Lana Del Rey — «West Coast»

Багамы. Месяц спустя.

Остров оказался настоящим.

Люси почему-то не верила в него до самого момента, когда небольшой самолет пошел на снижение над водой такого невозможного оттенка синего, что она смотрела в иллюминатор и пыталась определить, не является ли цвет результатом незаконного использования фильтров непосредственно природой.

Потом среди воды появилась узкая полоска белого песка, зелень, деревянный причал и дом, стоящий почти у самого берега.

Частный остров.

Генри действительно обещал ей частный остров на Багамах.

В тот момент Люси была почти уверена, что это очередная разновидность его флирта: другие мужчины обещали женщинам звезды, Генри Сноу предлагал неделю на принадлежащем ему клочке суши посреди Карибского моря. За прошедшее время обещание благополучно переместилось в ту часть памяти, где хранились мафия, трупы, федеральные агенты и совершенно бесполезное знание о стоимости современного искусства.

Генри, разумеется, ничего не забыл.

Он вообще обладал пугающей памятью на собственные обещания.

— Ты не веришь, что это наш остров, любовь моя?

— Сказка какая-то.

Люси отвернулась от иллюминатора.

И только после этого поняла.

Ты.

Не «вы».

Она посмотрела на него внимательнее.

Генри сидел напротив в светлой рубашке без галстука и темных очках, совершенно спокойно просматривая что-то в телефоне, словно доставка новой жены на собственный остров была обычным пунктом субботнего расписания.

— Ты сейчас сказал «ты».

Он поднял глаза.

— Да.

— Просто «ты».

— Я знаком с принципом работы этого местоимения, Люси.

Она молчала достаточно долго, чтобы Генри отложил телефон.

Последние сутки были слишком переполнены людьми, шампанским, цветами, фотографами и Эл, чтобы Люси сразу это заметила. Но теперь память услужливо прокрутила вчерашний вечер, утро, машину до аэропорта, самолет.

Ни одного «вы».

Ни одной «мисс Спринг».

После того как она стала его женой, Генри Сноу просто перестал обращаться к ней на «вы».

— Ты делаешь это со свадьбы.

— Что именно?

— Тыкаешь мне.

Уголок его рта дрогнул.

— Полагаю, после вчерашнего возвращение к формальному обращению выглядело бы несколько искусственно.

Люси прищурилась.

— Генри.

— Люси.

— Ты ждал, пока я замечу?

— С некоторым интересом.

Вот же британский ублюдок.

Она отвернулась к окну, скрывая улыбку.

Свадьба произошла вчера.

И каким-то чудом никто не умер.

Для их круга общения это уже можно было считать безупречной организацией.

Свадьбу Люси изначально хотела маленькую, и Генри, разумеется, согласился, после чего выяснилось, что понятие «маленькая» в семье Сноу определяется не количеством потраченных денег, а количеством людей, способных их увидеть. Гостей действительно было немного. Цветов — столько, что Люси в какой-то момент начала подозревать личную месть флориста, а место Генри выбрал такое, что стоимость аренды она принципиально запретила называть при себе. Ей хотелось выйти замуж, а не провести церемонию, мысленно переводя каждый квадратный метр в промышленные пылесосы.

Эл пришла в темно-зеленом платье, жемчуге и авиаторах, на ощупь проверила букет Лю, качество ткани и, кажется, нервы жениха, после чего тихо сообщила Генри, что частный самолет и охрана только усложнят поиски его тела, если он когда-нибудь обидит ее внучку. Фрэнк, услышав последнюю часть, предложил помощь, Стью немедленно отошел к бару, а Блэйз сохранил невозмутимость даже тогда, когда Джессика появилась в платье цвета темного вина. Правда, всего на долю секунды позже, чем обычно. Люси заметила. Джессика, судя по едва дрогнувшей улыбке, тоже. Обе проявили удивительное для себя благородство и ничего не сказали.

Но из всей свадьбы Люси лучше всего запомнила не платье, цветы или даже выражение лица Эл в момент, когда служитель произнес «пока смерть не разлучит вас». Она запомнила Генри.

Он ждал ее впереди рядом с Блэйзом, безупречный ровно до тех пор, пока не увидел ее. Потом что-то изменилось: пальцы один раз сжались, дыхание сбилось, а заранее подготовленная фраза позже дала трещину на одном единственном слове. Никто другой, вероятно, даже не услышал. Люси услышала.

Человек, который не терял самообладания перед вооруженными людьми, федеральными агентами и перспективой провести значительную часть жизни в тюрьме, запнулся, когда она подошла к нему в белом платье.

Это оказалось лучше любой клятвы.

Люси вышла замуж за Генри Сноу добровольно, с трезвой головой и при свидетелях. Стью позже отметил, что последний пункт особенно полезен с юридической точки зрения, и был немедленно лишен доступа к свадебному торту.

