Massive Attack — Paradise Circus

Эл молчала так долго, что Люси начала жалеть о выбранной формулировке. Потом бабушка нащупала сигарету, затянулась и постучала ногтем по краю пепельницы.

— Ладно, мелкая. Я сейчас задам один вопрос, а ты постарайся ответить без своей профессиональной привычки превращать человеческую катастрофу в акт выполненных работ. Он убил того, кто угрожал тебе?

Люси замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Ты вошла домой, сказала: «Генри убил человека» — и замолчала так, будто выбираешь между признанием в соучастии и просьбой передать соль. Я предположила, что перед убийством была еще какая-нибудь хрень. Судя по твоему голосу, угадала. Рассказывай.

Пришлось рассказать. Коротко. Маттео, кабинет, оружие, Генри между ней и пистолетом, утренняя газета. Без портов, банков и Моретти — все это уже не меняло главного.

Эл дослушала, затушила сигарету и некоторое время молчала.

— Значит, сначала он не дал тебя пристрелить, а потом убил человека, который пытался это сделать. Хреново. И не надо превращать убийство в букет роз только потому, что оно было ради тебя, но и не вырезай из истории ту часть, где этот ненормальный британец встал перед стволом. Обе вещи случились, жить теперь придется с обеими. Бесплатный анализ закончен; за более содержательный тебе придется платить психотерапевту.

Люси покрутила чашку в ладонях.

— Я уже поняла. И, прежде чем ты начнешь объяснять мне, что Генри одновременно может быть человеком, который меня защитил и хладнокровным убийцей, — мы с ним уже успели провести этот разговор в Роттердаме. Было неприятно, громко и без психотерапевта.

— Отлично. Значит, можем не обсуждать очевидное следующие три часа. У меня есть вопрос значительно важнее: ты переспала с ним до того, как узнала про труп, или после? Потому что первый вариант означает, что у моей внучки наконец появилась личная жизнь, а второй — что где-то в воспитании я допустила катастрофическую ошибку.

Люси чуть не выронила чашку.

— Откуда ты вообще знаешь, что мы переспали? Хотя нет, не отвечай. Я уже вижу по твоему лицу, что сейчас услышу что-нибудь ужасное.

— Потому что я слепая, а не идиотка. Ты с самого знакомства ходишь вокруг этого мужчины, как налоговая вокруг незадекларированного дохода, уехала с ним в Европу, вернулась среди ночи и за весь вечер еще ни разу не назвала его самодовольным британским ублюдком. Либо вы наконец занялись сексом, либо у тебя черепно-мозговая травма. Поскольку до кухни ты дошла самостоятельно и чашку нашла с первой попытки, я решила надеяться на лучшее.

Люси закрыла глаза и сосчитала до трех. Не помогло.

— До. Секс был до того, как я узнала про Маттео. Я была трезвая, прекрасно понимала, что делаю, сама этого хотела и не собираюсь обсуждать с собственной бабушкой ничего подробнее, поэтому даже не начинай.

Выражение лица Эл изменилось, и только теперь Люси поняла, что за шутками бабушка действительно ждала именно этого ответа.

— Вот теперь хорошо. Мне не нужны подробности, мелкая. Я хотела знать, что британец не воспользовался тобой после того, как тебя чуть не застрелили. Все остальное касается двух взрослых идиотов и, надеюсь, хотя бы одного средства контрацепции. Хотя общую оценку качества услуг я как человек, который с самого начала терпит эту вашу фиктивную помолвку, считаю вправе получить.

— Никакой оценки ты не получишь. Все было хорошо, очень хорошо, и на этом тема закрыта. Даже не пытайся вычислить по выражению моего лица, температуре воздуха или положению чашки на столе.

— Тогда будем считать, что ответ положительный. Когда секс плохой, женщины обычно значительно охотнее делятся подробностями. Хотя теперь мне интересно другое: что-нибудь сломали?

— Бабуль, ты обещала, что подробности тебе не нужны.

— Мне не нужны анатомические подробности. Имущественный ущерб — совершенно другая категория.

Люси помолчала, уже понимая, что совершает ошибку.

— Я порвала на нем сорочку.

Пауза оказалась настолько длинной, что появилась слабая надежда на человеческое милосердие.

— Дорогую? Хотя кого я спрашиваю. Это Генри Сноу. На нем даже носки наверняка имеют инвестиционный портфель.

Люси вспомнила пуговицы, разлетевшиеся по спальне, и собственные руки.

— Кажется, Бриони.

