The National — About Today

Утро оказалось подозрительно хорошим, и Люси поняла это еще до того, как открыла глаза. Голова почти не болела, за окнами никто не стрелял, телефон молчал, а матрас под ней определенно принадлежал отелю, в котором простыням не приходилось переживать последствия убийств. Потом она почувствовала руку Генри у себя на талии, тяжелую и теплую, и вспомнила остальное.

Воспоминания возвращались без всякой хронологии. Вино, пластинки, стена, еще одна стена, Out of Control и несколько эпизодов, после которых Люси пришла к выводу, что название песни все-таки было предупреждением, просто они оба предпочли трактовать его как рекомендацию. Она осторожно пошевелилась и немедленно обнаружила мышцы, о существовании которых до Парижа знала исключительно теоретически.

— Господи.

Рука на ее талии слегка сжалась.

— Если это обращение ко мне, вынужден напомнить, что вчера ты уже несколько завысила мои полномочия.

Люси открыла глаза. Генри лежал рядом, небритый, растрепанный и настолько непохожий на человека, который обычно появлялся перед ней идеально собранным и с выражением лица владельца контрольного пакета окружающей действительности. На нижней губе осталась маленькая красная отметина, над ключицей виднелся след ее зубов, а волосы окончательно проиграли борьбу с ночью и теперь торчали в нескольких направлениях.

— Ты не спишь.

— Теперь уже нет. Однако прежде чем ты предъявишь очередную претензию, хочу отметить, что я мирно лежал и никому не мешал, пока ты не решила призвать высшие силы.

Люси перевернулась на спину и тут же поморщилась. Генри открыл глаза окончательно, но она успела заметить вопрос раньше, чем он его задал.

— Я вообще-то вчера танцевала, поэтому любые попытки связать мое состояние организма с другими событиями ночи являются ничем не подтвержденной спекуляцией. — Лю показала Генри язык.

— Согласен. Но попрошу заметить, что помню довольно продолжительный танец, отдельные элементы которого существенно отличались от тех, которым меня когда-либо учили.

— Потому что тебя наверняка учили в каком-нибудь английском поместье, где за неправильное положение локтя лишают наследства. У меня была американская программа, более современная.

— Особенно современным мне показалось использование стены, но я готов признать определенные преимущества метода.

Люси повернула голову. Они смотрели друг на друга совершенно серьезно, прежде чем она все-таки начала смеяться. Генри тоже не выдержал, притянул ее ближе и уткнулся лицом ей в волосы, лениво поглаживая большим пальцем ее бок. Никакого продолжения не последовало, и именно это оказалось неожиданным: после вчерашней ночи они могли просто лежать рядом, не пытаясь немедленно превратить прикосновение во что-то еще. Генри был теплым, сонным и непривычно расслабленным, а Люси постепенно приходила к неприятному выводу, что эта его версия нравится ей ничуть не меньше всех остальных.

С сексом было проще. Там она хотя бы приблизительно понимала правила игры. Мужчина, рядом с которым ей нравилось просыпаться и которому не хотелось немедленно сообщить, что пора уходить, представлял собой куда более серьезную проблему.

— Мне нужен кофе, иначе я начну анализировать происходящее, а вчера мы уже выяснили, что это вредно для твоего здоровья.

— В таком случае могу тебя успокоить: кофе заказан около двадцати минут назад. Я даже проверил состояние гостиной и с некоторым удивлением обнаружил, что она все еще входит в состав номера.

Люси приподнялась на локте и потребовала объяснить, когда именно он успел встать, что-то проверить, заказать завтрак и снова оказаться в кровати так, будто всю ночь и утро добросовестно лежал рядом. Генри сообщил, что не видит мошенничества в эффективном использовании времени, особенно если результатом является кофе, после чего получил обвинение в подозрительной человечности и выразил надежду, что состояние временное.

В дверь постучали. Генри поднялся, а Люси проводила его взглядом и обнаружила на его плече еще один след собственных зубов, происхождение которого помнила хуже, чем хотелось бы. Некоторые подробности вчерашней ночи явно следовало восстанавливать постепенно, а некоторые оставить Парижу и никогда больше не обсуждать.

Через несколько минут номер заполнился запахом кофе и свежего хлеба. Завтрак оказался рассчитан либо на четверых, либо на одного американского туриста, которого пятизвездочный французский отель решил откормить перед возвращением на родину. Яйца, сыр, фрукты, масло и корзина выпечки заняли почти весь стол, а Люси обнаружила, что после вчерашнего вина способна испытывать к круассану чувства, обычно предназначенные для близких родственников.

— Если Эл узнает, что я была в Париже и не привезла ей такой, она меня не простит.

