Первого лазутчика Бурый вычислил ещё на седьмом месяце.

Он пришёл ко мне тогда с личным делом вольнонаёмного техника и положил его на стол без комментариев — у нас с ним это означало высшую степень тревоги.

— Основания? — спросил я.

— Три, — закончил Бурый. — Первое: руки. Записан слесарем четвёртого разряда, а мозоли офицерские — от перчаток управления, не от ключа. Второе: столовая. Он ест по расписанию чужого флота — у Конкордата обед сдвинут на час, тело помнит, я неделю смотрел. Третье: он единственный из новеньких ни разу не спросил про жалованье.

— Убедительно. Кто ещё знает?

— Никто.

— Правильно. — Я закрыл дело. — Захар, слушайте внимательно, потому что сейчас я скажу вещь, против которой взвоет всё ваше нутро. Мы его не берём.

Бурый молчал.

— Мы его никогда не берём. Ни его, ни следующих. Мы их считаем, кормим и бережём. Если с головы такого человека упадёт волос — я лично проведу расследование строже, чем по своим.

— Ваше благородие, — сказал Бурый ровно. — Объясните. Я пойму, я всегда понимаю, но сейчас — объясните.

Я подошёл к схеме пояса.

— Захар, у нас с вами есть выбор, и он поганый. Вариант первый: мы ловим их лазутчиков, прячем стройку, и Конкордат понимает — рубеж закрыт, там что-то есть. Что он делает?

— Бьёт в другом месте.

— Бьёт в другом месте. — Я обвёл штаб взглядом. — Там, где империя не готова совсем. Где нет ни «Замка», ни минных полей, ни нас. Мы выиграем свой рубеж и проиграем войну, и я буду стоять в целой крепости и смотреть, как горит чужой сектор, который мог быть моим боем.

Я повернулся к нему.

— Вариант второй: мы оставляем их коридор «пустым». Кормим их разведку той правдой, которую им хочется видеть. И тогда они придут сюда — всей силой, по своей красивой съёмке, в место, которое мы год готовили. Захар, это значит, что я сознательно приглашаю главный удар на своих людей. На вас, на Дурова, на мальчишек Гердановых. Вот из чего выбор. Я его сделал в первый день. Теперь ваша очередь понять или не понять.

Бурый смотрел на схему долго.

— Понял, — сказал он наконец. — Разрешите уточнение по исполнению.

— Давайте.

— Раз гостей бережём — их надо водить. — Он потёр висок. — Слесарь этот должен видеть то, что нужно, и не видеть остального. Само не получится, нужна постановка. Театр нужен, ваше благородие. А я в театрах не был ни разу.

— Ничего. — Я подошёл ближе. — Я вам дам лучшего режиссёра в округе.

— Кого?

— Штофа, — отозвался я. — Человек, который голосом взял станцию Устье, всю жизнь ждал этой роли.

Театр работал пять месяцев и стал, подозреваю, лучшей постановкой сезона в обоих государствах.

Труппа знала о спектакле лишь частично — полный замысел держали пятеро. Остальной округ честно жил свою жизнь, а мы следили, чтобы гости — к двенадцатому месяцу их стало четверо — видели её под правильным углом.

Гости видели: ремонт казарм. Борьбу с контрабандой — сводки изъятий, подлинные. Толпы вольнонаёмных, которые после министерской депеши начали разъезжаться — мы возили одних и тех же людей «на выезд» четырьмя рейсами, и Штоф лично ставил им сцены прощания в порту, доведя одну артельную тётку до настоящих слёз, после чего она потребовала у него надбавку «за душевность» и получила.

Гости видели два летающих корыта местного дивизиона. «Венец» они видели тоже — у дальнего причала, с расстыкованными панелями, в перманентном «ремонте по износу»: Зойка раз в неделю переставляла леса и разбрасывала свежий крепёж.

Гости не видели Гнездо — в мёртвый кластер не ходил никто и ничто, все грузы шли туда через схроны Кестера, тропами, которых не было на съёмке.

