Спуск в блиндаж занимал три ступени — неровных, вырубленных в глине, которые уходили вниз под углом, оставляя на подошвах липкие следы серой, влажной земли, смешанной с пеплом и мелким щебнем. Входное отверстие было узким, едва пропускающим одного человека, и свет, пробивавшийся сверху, падал на стены жёлтыми полосами, которые дрожали от ветра, колыхавшего брезент наверху. Запах сырой земли ударил в нос сразу — густой, плотный, как кисель, смешанный с запахом оружейной смазки, которая въелась в доски, и кислого пота, который уже начинал заполнять пространство, как невидимый газ, оседающий на коже и одежде. Воздух был влажным, тяжёлым, и каждый вдох давался с усилием, как будто лёгкие наполнялись не воздухом, а глиной, которая оседала в груди холодным грузом.

Романов спустился последним, оставляя за спиной серый свет, который с каждой секундой становился тусклее, пока не превратился в серую, мутную пелену, которая едва проникала сквозь щели в брезенте. Ноги его коснулись дна — досок, которые были уложены на землю, и они прогнулись под его весом, скрипнув, как старые половицы. Рука нащупала стену — глина была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу, оставляя на ней белые следы. Запах смазки усилился — это было масло, которым они пропитали доски, чтобы они не гнили, и его резкий, химический запах смешивался с запахом земли, создавая коктейль, который был одновременно отвратительным и успокаивающим, как запах старого дома, который уже не твой.

Осмотрел пространство. Блиндаж был небольшим, но достаточным для пятерых — метров семь в длину, три в ширину, с высотой, позволяющей сидеть выпрямившись, но не стоять. Стены были укреплены досками — старыми, с облупившейся краской, которые пахли сырой древесиной и ржавчиной, и они держали глину, не давая ей обвалиться. Пол был покрыт досками, которые лежали внахлёст, и между ними виднелись щели, из которых сочилась вода, мутная, холодная, которая собиралась в маленькие лужицы у стен. Потолок — брезент, натянутый на жерди, которые были вбиты в глину, и сверху он был засыпан землёй, которая приглушала звуки, делая пространство глухим, как бункер.

Ниши — четыре углубления в стенах, каждое в метр глубиной и полтора шириной, с наклоном, который уводил воду в стороны, не позволяя ей затекать внутрь. Высота ниш была рассчитана так, чтобы можно было сидеть, опираясь спиной на стену, или лежать на боку, поджав колени к груди. На дне каждой ниши — доски, которые были подняты над землёй на несколько сантиметров, и сверху — брезент, грубый, с въевшимся запахом земли, который пах так же, как и всё вокруг. В каждой нише лежал кусок термопончо — серебристая ткань, которая отражала свет, когда на неё падал луч, и которая была их единственной защитой от тепловизоров.

Пальцы провели по краю ниши — доски были шершавыми, с занозами, которые впивались в кожу, и глина за ними была влажной, но не мокрой, и Романов почувствовал, что они сделали правильно. Наклон был достаточным, чтобы вода не застаивалась, и если дождь пойдёт, она уйдёт в стороны, не заливая спальные места.

— Нормально, — сказал он, и голос его был глухим, приглушённым земляными стенами, которые поглощали звук, как вата. — Можно жить.

Кеды уже забился в свою нишу — крайнюю слева, которая была чуть уже остальных, потому что он копал её сам, и руки его дрожали от усталости. Сидел на досках, поджав колени к груди, и его лицо было бледным в полумраке, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали бессонные ночи и страх, который он пытался скрыть. Пальцы его сжимали колени, и костяшки побелели от напряжения, когда он смотрел на Романова из полутьмы.

— Страшно, Степаныч, — сказал Кеды, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие.

Романов подошёл к его нише, остановился на расстоянии вытянутой руки, чувствуя, как воздух становится плотнее, как запах пота Кеды смешивается с запахом глины и смазки, создавая новый, липкий коктейль. Смотрел на его лицо, на его дрожащие пальцы, и в груди поднималось что-то — не жалость, а холодное понимание, которое приходило с опытом.

— Страшно — это хорошо, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась та же сталь, что и всегда. — Страх заставляет быть осторожным. Ты не умрёшь от страха — ты умрёшь от глупости. Если ты боишься — ты думаешь дважды. Если ты думаешь дважды — ты выживаешь.

Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула тень понимания. Пальцы его немного ослабили хватку, и он выдохнул — медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своего страха.

Бух уже сидел в своей нише — второй справа, которая была самой аккуратной, с идеально ровными краями и досками, которые лежали строго параллельно. Держал блокнот на коленях, и его пальцы, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, которая оставляла на бумаге ровные линии. Свет от фонарика, который он зажёг, падал на его лицо, делая его старше, с глубокими тенями под глазами, но в его взгляде была сосредоточенность, которая не пропадала даже здесь.