А утром Генри начал говорить ей «ты».

Не торжественно, не спросив разрешения и даже не обратив на это ее внимание. Просто исчезло маленькое расстояние, которое он сохранял с первого дня их знакомства.

И Люси потребовался перелет через половину Карибского моря, чтобы это заметить.

На острове их встретили только двое сотрудников, забравшие багаж у причала, после чего каким-то профессиональным чудом исчезли вместе с лодкой из поля зрения. Генри объяснил, что персонал живет в отдельной части острова и появляется у дома только по вызову. Люси посмотрела на совершенно пустой пляж, потом на него и решила, что впервые в жизни богатство продемонстрировало действительно практическое преимущество.

Сам дом стоял почти у воды. Огромные стеклянные двери спальни выходили на террасу, за которой начинался белый песок, а море было настолько прозрачным, что Люси снова заподозрила природу в показухе. Не было ни лепестков роз, ни шампанского в ведре со льдом, ни полотенец, сложенных лебедями. За последнее она была особенно благодарна: человек, заставляющий персонал скручивать текстиль в водоплавающих птиц, не заслуживал частного острова.

Генри поставил чемодан возле кровати и снял часы. Люси вышла на террасу, вдохнула соленый воздух и только теперь окончательно поверила, что ближайшие несколько дней им действительно некуда ехать, никого не нужно ловить и ни один федеральный агент не должен внезапно появиться из-за пальмы.

Через секунду Генри обнял ее со спины.

— Мне все еще непривычно, — сказала она.

— Остров?

— «Ты».

Его подбородок коснулся ее виска.

Люси накрыла его руки своими. Почти вся их история существовала внутри этого крошечного расстояния: «мисс Спринг», «вы», безупречная вежливость, которой Генри умудрялся одновременно флиртовать, угрожать, раздражать и прятаться. Она спала с ним, дралась с ним, знала вкус его кожи и самые темные вещи, которые он сделал, а он все равно мог посмотреть на нее после всего этого и произнести «вы» так, будто между ними оставался аккуратно накрытый стол.

Теперь стола не было.

— Но «мисс Спринг» иногда оставь.

— Зачем?

Люси улыбнулась.

— Мне нравится, как это звучит, когда ты злишься.

Она почувствовала его улыбку возле виска.

— Учту.

До пляжа они добрались ближе к закату, потому что медовый месяц, как выяснилось, плохо сочетался с туристической дисциплиной.

Люси категорически отказалась считать предыдущие несколько часов потерянными, хотя Карибское море все это время находилось буквально в двадцати метрах и к вечеру, вероятно, уже воспринимало происходящее как личное оскорбление. Когда она наконец вышла босиком на песок, солнце опускалось к воде, воздух стал мягче, а дневная жара осталась только под ступнями.

Вокруг наконец не было ничего, что требовало ее профессионального участия.

Люси шла вдоль кромки воды, держа сандалии в руке, и некоторое время действительно пыталась быть человеком, способным просто наслаждаться пейзажем. Получалось неплохо, пока она не обнаружила, что Генри отстал.

Он стоял в нескольких шагах и смотрел на нее.

Не на море.

Взгляд у него был совершенно определенный.

— Я ничего не сказал.

Люси тоже промолчала.

Сегодня исчезло и последнее формальное расстояние. Генри целовал ее уже не как мисс Спринг, а Люси впервые не следила за тем, кто сделал первый шаг и что это теперь означает.

Она была его женой, он — ее мужем, и эти удивительно нелепые слова все еще плохо сочетались с тем, что их знакомство началось с крови и хирургической операции без диплома. Люси рассмеялась прямо ему в губы, вспомнив об этом, и Генри отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на нее. Она не стала объяснять. Вместо этого потянула его обратно за ворот рубашки, и через минуту тот окончательно перестал выполнять декоративную функцию.

Песок оказался теплым, море — слишком близко, а частный остров внезапно получил первое действительно убедительное практическое обоснование.

Генри все еще оставлял ей пространство даже сейчас. Его руки двигались медленнее, чем хотелось Люси, словно привычка проверять каждое ее движение пережила и контракт, и ссоры, и свадьбу. Она ответила достаточно недвусмысленно, притянув его ближе, и остатки осторожности постепенно растворились вместе со всем остальным, что еще имело отношение к приличиям.

Дальше остались только соленый воздух, горячая кожа, его губы у нее на шее и шум прибоя. Люси чувствовала песок под спиной, его вес рядом, пальцы на своей коже и собственное дыхание, которое становилось все труднее контролировать. Мир сузился до прикосновений и коротких вдохов, до знакомого тела, которое теперь почему-то ощущалось иначе просто потому, что вчера они произнесли несколько слов перед свидетелями.