И раз в месяц гости отправляли донесения. Как — мы знали с девятого месяца: контейнер в грузах старательской артели, дальше цепочка. Мы её не рвали. Мы её лелеяли.

— Ваше благородие, — доложил как-то Штоф после очередного «прощального» спектакля, — а знаете, что самое смешное? Я за пять месяцев их всех полюбил. Особенно слесаря. Работает, между прочим, отлично — золотые руки, не хуже штатных. Может, оставим после войны?

— Карл, после войны он военнопленный.

— Вот я и говорю: оставим. Пленных мы устраиваем лучше некоторых своих, спросите на Тарнисе.

Лучшей постановкой театра стал «разукомплектованный „Хальдер“», и я обязан описать её подробно, потому что нигде так не сошлись искусство и монтажная пена.

Задача стояла тяжёлая. «Хальдер» ушёл в Гнездо, в причальный ярус, — но «Хальдер» числился нашим призом, гости о нём знали, и его исчезновение было бы дырой в картине. Тяжёлый крейсер не иголка: он обязан где-то стоять.

Он и стоял.

У дальнего причала «Главной», в самой запретной и оттого самой просматриваемой зоне, весь год стоял «Хальдер» — каркас в натуральную величину, обшитый списанными панелями, с башнями из проката и с честной табличкой «Проход запрещён». Строила его бригада Герданова-старшего по обмерам настоящего, а художественным руководителем — официально, приказом, с формулировкой «ответственный за облик объекта» — шёл Штоф.

Штоф вложил в объект душу.

Раз в месяц с макета публично снимали что-нибудь ценное: башню, антенный блок, лист пояса — и увозили «в ремонтный фонд». Дважды вокруг него ходила комиссия с планшетами и горестно разводила руками — комиссию играли писари Пухова, отрепетированные до мелочей. А в годовщину Тарниса Штоф превзошёл себя: устроил у макета митинг ветеранов с возложением венка «кораблю, который больше не выйдет», и слесарь-лазутчик, стоявший в оцеплении, смотрел на это, по докладу Бурого, «с лицом человека, дописывающего донесение».

Донесение он дописал. Мы знаем — оно ушло с той самой строкой, что легла потом в их итоговый доклад: «разукомплектован на запчасти».

— Ваше благородие, — сказал Штоф после митинга, принимая мои поздравления, — я одного боюсь. Кончится война, напишут историю, и в ней будет: «Штоф два года командовал фанерным крейсером». Внуки не поймут.

— Карл, — сказал я, — в моём… в одной старой армии был офицер, который три дня жёг костры на пустом холме и этим остановил корпус. Его именем потом назвали приём. Внуки понимают, уверяю вас, — внуки понимают лучше современников.

Один раз театр едва не рухнул, и спас его кот.

Четвёртый гость — он пришёл под видом закупщика старательской артели и был из всех самым цепким — на исходе года взял след, которого мы не учли: энергетику. Он сопоставил закупки округа по открытым ведомостям и выход плавильни, и у него не сходился баланс — плавильня жгла больше, чем округ мог себе позволить. Излишек уходил, разумеется, в Гнездо, тропами Кестера, но на бумаге дыра была, и закупщик начал аккуратно, вопросик за вопросиком, подбираться к архивно-учётной службе.

Аста Ковач раскусила его на втором разговоре.

— Ходит тут, — доложила она мне лично, поджав губы. — Балансом интересуется. Глазки честные, ручки цепкие. Что делать-то с ним, командующий?

— Ничего, госпожа Ковач. Отвечать правду.

— Так правда-то у меня в тетрадях вся, — сказала Аста с достоинством. — Вопрос, какую подшить сверху.

