She Wants Revenge — Out of Control

Париж оказался значительно менее заинтересован в Люси Спринг, чем Роттердам, и уже за одно это она была готова поставить городу пять звезд.

Генри сдержал слово: Люси не увидела ни юристов, ни папок с документами. Сделка, какой бы крупной она ни была, осталась где-то за закрытыми дверями отеля на Вандомской площади.

Сам Генри уехал на встречу меньше чем через час после того, как они добрались до отеля, оставив Люси номер, ужин, бутылку вина и совершенно непривычную возможность провести несколько часов одной.

Она воспользовалась ею с неожиданным удовольствием.

Приняла душ. Разобрала чемодан, обнаружив, что в панике упаковала четыре пары туфель на одну ночь, но забыла зубную пасту. Заказала ее вместе с картофелем фри, потому что отель все равно уже считал ее американкой, и репутацию спасать было поздно. Позвонила Эл, сообщила, что Франция пока не объявила им войну, выслушала требование привезти сигареты и категорический запрет возвращаться без круассана.

К десяти Люси уже начала подозревать, что впервые за все знакомство с Генри Сноу действительно заскучала. Это открытие ей совершенно не понравилось.

Поэтому, когда дверь наконец открылась, она лежала поперек дивана босиком, в гостиничном халате на голое тело, с бокалом вина и выражением лица женщины, которая ни секунды не ждала конкретного британца и готова была защищать эту версию под присягой.

— Блэйз нашел это внизу, у консьержа, — Генри кивнул на старый проигрыватель и стопку виниловых пластинок у себя в руках. — Подумал, что после Нью-Йорка нам обоим нужно что-то, что не умеет присылать уведомления.

Увидев Люси, он остановился и продолжил:

— Полагаю, мне следует спросить, как прошел ваш вечер, но, боюсь, ответ нанесет непоправимый ущерб моей самооценке.

— Великолепно. Я ела картошку в кровати, разговаривала с бабушкой и целых три часа не видела ни одного вооруженного человека. Пока лучший европейский вечер моей жизни.

— Я уязвлен.

— Лучше скажи, твоя сделка закончилась, или мне готовиться к очередному месяцу переговоров, похищению и внезапному появлению человека по имени Жан-Пьер с пистолетом?

Генри снял пальто, затем пиджак и позволил себе ослабить галстук, прежде чем ответить.

— Закончена.

Люси приподняла брови.

— И все?

— Вы просили меня не выдавать катастрофы порциями. Катастрофы нет, поэтому я решил не выдавать порциями и логистику.

— Генри Сноу добровольно не рассказывает женщине о терминалах и контрактах. Запишу дату.

— Буду признателен.

Генри подошел к бару. На столике уже стояла открытая бутылка плотного темного бургундского. Никаких бокалов на тонких ножках — только два тяжелых стакана из толстого хрусталя. Отель явно знал привычки своего самого непредсказуемого гостя.

— Это уже второй? — Спросил он.

— Третий.

— Тогда, полагаю, мне необходимо вас догнать.

— Наконец-то разумное управленческое решение. — усмехнулась Лю.

Он налил себе вина и сел рядом. Не напротив, как обычно делал за переговорами, и не слишком близко, словно все еще помнил утренний разговор. Просто рядом.

Несколько минут они действительно ничего не делали.

Люси успела привыкнуть к Генри в движении: Генри разговаривал по телефону, отдавал распоряжения, покупал порты, уклонялся от вопросов полиции, строил планы, спасал ее, бесил ее и время от времени убивал людей. Генри, который просто сидел рядом с бокалом вина и смотрел на ночной Париж, оказался совершенно новым человеком.

— За новые правила? — Люси забрала свой стакан, едва не соприкоснувшись с ним пальцами, и сделала долгий, глубокий глоток. Терпкое вино обожгло горло.

— За их полное отсутствие на ближайшие двенадцать часов, — отозвался Генри. Его голос звучал тише обычного.

