Казарма встретила запахом пота и сырой ткани — густым, тягучим, который смешивался с дешёвым табаком, въевшимся в деревянные стены и бетонный пол. Лампы дневного света гудели под потолком, разгоняя серый сумрак, оставляя жёлтые пятна на выцветших обоях, которые пузырились от сырости. Койки стояли вдоль стен — двадцать металлических каркасов, двадцать матрасов, продавленных тысячами тел, с пятнами, которые уже не отстирать. Между ними — узкие проходы, по которым можно пройти только боком, чувствуя, как плечи касаются холодных металлических спинок.

Пальцы Романова сжимали ремень вещмешка, чувствуя, как ткань впивается в плечи, как вес давит на позвонки. Шёл между рядами коек, и каждый шаг отдавался глухим звуком — берцы стучали по бетону, и этот стук был единственным, кроме гула ламп. Взгляд скользил по лицам — они смотрели на него, но ни один не заговорил. Глаза были пустыми, как у людей, которые уже ничего не ждут.

Койка у окна, третья от входа. Металлический каркас был холодным, с облупившейся краской, которая осыпалась при прикосновении. Матрас — тонкий, с въевшимся запахом пота и дешёвого мыла, с продавленной серединой, которая принимала форму тела. Пружины скрипели при каждом движении, и этот звук был похож на стон старого дерева.

Романов сбросил вещмешок на койку. Мешок стукнул о матрас глухим звуком, и пружины отозвались скрипом. Пальцы развязали горловину — ткань была грубой, с затяжками, которые царапали пальцы. Внутри — форма, берцы, мыло в серой бумаге, бритва с тусклым лезвием, две пары носков, портянки. Всё пахло казённым мылом и типографской краской, как будто вещи только что вынули из конвейера.

Сел на койку. Пружины прогнулись под весом, и матрас осел, принимая его тело. Спина коснулась холодной стены, и по позвоночнику пробежала дрожь. Окно было заляпано грязью, и через него пробивался серый свет, разбитый на пятна, которые ложились на пол неровными прямоугольниками.

Рядом, на соседней койке, кто-то зашевелился. Скрип пружин, затем голос — молодой, с хрипотцой, которая появляется от долгого молчания:

— Привет. Ты новенький?

Романов повернул голову. На соседней койке сидел парень лет двадцати восьми, с тревожными глазами и короткой стрижкой, которая открывала тонкую шею. Лицо было бледным, с россыпью веснушек на переносице, и пальцы нервно перебирали край матраса, как будто искали опору. Форма на нём сидела мешковато, как на подростке, который только что вырос из старой одежды.

— Новый, — сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций.

Парень улыбнулся — робко, с долей неуверенности, как человек, который не знает, как к нему отнесутся.

— Кеды, — сказал он, протягивая руку. — Потому что я всегда в кедах ходил. В ТЦ охранял, там форма была с кедами. Так и прилипло.

Рука была тонкой, с длинными пальцами, без мозолей, без въевшейся грязи. Романов сжал её — ладонь была влажной, с мелкой дрожью, которая выдавала напряжение.

— Романов, — сказал он. — Степаныч.

Кеды кивнул, убрал руку, и взгляд его скользнул по рукам Романова — жилистым, в шрамах, с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть за одну ночь. Пальцы замерли на мгновение, и в глазах мелькнуло любопытство.

— Ты воевал? — спросил Кеды, и голос его стал тише, как будто он боялся услышать ответ.

Романов перевёл взгляд на окно. За стеклом было серое небо, без точек, без дронов. Только облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины.

— Воевал, — сказал он. — В 2003-м. На Кавказе.

Кеды присвистнул — коротко, с ноткой уважения.

— А я — нет, — сказал он. — Я — охранник в торговом центре. Три года работал, потом подставили. Статья. Дали выбор: колония или контракт. Я выбрал контракт. Думал, что легче будет.

Романов смотрел на Кеды — на его молодое лицо, на тревожные глаза, на пальцы, которые всё ещё сжимали край матраса. Такие же, как все здесь. По статье. По контракту. По выбору, которого не было.

— А ты? — спросил Кеды. — Ты по какой статье?

Романов откинулся на стену, и холод прошёл сквозь ткань формы, ударил в спину.

— Мошенничество, — сказал он. — 23 миллиона. Смешно, да?

Кеды хмыкнул — безрадостно, с ноткой отчаяния.

— Здесь у всех смешно, — сказал он. — У одного — наркотики, у другого — кража, у третьего — разбой. Все смешные. Только смех здесь не веселит.

Тишина повисла между ними. Гул ламп стал громче, как будто система переключилась на более мощный режим. Романов смотрел на свои руки — на шрамы, на въевшуюся грязь, на мозоли, которые не сходили даже после недели в отпуске.

— Ты говорил, что был жандармом, — сказал Кеды, и голос его стал задумчивым. — Как там, в ЖК?

Романов повернул голову. Смотрел на Кеды, на его лицо, которое было открытым, как у ребёнка, который ещё не научился врать.

— Как везде, — сказал он. — Система. Только форма другая. А здесь — какая система?

Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула растерянность.

— Здесь — другая, — сказал Романов. — Здесь — выживание.

Кеды замолчал, переваривая слова. Пальцы его перестали сжимать матрас, и он откинулся на стену, тоже чувствуя холод, который проходил через ткань формы.

В казарме было тихо. Только редкие шаги, чьё-то дыхание, звук открываемой тумбочки. Кто-то читал книгу, кто-то смотрел в стену, кто-то просто лежал, закрыв глаза. Запах пота и сырой ткани становился привычным, как дыхание.

Романов разложил вещи на койке. Форма — серая, с гербом Империи на рукаве, с нашивкой, на которой было вышито «ИГШ». Берцы — тяжёлые, с высокой шнуровкой, с металлическими носками. Мыло в серой бумаге, бритва с тусклым лезвием, которая, если верить инструкции, должна была прослужить месяц. Носки — казённые, грубые, с белыми полосами на мысках, которые через неделю превратятся в серые пятна.

Пальцы взяли мыло, поднесли к носу. Запах дешёвого мыла — резкий, химический, как в камере. Романов положил мыло в тумбочку, закрыл дверцу. Металлическая дверца стукнула о корпус, и звук разнёсся по казарме, как выстрел.

Вспомнил, как двадцать лет назад сидел в такой же казарме, на такой же койке, и смотрел в окно на такое же серое небо. Тогда он был молодым, и в руках у него был автомат, а не бритва. Тогда он думал, что война — это что-то внешнее, что можно победить. Теперь он знал, что война — это то, что внутри. И она не кончается.

Кеды заворочался на своей койке. Пружины скрипнули, и он повернулся на бок, лицом к Романову.

— Степаныч, — сказал он, и в голосе его появилась нотка просьбы. — А ты научишь меня? Ну, как там, на войне. Что делать, куда бежать, откуда стреляют.

Романов смотрел на Кеды. Молодой, испуганный, с надеждой в глазах, которая была последним, что у него осталось.

— Научу, — сказал он. — Если будешь слушать.

Кеды кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — не уверенность, а скорее благодарность.

— Буду, — сказал он. — Обещаю.

Романов отвернулся к окну. Небо было серым, без точек. Но знал, что скоро оно станет другим. Год. Всего год. Он переживёт его. И он научит этого парня выживать. Потому что выживание — единственное, чему научила его война.

Пальцы сжали край матраса, и пружины скрипнули под нажимом. Романов закрыл глаза, слушая гул ламп и дыхание двадцати человек, которые спали, не спали, ждали. Казарма пахла потом и страхом, и этот запах стал новым домом.