Она знала Генри как никто другой. Знала его сдержанность, знала, как она исчезает, знала выражение лица за секунду до того, как заканчивается терпение. Но сегодня в этом не было ни запретности, ни попытки забыть очередную катастрофу, ни страха перед тем, что случится утром.

Утро впервые не было проблемой.

Эта мысль оказалась почти такой же возбуждающей, как его рот на ее коже.

Люси прижалась к нему теснее, позволив ощущению вытеснить последние связные мысли. Волна дошла до их ног и отступила. Следующая оказалась выше. Где-то рядом лежала рубашка Генри, ее платье оказалось значительно дальше, чем она помнила, а сандалии, вероятно, были единственными участниками происходящего, сохранившими достоинство.

На некоторое время Люси перестала думать совсем.

Когда мир снова стал состоять из моря, неба и вещей, имеющих названия, Люси лежала рядом с Генри, уткнувшись щекой ему в плечо, и некоторое время была совершенно счастлива.

Потом пошевелилась.

Счастье немедленно приобрело абразивные свойства.

Она замерла, прислушиваясь к ощущениям собственного тела, осторожно подняла голову и посмотрела на Генри. Тот лежал с закрытыми глазами и выглядел неприлично довольным жизнью, хотя песок успел прилипнуть к нему в таком количестве, что Люси впервые видела человека стоимостью в несколько сотен миллионов долларов настолько качественно запанированным.

— Генри.

— Мм?

— У меня песок в заднице.

Один его глаз открылся.

Люси ждала сочувствия. Вместо этого уголок его рта дернулся.

— Я рад, что брак не изменил твою способность к романтике.

— Мне сейчас не до романтики. Он везде.

Попытка сесть подтвердила первоначальную оценку и открыла несколько новых мест, о существовании которых песок, по мнению Люси, вообще не должен был знать. Она с раздражением начала отряхивать бедро, потом живот, обнаружила крупинки в волосах и окончательно утратила остатки благодушия.

Генри тем временем тоже сел.

И почти сразу перестал улыбаться.

Люси посмотрела на него.

Он посмотрел на нее.

Некоторое время супруги Сноу молча переоценивали одно из самых популярных романтических клише человечества.

— У тебя тоже?

Генри очень медленно провел ладонью по лицу.

— Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответ.

Люси расхохоталась. Сначала тихо, потом сильнее, потому что Генри Сноу — человек, переживший мафию, федеральное расследование, перестрелку и Эл в леопардовом халате, — сейчас сидел голый на собственном частном пляже и выглядел глубоко оскорбленным существованием песка.

Он попросил ее не смеяться, чем окончательно уничтожил собственные шансы. Люси уже пришлось опереться рукой о его плечо, когда она сообщила, что он выглядит человеком, готовым купить остальные Багамы исключительно для того, чтобы запретить песок законодательно. Генри посмотрел на берег вокруг них с такой серьезностью, что на мгновение это перестало казаться невозможным.

В конце концов рассмеялся и он — тихо, уткнувшись лбом ей в висок. Так они и сидели некоторое время: голые, соленые, счастливые и покрытые песком в совершенно неприемлемых количествах.

Романтика оказалась переоценена.

— Больше никогда, — наконец сказала Люси.

На этот раз Генри согласился без переговоров. Секс на пляже был официально признан отвратительной идеей, особенно с учетом того, что в двадцати метрах от них находились огромная кровать, два душа и несколько сотен квадратных метров недвижимости, не покрытой мелкими абразивными частицами.

Люси протянула ему руку.

— Договорились?

Генри пожал ее с той серьезностью, с какой когда-то подписывал значительно более опасные документы.

— Никогда больше.

— Никогда.

Это было их первое совместное решение в браке.

Оно продержалось секунд десять.

Люси первой заметила, что Генри все еще не отпустил ее руку. Потом его взгляд опустился на ее губы, и выражение лица изменилось настолько знакомым образом, что она немедленно поняла, к чему все идет.

— Даже не думай.

Он поцеловал ее.

Люси успела напомнить, что они буквально только что договорились, песок никуда не исчез и физиологические последствия первого раза уже были представлены обеим сторонам в достаточном объеме. Генри выслушал аргументы с тем вниманием, которое обычно означало, что следовать им он совершенно не собирается, поцеловал ее снова, потом еще раз — уже в шею, — и качество позиции Лю начало стремительно снижаться.

Хуже всего было то, что она сама потянулась к нему.

— Мы идиоты, — сообщила она, когда горизонт снова оказался не с той стороны.

Спина коснулась теплого песка.

Генри улыбнулся ей в губы.

— Теперь официально.

И снова поцеловал ее.