— Ты вообще умеешь отдыхать? И чай не считается, потому что это напиток, а не хобби. Работа тоже не считается, чтение финансовых отчетов тем более, и, если сейчас выяснится, что в свободное время ты коллекционируешь контрольные пакеты компаний, я уйду спать.

Генри некоторое время всерьез обдумывал вопрос, чем только ухудшил свое положение.

— Разумеется. Иногда слушаю музыку.

Люси повернулась к нему.

Это прозвучало достаточно по-человечески, чтобы Люси заинтересовалась проигрывателем, который принес Генри. На нем лежала небольшая коллекция пластинок, и через минуту она уже сидела на ковре, перебирая конверты.

— Выбирай, — сказала Люси. — Сейчас выясним, насколько ужасен твой музыкальный вкус.

— Почему мой?

— Потому что, если он хороший, это будет неприятно лично мне.

Генри рассмеялся и поднялся.

Он перебирал пластинки без спешки, и Люси наблюдала за ним поверх бокала. Галстук уже лежал на кресле, верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, а рукава он закатал почти до локтей.

— Если поставишь джаз, я уйду, — предупредила Люси.

Генри обернулся.

— Насколько я помню, последнее ваше свидание с джазом прошло не особенно удачно.

— Именно поэтому. У меня травма.

— Тогда не джаз.

Игла опустилась на пластинку.

Музыка зазвучала тихо, с легким потрескиванием, и Люси не сразу узнала песню. Генри вернулся на диван, она налила им еще вина, потом еще немного себе, потому что Париж за окнами располагал к непринужденности.

Через две песни они уже спорили о музыке. Через три Люси сидела боком, положив босые ноги ему на колени.

— Ты делаешь это специально. Гладишь мою ногу и одновременно изображаешь человека, который просто слушает музыку. Удивительно, что с такими способностями тебя вообще когда-нибудь ловили на преступлениях.

— Я полагал, после сегодняшнего разговора мне следует соблюдать определенную осторожность, но начинаю подозревать, что ваши требования меняются быстрее, чем я успеваю их классифицировать. Утром вы потребовали не решать за вас, затем возмутились тем, что я недостаточно решительно вас поцеловал, а теперь предъявляете претензию за прикосновение, которое сами позволяли последние несколько минут.

— Вот поэтому контракт больше и не работает. Ты слишком хорошо научился выполнять инструкции. Иногда можно просто посмотреть на женщину и понять: она хочет, чтобы ты перестал вести себя как английская гувернантка.

Люси допила вино и поставила бокал на стол.

— Встань.

Генри посмотрел на нее.

— Простите?

— Я сказала: встань. Мне хочется танцевать, а одной будет выглядеть так, будто третий бокал был ошибкой.

— А он не был?

— Генри, если ты сейчас испортишь мой первый вечер в Париже медицинской лекцией о количестве алкоголя, я найду другого британского преступника.

Он все-таки встал.

Сначала Люси еще думала пошутить про то, что Генри наверняка учился танцевать в каком-нибудь английском поместье между фехтованием и занятиями по высокомерному молчанию. Но почему-то говорить не хотелось.

Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза, чувствуя под щекой ткань рубашки, его ладонь на спине и редкое отсутствие необходимости куда-то торопиться. Никто не наблюдал, не требовал убедительно изображать пару и не ждал результата; даже кольцо на ее пальце сейчас было просто кольцом, которое она утром решила оставить.

— Знаешь, что самое странное? Мне хорошо. Не «я пережила еще один день» и не «кажется, сегодня никто не умрет», а просто хорошо, и мой организм уже настолько испорчен последними двумя неделями, что считает это подозрительным симптомом. Обычно после таких моментов звонит Макларен, появляется Блэйз или кто-нибудь достает оружие.

— Я попросил Блэйза не беспокоить нас без крайней необходимости, а детектив Макларен, к сожалению, не находится в сфере моего административного влияния. Что касается оружия, то его сегодня в номере нет, если это поможет вам немного снизить уровень профессиональной тревожности.

— Мне начинает нравиться Париж.

Люси подняла голову и поцеловала его.