Эл медленно сняла очки, протерла их краем леопардового халата и снова водрузила на нос. Жест был совершенно бессмысленным, но выглядел так, будто ей понадобилось какое-то время, чтобы эмоционально справиться с масштабом ущерба.

— Значит, все-таки хорошо. Женщина не уничтожает Бриони из вежливости. Ладно, мелкая, снимаю все претензии. Сорочку спишем на производственные расходы, а британцу передай мои соболезнования.

Люси рассмеялась. По-настоящему, впервые с момента посадки. Кухня снова стала просто кухней: Эл курила, чай был слишком крепким, за окном шумел Квинс, и самым серьезным последствием поездки в Европу казалась уничтоженная дорогая сорочка.

— А теперь объясни мне одну вещь, — продолжила Эл. — Почему кольцо все еще на тебе? Только не надо снова рассказывать всю историю ваших отношений, я старая женщина и хочу дожить до утра.

Люси машинально посмотрела на руку.

— Не знаю. Собиралась снять. Потом поговорила с Генри и не сняла. Он впервые не пытался решить за меня, что мне делать дальше, и, кажется, действительно понял хотя бы часть того, что я пыталась до него донести.

— Тогда пока не снимай. Кольцо не присяга и не свидетельские показания, разберешься потом. Меня интересует только одно: понял ли твой британец наконец, что защищать тебя и распоряжаться тобой — не одно и то же?

Люси вспомнила Генри, стоявшего в нескольких шагах от нее посреди нарколаборатории и не решавшегося приблизиться без разрешения.

— Кажется, начинает.

— Вот когда научится полностью, тогда и поговорим о красивых мордах. Я, между прочим, очень хорошо разбираюсь в людях именно потому, что мне не приходится на них отвлекаться.

Люси снова улыбнулась, но ненадолго.

— А потом позвонил Макларен. И вот здесь начинается часть вечера, которая мне нравится еще меньше.

Эл тяжело вздохнула и потянулась за новой сигаретой.

— Конечно. А я уже испугалась, что вечер становится скучным. Давай рыжего полицейского. После секса, убийства и Бриони ему придется очень постараться, но я в него верю.

Про Макларена Люси рассказала еще короче. Несколько дней он пытался добраться до материалов на Генри и получал отказы. Вчера утром ему внезапно открыли почти весь федеральный архив, а вечером у трапа уже лежали подписанные ордера на обыски. Эл сначала спросила, действительно ли федеральное правительство хранит фотографии розового «Доджа», потому что хотела знать, на что уходят ее налоги, а потом перестала улыбаться.

— Подожди. Несколько дней его гоняют от двери к двери, утром внезапно дают дело, которого до этого не давали, а вечером люди уже едут обыскивать половину собственности Сноу? Даже для государства, которое умеет удивлять исключительно в худшую сторону, это бодрый темп.

— Именно. Когда Стью звонил мне из Нью-Йорка, ордеров еще не было. Через несколько часов мы приземлились — и он уже стоял возле самолета с подписанными бумагами.

Эл постучала ногтем по чашке.

— Тогда мне это нравится еще меньше. Не потому, что британец невиновен — тут у меня фантазии не хватит. Но если дело годами лежало где-то у федералов, а потом за один день внезапно научилось бегать, кто-то либо очень удачно нажал нужную кнопку, либо очень хотел, чтобы оно побежало именно сейчас. Макларен знает, кто открыл ему доступ?

— Нет. По крайней мере, в Роттердаме не знал. И это единственная часть всей истории, в которой я ему полностью верю: Стью слишком плохо умеет скрывать удовольствие от собственной правоты, чтобы разыграть такой разговор специально.

— Вот это и выяснишь завтра. Сегодня хватит. За одни сутки ты пережила покушение, секс, убийство, международную сделку и федеральный обыск, а даже у тебя существует лимит плохих решений. Иди спать, утром купишь мне сигареты и уже потом начнешь выяснять, кто так торопится посадить твоего убийственно хорошего британца.

Люси медленно повернула голову.

— Я даже не буду спрашивать, специально ли ты сказала «убийственно хорошего». Просто хочу зафиксировать, что ненавижу тебя и собираюсь оставить без сигарет в воспитательных целях.

— А я зафиксирую, что британца ты, похоже, уже не очень ненавидишь, поэтому угроза лишить старую слепую женщину никотина выглядит особенно лицемерно.

Люси поднялась из-за стола, забрала чашки и поставила их в раковину. Было далеко за полночь. Где-то в городе Генри сидел с Маклареном и адвокатами, а федеральные агенты все еще выворачивали наизнанку его офисы и склады. Но впервые за последние сутки Люси стало немного легче. Не потому, что появился ответ, — его не было. Просто Эл каким-то образом умудрилась за один вечер узнать про секс, убийство и федеральное расследование и все равно больше всего впечатлиться стоимостью порванной сорочки.