— Тогда предлагаю не рисковать.

— Очень оптимистично с твоей стороны считать, что одного круассана достаточно для расположения Эл.

Генри подумал и снизил прогноз благосклонности до двадцати минут, а Люси сочла первым признаком того, что он действительно начинает понимать ее бабушку.

Некоторое время они молчали. Генри не разговаривал по телефону, не читал сообщения и не отдавал распоряжения, ее собственный телефон лежал где-то возле кровати и тоже молчал, а за высокими окнами Париж занимался своими делами без малейшего желания вовлекать их в убийство, федеральное расследование или очередную сделку на несколько сотен миллионов. Отсутствие необходимости что-либо решать оказалось почти непривычным.

Люси отломила кусочек круассана и посмотрела на Генри. Он сидел босиком, с чашкой кофе и газетой, которую принесли вместе с завтраком, и выглядел настолько естественно, словно подобные утра случались у них постоянно. Мысль задержалась немного дольше, чем следовало, и Люси поспешила заняться кофе, пока собственное воображение не начало предлагать ей совсем уж опасные варианты будущего.

— Во сколько самолет?

— Завтра. Я перенес вылет, потому что сделка закончена и до понедельника у меня нет ничего, что требовало бы личного присутствия в Нью-Йорке. Но прежде чем ты обвинишь меня в очередной попытке распоряжаться твоей жизнью, уточню: я перенес свой самолет. Если ты хочешь вернуться сегодня, Блэйз организует тебе рейс.

Люси уже приготовилась возмутиться и с некоторым раздражением обнаружила, что повода ей не оставили. Генри спокойно пил кофе и ждал ответа, не предлагая ни аргументов, ни готового решения.

— Ты сейчас специально демонстрируешь, что умеешь учиться?

— Нет, но если это производит благоприятное впечатление, не вижу причин тебя разубеждать. Я останусь до завтра в любом случае, а ты можешь выбрать то, что удобнее тебе.

Вот так было хуже. С самоуправством Генри Люси уже научилась бороться, а на нормальное человеческое предложение у нее пока не существовало отработанной реакции. Она посмотрела в окно на мокрые крыши, редкие машины и людей с зонтами на площади. Сегодня можно было остаться просто потому, что ей хотелось еще одного дня без переговоров, полиции, фальшивых ролей и людей, которых нужно спасать, обманывать или отмывать от крови.

— Тогда остаемся. Только если ты сейчас сделаешь свое самодовольное лицо человека, который выиграл переговоры, я передумаю.

— Я ничего не сделал.

— У тебя самодовольное молчание.

— Постараюсь молчать скромнее.

План на день появился примерно через пять минут и почти сразу перестал быть планом. Люси хотела на Монмартр, потом вспомнила про Лувр, Генри заметил, что попытка посмотреть Лувр за несколько часов является формой организованного насилия над искусством, после чего музей был исключен исключительно из принципа. В итоге они остановились на прогулке, кофе где-нибудь не в отеле и обеде в месте, которое Генри не принадлежит, не финансирует и желательно вообще посещает впервые. Последнее условие оказалось самым сложным: после короткого обсуждения Люси пришлось отдельно запретить деловые встречи, терминалы, порты, склады и любые случайные приобретения французских компаний до конца дня.

Телефон завибрировал где-то в спальне, но она даже не повернула головы. Звонок прекратился.

Телефон зазвонил снова.

Два звонка подряд редко означали что-то хорошее. В жизни Люси они обычно означали Макларена, клиента с особенно плохо убранным трупом или Эл, которая обнаружила очередную бытовую катастрофу и решила, что внучка обязана участвовать в ней независимо от часового пояса.

Аппарат нашелся возле кровати. На экране был незнакомый американский номер. Люси попыталась решить, кому понадобилось звонить ей из Штатов два раза подряд в воскресенье утром, потом все-таки приняла вызов.

— Да?

На другом конце помолчали, затем молодой женский голос неуверенно спросил:

— Люси? Это Джессика Гранд. Я живу напротив вас. Рыжая, из кафе на углу. Мы несколько раз разговаривали возле дома.

Люси вспомнила ее не сразу. Двадцатичетырехлетняя официантка, которая часто возвращалась после вечерней смены далеко за полночь и иногда сидела на ступеньках с бумажным стаканом кофе. Они здоровались, пару раз разговаривали, а Эл неплохо о ней отзывалась.

— Джессика, привет. Что случилось?

Пауза получилась слишком долгой.