На этот раз Генри не замер в ожидании уточнений и не проявил той мучительной утренней осторожности, которая так ее раздражала. Его ладонь переместилась выше по спине, Люси прижалась ближе, и танец закончился примерно в тот момент, когда оба перестали делать вид, что еще слышат музыку.

Она первой отстранилась, но только затем, чтобы посмотреть на него.

Белая рубашка. Расстегнутый воротник. То самое выражение лица, которое Генри обычно прятал за своей невозмутимостью и которое Люси с каждым бокалом хотелось видеть все сильнее.

— Что? — тихо спросил он.

— Думаю.

— Обычно это заканчивается для меня финансовыми потерями.

— На этот раз может повезти.

Люси развязала пояс. Халат соскользнул с плеч и остался на ковре, а Генри просто смотрел на нее, не пытаясь спрятать взгляд за привычной иронией или сделать вид, будто происходящее требует еще одного обсуждения.

— Даже не начинай, — предупредила Люси, заметив движение его губ. — Я достаточно трезвая, чтобы прекрасно понимать, чего хочу, и достаточно пьяная, чтобы не выслушивать еще одну речь о твоем чудовищном уважении к моим границам. Мы все обсудили утром, Генри, причем настолько подробно, что при желании могли заверить стенограмму у нотариуса. Если после этого ты опять остановишься в полуметре и будешь ждать письменного разрешения, я решу, что проблема уже не во мне, а в каком-то особенно тяжелом британском воспитании.

— Уверяю вас, любовь моя, воспитание в настоящий момент является наименьшей из моих проблем.

Люси даже не сразу поняла, как оказалась прижата спиной к стене. Только что Генри еще держал бокал, музыка играла где-то за спиной, а теперь стекло тихо звякнуло о ближайший стол, его ладонь оказалась у нее на затылке, пальцы запутались в волосах, и от всей той безупречной британской выдержки, которую она терпела последние две недели, не осталось почти ничего.

Теперь Генри не отступал, и Люси это нравилось.

Она запустила пальцы ему в волосы и потянула сильнее, чем собиралась, почувствовав, как его рука на затылке сжалась в ответ и заставила ее запрокинуть голову. От этого движения по коже пробежала горячая волна, вино окончательно перестало казаться главной причиной легкого головокружения, а когда Генри снова наклонился к ней, Люси поймала его нижнюю губу зубами и укусила достаточно сильно, чтобы он все-таки остановился.

— Если я правильно понимаю новую систему правил, — произнес он, проведя большим пальцем по губе и обнаружив на нем крошечный след крови, — кусаться вам разрешено без предварительного согласования, а мне при этом следует проявлять инициативу, не распоряжаться вами и каким-то образом угадывать момент, когда английская гувернантка должна превратиться обратно в человека, с которым вы добровольно прилетели в Париж. Признаюсь, контракт был значительно проще.

Люси рассмеялась, все еще удерживая его за воротник.

— Именно поэтому я его расторгла. Как выяснилось, мне гораздо больше нравится версия Генри Сноу, которая нарушает правила. Только не увлекайся, у тебя исторически очень плохое чувство меры.

Ответить он не успел, потому что Люси снова притянула его к себе, а через несколько минут обнаружила еще одну проблему, значительно более насущную, чем качество британского воспитания: рубашка мешала. Она взялась за ткань обеими руками, первая пуговица выдержала, вторая тоже, зато третья отлетела куда-то в гостиную, и Генри рассмеялся, даже не пытаясь выяснить масштаб очередного ущерба, а затем оторвался от ее губ и посмотрел вниз.

— Опять?

— Не покупай Бриони.

Генри посмотрел на собственную рубашку, потом на Люси, и выражение его лица заставило ее рассмеяться раньше, чем она успела придумать очередную гадость.

Смеялась она недолго.

Он поймал ее за волосы — не больно, но достаточно крепко, чтобы запрокинуть голову, — и поцелуй переместился к шее. Люси перестала смеяться примерно на втором укусе.

— Сноу.

— Да, любовь моя?

Этот безупречно вежливый голос в данных обстоятельствах был совершенно невыносим.