— Я насчитал 12 квадратных метров, — сказал Бух, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт. — На пятерых — достаточно. Каждая ниша — 1,5 квадратных метра, итого 6. Остальное — проход и хранение. Брезента — достаточно для маскировки, доски — тринадцать штук, гвозди — сорок семь.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения. Бух был их цифрой, их порядком, который держал их в рамках, когда хаос пытался сожрать их.

— Бух, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась командная нотка. — Ты — наша цифра. Ты даёшь нам порядок. Если ты не считаешь — мы тонем.

Бух поднял голову, и стёкла его очков блеснули в свете фонарика. Взгляд его встретился с взглядом Романова, и в нём была та же холодная уверенность, что и у него.

— Я считаю, — сказал Бух, и голос его был твёрдым, как сталь. — И я записываю. Мы не потеряем ни одного патрона, ни одной капли воды.

Романов отошёл к следующей нише, где сидел Дед. Старик сидел на досках, опираясь спиной на глиняную стену, и его палка лежала рядом, прислонённая к краю ниши. Пальцы его, кривые, с распухшими суставами, сжимали банку с водой, и он пил мелкими глотками, как птица, экономя каждую каплю. Кашель разорвал тишину — сухой, с хрипом, который отразился от глиняных стен, затих, как эхо, и Дед подавил его, прижимая ладонь ко рту.

— Всё правильно, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием. — Наклон — как я сказал. Вода не затечёт. Будешь спать — не на животе. На спине или на боку. На животе дышишь громче — пар видно в тепловизор, даже через термопончо.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень благодарности. Дед был их мастером, их памятью, которая напоминала им о том, что война не меняется — меняются только люди.

— Спасибо, Дед, — сказал он, и голос его был тише, чем обычно, но в нём чувствовалась искренность.

Дед хмыкнул, и морщины у его рта углубились, превратив лицо в карту старых шрамов и усталости.

— Бывало, — сказал он, и голос его стал мягче, почти задумчивым. — В Чечне я спал в таких нишах по три месяца. Земля — она как мать. Если ты с ней правильно, она тебя защитит. Если неправильно — закопает.

Очки занимал последнюю нишу — самую дальнюю, которая была чуть выше других, и оттуда открывался лучший обзор на вход. Сидел на досках, скрестив ноги, и его бинокль лежал на коленях, готовый к использованию. Глаза его, даже сквозь очки, были острыми, и он смотрел на входное отверстие, как хищная птица, которая ждёт добычу. Пальцы его были неподвижны, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив.

— Я вижу всё, — сказал Очки, и голос его был тихим, но уверенным. — Свет снаружи — серый, без вспышек. Дронов нет. Но они будут. Я скажу, когда.

Романов осмотрел каждую нишу, проверяя высоту, наклон, доски. Везде было одно и то же — метр глубины, полтора ширины, наклон в сторону, чтобы вода не затекала, доски на дне, брезент сверху. Всё было сделано правильно, как они учили на полигоне, как велел инструктор. Где-то за стенами, в толще глины, слышался далёкий гул — артиллерия, которая работала на пределе, и её звук был приглушённым, как дыхание спящего зверя.

Вернулся в свою нишу — среднюю, которая была чуть шире остальных, потому что он копал её сам, и он чувствовал себя в ней как в старой одежде, которая уже приняла форму его тела. Сел на доски, и они скрипнули под его весом, и он вытянул левую ногу, чувствуя, как боль в колене отдаётся привычной волной, как мышцы расслабляются, отпуская напряжение. Прислонился спиной к стене — глина была холодной, влажной, и она проступала сквозь ткань формы, оседая на коже, как иней.

— Всё по правилам, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом.

Тишина повисла в блиндаже, только звуки дыхания и редкие вздохи нарушали её. Кеды заворочался в своей нише, и доски скрипнули под ним. Бух перевернул страницу блокнота, и шорох бумаги разнёсся по пространству, как шелест шин по мокрому асфальту. Дед кашлянул — тихо, с хрипом, и затих. Очки не шевелился.

Романов закрыл глаза. Запах сырой земли и смазки заполнял ноздри, оседал на языке, как горечь. Чувствовал, как тело принимает форму ниши, как глина отдаёт холод, как брезент сверху приглушает звуки, делая мир глухим, далёким, как воспоминания.

Мысли текли медленно, как глина, которую месишь руками. Вспоминал 2003 год, когда он тоже спал в земле, в такой же нише, с таким же запахом сырости и пота. Тогда он был молодым, и небо было чистым, без дронов, и он думал, что это — война. Теперь он знал, что война — это когда небо гудит, жужжит и смотрит, а ты лежишь в грязи, прижавшись к земле, и боишься дышать.

Пальцы сжали край досок, и они были холодными, шершавыми, с занозами, которые впивались в кожу. Слышал, как Кеды дышит ровно, как Бух переворачивает страницы, как Дед кашляет во сне, как Очки смотрит в темноту.

Они были здесь. Они были живы. И завтра они будут смотреть на небо — серое, пустое, которое скоро станет другим. Но сегодня они были под землёй, в глине, которая была их матерью и защитой.