В трубке слышались голоса, работающий двигатель и периодический металлический грохот, потом где-то далеко коротко взвыла сирена. Джессика тяжело вдохнула и начала объяснять, что не знала, кому еще звонить. Номер Люси ей дал кто-то из соседей; пожарные пытались найти родственников Эл, но пока никто ничего толком не знал. Чем дольше девушка говорила, тем меньше смысла было в ее словах, и Люси наконец перебила:

— Джессика, что случилось?

— Ваш дом ночью сгорел.

Люси услышала каждое слово. Они были понятными по отдельности — ваш, дом, ночью, сгорел, — только вместе почему-то не складывались во что-то, имеющее отношение к ней. За окнами оставался Париж, на столе остывал кофе, Генри сидел с газетой, а несколько минут назад самой серьезной проблемой дня был поиск ресторана, который ему не принадлежит.

— Что значит «сгорел»?

Джессика заговорила быстрее. Она вернулась со смены около трех, пожарные уже ехали, кто-то вызвал их раньше нее. Сначала был дым, потом огонь пошел наверх, улицу перекрыли, людей отогнали подальше. Тушили несколько часов. Крыша провалилась, второй этаж почти уничтожен, а из-за обрушения пожарные пока не могут нормально обследовать дом.

Генри больше не сидел за столом. Люси заметила его возле двери спальни и только тогда поняла, что говорит достаточно громко, чтобы он слышал разговор.

— Где Эл?

Джессика замолчала.

В этот раз тишина была другой.

— Где моя бабушка?

— Я не знаю. Я ее не видела. Я стояла напротив почти все время и сначала думала, что ее уже вывели, потому что там было столько пожарных и скорых. Потом один из них начал спрашивать, кто живет в доме, и я сказала, что вы вдвоем, но тебя нет. Эл вчера говорила, что ты уехала.

Люси села на край кровати. Это ничего не означало. Джессика вернулась только около трех, пожар уже шел, улица была забита людьми и машинами. Эл могла выйти раньше. Ее могли вывести через заднюю дверь, посадить в скорую, увезти в больницу еще до того, как Джессика вообще появилась.

— Ты не могла видеть все. Там задний выход, ее могли вывести оттуда или увезти раньше. Ты проверяла скорые, спрашивала, кого забрали?

— Меня к ним не пустили. Я пыталась узнать, но мне ничего не сказали.

— Тогда ты не знаешь, где она. Эл знает этот дом лучше меня. Ей не нужен свет, она ночью спустится вниз быстрее, чем я найду выключатель. Даже если был дым, она бы добралась до лестницы. Она всегда…

Люси замолчала, потому что Джессика плакала.

До этого девушка говорила испуганно и сбивчиво, иногда слишком быстро, но теперь из телефона донесся короткий всхлип, который она явно пыталась подавить.

— Что тебе сказали?

— Соседи видели Эл вечером. Она была дома. Потом никто не видел, чтобы она выходила. Пожарные пока не могут нормально войти внутрь из-за обрушения, но они сказали, что… Люси, они думают, что она, скорее всего, осталась внутри.

Люси смотрела на белую стену напротив и пыталась понять, почему Джессика продолжает плакать, если сама только что призналась, что ничего не знает. Никто не видел Эл. Никто еще не обследовал дом. Никто не нашел ее внутри. Следовательно, никакой новой информации не существовало.

— Нет. Она бы вышла.

Джессика что-то ответила, но Люси уже нажала отбой. Открыла контакты, нашла Эл и позвонила.

Она ждала привычного раздраженного голоса. Сейчас бабушка ответит, спросит, какого черта Люси звонит ей из Парижа, когда нормальные люди заняты более важными вещами, потом сообщит, что пожарные — идиоты, соседи — идиоты, а Джессика хорошая девочка, но паникует слишком профессионально для человека, который работает с кофе.

Вместо Эл включилась голосовая почта.

Люси позвонила снова, потом еще раз, уже не обращая внимания на Генри, который стоял в нескольких шагах и не пытался ни забрать телефон, ни сказать, что все будет хорошо. После третьей попытки она медленно опустила руку.

— Она никогда не выключает телефон. Даже ночью оставляет звук на максимуме, потому что я работаю и могу позвонить. Иногда я звоню ей из соседней комнаты, потому что мне лень идти на кухню, и этот чертов аппарат слышит половина Квинса. Она просто не могла пропустить три звонка подряд.

— Телефона могло не оказаться рядом с ней, — спокойно сказал Генри. — Или он остался в доме. Пока это единственное, что мы знаем наверняка: Джессика ее не видела и дозвониться не получается. Все остальное нужно проверить.

Эта формулировка была достаточно точной, чтобы Люси за нее уцепилась.