— Я тебя ненавижу.

— Мы оба знаем, что это утверждение сегодня окончательно утратило доказательную базу.

До кровати они добрались не сразу и совершенно точно не по прямой. Музыка продолжала играть в гостиной, дверь спальни несколько раз оказалась значительно полезнее своего прямого назначения, а одежда Генри оставалась где придется, причем профессиональная часть сознания Люси еще некоторое время пыталась фиксировать местоположение вещей, прежде чем окончательно признала смену приоритетов. Они целовались до боли в губах, кусались, цеплялись друг за друга и время от времени начинали смеяться, когда очередная попытка двигаться куда-либо заканчивалась столкновением с мебелью, но никто уже не пытался вернуть происходящему хотя бы подобие порядка.

Кровать пережила их появление значительно лучше двери.

Дальше время перестало иметь какое-либо практическое значение.

Его средний палец скользнул по влажным складкам, собирая смазку, другой рукой он поднял ее подбородок.

— Смотри на меня, — приказал он тихо, и его палец медленно вошел в нее.

Он добавил второй палец, растягивая ее, и начал двигаться — медленно, глубоко, находя тот ритм, который заставлял ее выгибаться. Его большой палец кружил по клитору, и он наклонился, чтобы поцеловать ее грудь, не прекращая движения.

— Боже мой, Генри. Пожалуйста, да.

Генри уловил одобрение в ее голосе, и это подстегнуло его. Он ускорил темп, пальцы двигались глубже и увереннее, а большой палец давил на клитор в точном, выверенном ритме. Он наблюдал за ней — за тем, как она запрокидывает голову, как ее губы приоткрываются, как дыхание сбивается.

— Так? — спросил он, и в его голосе звучала хриплая усмешка. — Или так?

Он согнул пальцы внутри нее, находя ту точку, которая заставляла ее стонать громче, и замедлился, дразня, — лишь для того, чтобы снова ускориться, когда она уже начинала протестовать. Его ладонь прижималась к ней, а он склонился к ее уху, шепча:

— Ты такая тугая. Такая горячая. Я чувствую, как ты сжимаешь мои пальцы, Люси. Кончи для меня.

— Разрешаешь? — даже в такой момент, Люси не теряла свою иронию.

Генри почувствовал, как ее тело содрогнулось, как внутренние мышцы сжались вокруг его пальцев, и это зрелище — ее запрокинутая голова, приоткрытые губы, дрожь, пробегающая по телу — заставило его собственное желание вспыхнуть с новой силой. Он не остановился, продолжая двигать пальцами, растягивая ее оргазм, пока она не обмякла на простынях, тяжело дыша.

Он медленно вытащил пальцы и поднес к губам, слизывая влагу и не отрывая от нее взгляда.

— Ты чертовски красива, любовь моя, я уже говорил тебе это?

Когда Люси снова начала воспринимать номер как помещение, а не набор случайных поверхностей, простыня почти полностью оказалась на полу, одна подушка исчезла, а Генри лежал рядом настолько растрепанный, что она просто нагло рассматривала его.

Волосы торчали в разные стороны. На шее темнели следы ее зубов, на губе осталась маленькая красная отметина, и мужчина, который еще утром стоял посреди разгромленного федеральными агентами кабинета и совершенно спокойно обсуждал заблокированные счета, сейчас выглядел так, словно проиграл значительно более личную войну.

Люси приподнялась на локте.

— Боже мой.

Генри, не открывая глаз, нашел ее руку и положил себе на грудь.

— Судя по интонации, я должен обеспокоиться.

— Я тебя испортила.

Теперь он все-таки посмотрел на нее. Люси провела пальцем по следу на его шее и почувствовала, как начинает смеяться.

— Эл будет в восторге. Сорочка уничтожена, британец покусан. Если я завтра вернусь с французским штрафом за ущерб гостинице, она официально признает поездку успешной.

Генри поймал ее руку прежде, чем она успела убрать ее.

— Если ты намерена предоставить Мадам полный отчет, я хотел бы заранее воспользоваться правом ознакомиться с окончательной редакцией.

