вернулось, но он не двинулся.

Считал секунды. Одна, две, три.