— Позвони Блэйзу. Пусть проверит больницы, пожарные части, полицию, скорые — все. Я хочу знать, кого увезли, когда, куда и кто последний видел Эл. И нам нужно домой сейчас, не завтра. Если твой самолет не может вылететь, найдем другой.

Генри уже доставал телефон.

— Самолет может вылететь. Я попрошу Блэйза заняться Эл и одновременно подготовить все к нашему возвращению. Но мне нужно, чтобы ты пока ничего не додумывала до того, как у нас появятся факты.

— Я ничего не додумываю.

Он посмотрел на телефон в ее руке, на три исходящих вызова подряд, потом снова на нее, но спорить не стал.

Пока Генри разговаривал с Блэйзом, Люси начала собираться. Это оказалось неожиданно легко. Одежда в чемодан, зарядка, косметичка, туфли; паспорт лежал в сумке, телефон должен был оставаться рядом. Простая последовательность действий почти успокаивала. Не нужно было думать о доме целиком, достаточно было заниматься одним предметом за другим, как на работе, где любая катастрофа в конечном счете превращалась в набор поверхностей, пятен и вещей, которые либо можно спасти, либо уже нельзя.

Генри закончил первый разговор и сразу начал второй. Люси слышала обрывки: аэропорт, машина, разрешение на вылет, Нью-Йорк. Потом снова Блэйз. Он не говорил ей, что все будет хорошо, не пытался усадить ее и не предлагал воды, словно она внезапно превратилась в человека, неспособного самостоятельно держаться на ногах. Просто делал то, о чем она попросила.

Через несколько минут чемодан был почти собран.

— Блэйз уже проверяет ближайшие больницы и связывается с пожарной службой. Машина будет внизу через двенадцать минут, самолет подготовят к нашему приезду. Пока женщины с данными Эл среди поступивших в ближайшие больницы нет, но это еще ничего не означает: если ее увезли без документов или данные не успели внести, информация появится позже.

Люси кивнула и продолжила складывать вещи. Она все еще была в гостиничном халате и заметила это только тогда, когда попыталась положить его в чемодан вместе со своей одеждой. Пришлось остановиться, переодеться, снова собрать волосы, проверить сумку, потом зачем-то проверить ванную, хотя прекрасно знала, что ничего там не оставила.

Телефон молчал.

Это раздражало больше всего.

Если Эл была в больнице, она могла попросить кого-нибудь позвонить. Если потеряла телефон — могла найти другой. Если сидела у соседей — давно уже обругала бы Люси за панику. С каждой минутой вариантов оставалось меньше, и Люси старательно не считала их.

Генри отнес чемодан к двери и сказал, что машина будет через восемь минут. Люси вышла за ним в гостиную и остановилась.

Завтрак все еще стоял на столе. Кофе остыл, газета лежала раскрытой на той же странице, корзина с выпечкой осталась почти полной. Несколько минут назад они спорили о Монмартре и французских портах, а Люси собиралась провести еще один день в Париже.

Она подошла к столу и посмотрела на круассаны.

— Я обещала ей привезти один.

Генри остановился у двери.

— Вчера. Она сказала, чтобы я даже не появлялась дома без круассана.

Люси взяла один круассан, машинально завернула его в салфетку и посмотрела на собственные руки.

— Положи его в сумку.

Генри не двинулся.

— Люси…

— Положи. Она будет злиться, если я вернусь без него.

И вот тогда впервые с момента звонка Джессики что-то пошло не так.

Не дом. Не пожар. Даже не молчащий телефон.

Слово «будет».

Люси посмотрела на завернутый в салфетку круассан и вдруг поняла, почему Генри не берет его у нее.

— Она будет злиться.

Голос прозвучал тише, чем Люси рассчитывала.

Генри подошел, но остановился рядом, не касаясь ее. Еще вчера это разозлило бы: его вечная осторожность, ожидание разрешения, попытка вычислить правильное расстояние. Сейчас Люси сама сделала оставшиеся полшага и уткнулась лбом ему в грудь.

— Она бы вышла, Генри. Она слепая, а не беспомощная. Она знает каждый сантиметр этого дома. Она прожила там столько лет, что может пройти от спальни до кухни быстрее меня. Она бы вышла, а потом нашла чей-нибудь телефон и позвонила. Поэтому Блэйз просто плохо ищет.

Генри обнял ее, прижав ладонь к затылку.

— Тогда он будет искать лучше.

Люси закрыла глаза.

Это была совершенно нелогичная фраза: Генри не мог приказать Блэйзу найти человека только потому, что Люси отказывалась принимать другой вариант. И все же именно это ей сейчас и нужно было услышать.

Круассан она так и не выпустила из руки.