Пластинка закончилась и прервала их идиллию.

Несколько оборотов игла шуршала по дорожке, пока Люси не подняла голову.

— Это начинает меня раздражать.

— Что именно?

— Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Такое ощущение, что номер пытается вызвать экзорциста.

Люси выбралась из-под руки Генри, завернулась в простыню и направилась в гостиную, придерживая ее на груди одной рукой и стараясь не наступить на собственную одежду, разбросанную по дороге с такой последовательностью, будто они специально оставляли улики для реконструкции событий.

— Даже не смотри, — предупредила она, почувствовав взгляд спиной еще до того, как дошла до проигрывателя. — Ты еще не получил все, что предусматривала программа вечера, поэтому сейчас изображай британское достоинство и дай мне выбрать следующую пластинку.

— Я готов попытаться, если ты объяснишь мне, почему держишь конверт вверх ногами.

Люси посмотрела на пластинку в руках, перевернула ее и решила не комментировать. Мелкий текст действительно слегка расплывался, зато оставшаяся на столе бутылка вина выглядела значительно понятнее, поэтому она налила последние несколько глотков в бокал и только после этого почувствовала руки Генри на талии. Он подошел почти бесшумно, и Люси откинулась ему на грудь, продолжая изучать список композиций с серьезностью человека, которому доверили выбрать саундтрек к собственным плохим решениям.

— Вот эту, — решила она наконец, вытаскивая пластинку. — Не знаю, что там, но обложка мне нравится, а сегодня это вполне достаточный критерий. И не надо смотреть на мой бокал: если завтра мне будет плохо, я совершенно справедливо обвиню сначала тебя, потом Францию и только в крайнем случае собственное отсутствие чувства меры.

— Я и не сомневался, что ответственность будет распределена именно так. Однако хотел бы заранее отметить, что вино выбрала ты, Франция существовала задолго до нашего приезда, а мое участие в наших решениях сегодня утром было официально ограничено самой тобой.

— Прекрати использовать мои же правила против меня и ставь пластинку.

Она выбрала пластинку She Wants Revenge. Название композиции — Out of Control, которое она прочитала на конверте, — заставило ее усмехнуться еще до того, как Генри опустил иглу, а первые секунды музыки мгновенно изменили воздух в комнате. После мягкого фона предыдущей пластинки новый ритм казался почти неприличным: темным, настойчивым и слишком подходящим для номера, где по полу уже были разбросаны доказательства того, что два взрослых человека сегодня испытывали серьезные проблемы с самоконтролем.

Она сделала глоток, поставила бокал и начала двигаться под музыку одна, не пытаясь изображать настоящий танец и совершенно не заботясь о том, насколько нелепо выглядит босая женщина в простыне.

Ритм быстро разобрался с ее телом без помощи головы. Люси позволила ткани соскользнуть с одного плеча, провела рукой по волосам и увидела, как Генри перестал даже притворяться человеком, заинтересованным в музыкальной коллекции.

Самым пьянящим было не то, что он хотел ее, — это она знала давно, — а возможность наблюдать, как мужчина, способный пережить столько потрясений без изменения выражения лица, постепенно теряет всю тщательно выстроенную невозмутимость из-за нее.

— Если ты намерена продолжать, я хотел бы уточнить, является ли происходящее очередной проверкой моей способности следовать вашим противоречивым требованиям или ты действительно решила окончательно отказаться от идеи самоконтроля на сегодня.

— Я выбрала песню с названием Out of Control почти вслепую, Генри. По-моему, вселенная уже выразила мнение по этому вопросу значительно яснее меня. А если тебе все еще требуется инструкция, считай, что сегодня она состоит из одного пункта: перестань думать.

Простыня сползла ниже, и Люси не стала ее поправлять. Она продолжала двигаться, медленно и совершенно бессовестно пользуясь тем, что Генри оставался у проигрывателя и пока только наблюдал, хотя по напряжению в его плечах было очевидно, что это «пока» имеет весьма ограниченный срок действия. Когда ткань наконец перестала держаться и упала к ногам, Люси просто перешагнула через нее.