— И никому про Бриони, ба. Особенно соседкам. Я не хочу, чтобы через неделю вся улица обсуждала сексуальную жизнь Генри Сноу в пересчете на уничтоженные предметы гардероба.

— Мелкая, в моем возрасте это лучшая новость за последнее время, поэтому ничего не обещаю. Но если увидишь британца раньше меня, передай мои соболезнования. И не перепутай: по поводу сорочки. Федеральное дело хотя бы теоретически можно закрыть.

Люси показала ей средний палец.

Эл усмехнулась.

— Я слепая. Старайся лучше.

На этот раз Люси рассмеялась и пошла к себе. До спальни оставалось несколько шагов, когда в сумке снова завибрировал телефон. После полуночи звонить могли только три категории людей: клиенты с очень плохим вечером, полиция и Генри Сноу, и за последние две недели Люси каким-то образом добилась того, что все три варианта стали одинаково вероятными. Она достала телефон и увидела имя Макларена.

— Если ты звонишь рассказать, что федералы нашли в пентхаусе кладовку с расчлененными телами, оставь это до завтра. Я больше не способна эмоционально обслуживать британскую организованную преступность после полуночи, поэтому говори только в том случае, если кто-нибудь умер, арестован или внезапно решил признаться во всех грехах.

— Тогда у меня относительно хорошие новости. Сноу ушел. Никаких обвинений пока не предъявили, адвокаты закончили с ним минут двадцать назад. Блэйз тоже свободен. Обыски продолжаются, часть документов и техники осталась у федералов, так что победой я бы это не называл, но прямо сейчас твой британец не сидит в камере.

Люси так и осталась стоять возле двери, и облегчение пришло раньше, чем она успела его остановить: быстрое, почти физическое и совершенно не соответствующее всему, что она знала о человеке, которого только что выпустили из федерального здания.

— Он не мой британец, Стью. И можешь не делать эту паузу, я прекрасно слышу, как ты сейчас ухмыляешься.

— Я вообще ничего не сказал, Лю, но, поскольку ты сама решила уточнить статус собственности без единого вопроса с моей стороны, спорить с тобой сегодня не стану. Постарайся хотя бы несколько часов не попадать в новое федеральное расследование.

— Именно поэтому я сейчас кладу трубку. Доброй ночи, детектив.

Она сбросила вызов прежде чем Макларен успел добавить что-нибудь еще, и из коридора немедленно донесся голос Эл:

— Очень убедительно, мелкая. Особенно та часть, где ты даже не спросила, кого именно отпустили, а сразу решила, что речь идет о Сноу. Но я совершенно не подслушиваю и уже иду спать, так что можешь продолжать отрицать очевидное без свидетелей.

— Ба, ты пять минут назад сама отправила меня в кровать. Прояви последовательность хотя бы раз в жизни и действительно уйди, иначе завтра получишь кофе без сигарет.

— В моем возрасте последовательность переоценена, а хороший скандал перед сном полезен для давления. Но угрозу я услышала, поэтому удаляюсь.

Эл ушла, шаркая тапками по коридору, и через минуту старый дом наконец затих.

Телефон снова коротко завибрировал. На этот раз на экране был незнакомый номер, но угадывать отправителя не пришлось: Генри Сноу даже после нескольких часов с федеральными агентами продолжал писать сообщения так, будто мобильную связь изобрели исключительно для британской аристократии, которой надоело ждать почтовых голубей.

«Уважаемая Люси. Полагаю, детектив Макларен уже успел сообщить Вам, что федеральное правительство оказалось достаточно великодушно, чтобы вернуть мне свободу передвижения. Я был бы признателен, если бы Вы согласились приехать ко мне завтра. Если это предложение Вас устраивает, Блэйз будет у Вашего дома к одиннадцати. Если нет — достаточно одного слова, и он останется дома. Г.С.»

Люси перечитала сообщение дважды, а потом еще раз задержалась на последней части.

Если это предложение Вас устраивает.

Надо же. Все-таки услышал.

Отвечать она не стала. Если Генри Сноу впервые за все время знакомства добровольно оставил решение за ней, несколько часов ожидания не причинят ему непоправимого вреда. Люси заблокировала телефон, выключила свет и легла в кровать, все еще ощущая странное, почти неприличное облегчение от одной простой мысли.

Ее британца отпустили.