Генри пересек комнату настолько быстро, что она успела только рассмеяться, прежде чем его руки оказались на ее талии, а спина снова встретилась со стеной. Музыка теперь звучала почти у самого уха, и случайно выбранная композиция казалась издевательски точным комментарием к происходящему: утром они потратили столько сил на разговор о выборе и границах, чтобы ночью обнаружить, что свобода выбирать друг друга совершенно не обязана выглядеть прилично.

Поцелуй получился жадным и лишенным прежней осторожности. Люси вцепилась пальцами в его волосы, Генри ответил тем же, крепко удерживая ее за затылок, а когда она снова прикусила его губу, он только сильнее прижал ее к стене, словно предыдущий опыт окончательно убедил его, что жаловаться бессмысленно.

Они оторвались друг от друга лишь тогда, когда обоим понадобился воздух, но Генри не отступил, и Люси осталась зажатой между ним и стеной, чувствуя под ладонями горячую кожу и сбившееся дыхание.

— Хочу тебя тут, — сказала Люси, прикусив губу.

Он прижал ее к стене сильнее, его бедро скользнуло между ее ног, создавая трение, от которого у нее перехватило дыхание. Его пальцы сжались на ее талии, удерживая на месте.

— Здесь? — переспросил он, и его голос был низким от сдерживаемого желания. — У стены, как два нетерпеливых подростка?

Он усмехнулся. Его свободная рука скользнула вниз, но она опередила его, уже стягивая его боксеры. Когда они уже валялись рядом, он дал ей время обвить его талию ногами, и только потом прижал к стене снова. Его лоб коснулся ее лба, дыхание смешалось, и он замер на мгновение, давая ей почувствовать, насколько он готов.

— Скажи, если захочешь остановиться, — выдохнул он и вошел в нее.

Он начал двигаться — медленно, глубоко, каждый толчок отдавался в ней дрожью. Его руки сжимали ее бедра, удерживая на весу, и он смотрел на нее, не отрываясь, наблюдая за тем, как она кусает губу, как ее глаза закатываются от удовольствия. Генри несколько раз менял ритм, то быстрее, то медленнее, то глубже, то играя с ней где-то на входе.

Он замедлился — почти остановился, оставляя ее на грани, и его пальцы впились в ее кожу, он смотрел ей в глаза, наслаждаясь тем, как она выгибается, пытаясь прижаться к нему теснее.

— Генри, тебе все еще нужны инструкции или ты дашь мне кончить? — взмолилась Люси.

Он вошел в нее одним резким, глубоким толчком. Его ритм стал жестче, быстрее, безжалостнее — он больше не дразнил и не останавливался. Генри прикусил ее плечо, оставляя след, и его дыхание стало тяжелым, рваным, когда он почувствовал, как она сжимается вокруг него, приближаясь к краю. Он ускорился до предела. Его рука скользнула между их телами, пальцы нашли ее клитор, и он надавил точно в такт своим толчкам, чувствуя, как ее тело дрожит, как она сжимает его все сильнее, и это подтолкнуло его за грань.

— Вместе? — выдохнул он, и это слово прозвучало скорее как рычание. Он вошел в нее последний раз, глубоко, и его тело напряглось, когда он кончил, заполняя ее. Он чувствовал, как она содрогается вокруг него, как ее оргазм совпадает с его собственным, и на мгновение все остальное померкло.

Здесь существовали только они двое, вино, пластинка и редкая возможность быть настолько непохожими на собственные публичные версии, насколько вообще позволяли себе рядом с кем-либо.

Позже Люси не смогла бы точно восстановить последовательность событий и, к собственному профессиональному стыду, даже не попыталась.

В какой-то момент пластинка закончилась, но тишина продержалась недолго: кто-то снова поставил иглу, и знакомый ритм начался сначала.

Люси так и не выяснила, кто именно это сделал. К утру это казалось наиболее точным итогом их первого вечера, в котором ни одному из них не пришлось притворяться кем-то еще.