Сверху она подшила протоколы одиннадцатилетней давности: хищения Крутицкого. Излишек энергии по её бумагам уходил туда же, куда при прежнем коменданте, — «налево», в теневой оборот, следствие ведётся, часть эпизодов в разработке прокуратуры. Ложью это не было ни в одном знаке: следствие действительно велось, эпизоды действительно были в разработке — Вяземский, посвящённый в манёвр, специально выделил «энергетический» том и держал его сверху стопки.

Закупщик ушёл из архива успокоенный: дыра в балансе объяснилась самым убедительным на свете образом — воровством. В воровство на имперской базе человек Конкордата верил охотнее, чем в собственный устав.

А кот Реактор, весь разговор просидевший на его папке, получил от Асты внеочередное довольствие «за создание непринуждённой обстановки». Пухов провёл. Вяземский завизировал, попросив копию.

Тяжесть выбора догнала меня на тринадцатый месяц, и пришла она, как всегда, не с той стороны, откуда ждёшь.

Ко мне на приём записался мичман окружной службы слежения — молодой, из первого выпуска нашей школы, серьёзный до скрипа. Звали его Ян Ольсен, и он был из тех четверых бывших пленных Тарниса, что приняли подданство.

— Господин командующий. Разрешите доложить не по команде. По совести.

— Докладывайте.

— Я обсчитывал секторные сводки, — произнёс он. — Не по заданию, сам, ночами. И у меня выходит… — он выложил листы, исписанные убористо, с расчётами. — У меня выходит, что противник сосредоточивается против нашего коридора. Все признаки: тишина в поясе, патрули на той стороне, отказ контрабанды. Господин командующий, если я прав — надо кричать. В штаб флота, в столицу, всюду. А округ молчит. И я пришёл спросить, потому что не могу больше считать по ночам один: округ молчит, потому что не видит — или потому что видит?

Я долго смотрел на его листы.

Мальчик проделал в одиночку, ночами, треть работы моего штаба за год. И пришёл не в столицу через голову, не в газету — ко мне, в лоб, по совести, зная, что за такие вопросы бывают последствия.

В моём мире я бы соврал ему, не задумываясь. Соображения секретности, круг посвящённых, необходимая ложь — весь этот арсенал, которым я владел в совершенстве и который стоил мне в итоге бокала вина от лучших друзей.

— Садитесь, мичман. Округ видит.

И я рассказал ему всё. Съёмку, тишину, театр, выбор между «отпугнуть» и «принять удар». Всё, кроме Гнезда.

Он слушал, бледнея.

— Значит, мы… — сказал он, когда я закончил. — Значит, мы их зовём. Сюда. На себя.

— Да.

— И вы решили это один.

— Да. Это решение из тех, которые нельзя разделить, мичман, — можно только объяснить. Теперь вы знаете. Теперь вам с этим жить, считать по ночам и молчать, как молчу я. Если считаете решение преступным — вон дверь прокурора, он выслушает, он на моей памяти не отказал никому.

Ольсен сидел неподвижно.

— Господин командующий, — сказал он наконец. — Я был на Тарнисе, когда вы прислали медикаменты. Я лежал в том лазарете. Я потом спросил нашего майора — почему он их принял, от врага. Знаете, что он сказал? «Потому что этот воюет с армиями, а не с людьми».

Он встал и собрал свои листы.

— Я подам рапорт о переводе в аналитическую группу штаба. Раз считать всё равно, так хоть не одному и не ночами. Разрешите идти?

Когда он вышел, я долго сидел неподвижно.

Потом достал из стола лист и внёс в свою длинную опись строку, которую откладывал год: «Проверить после войны: скольких я не спросил, приглашая удар. Ответ знаю. Проверить всё равно».

Вечером после разговора с Ольсеном ко мне зашёл Вяземский. Без папки — а без папки он приходил только по делам, которых не бывает в папках.

— Командующий. Мальчик из аналитической группы сегодня выходил от вас бледный и с прямой спиной. Я знаю эту походку: так выходят от меня после дачи показаний. Вы ему сказали.

— Сказал.

— Всё?

— Кроме Гнезда.

Вяземский сел, помолчал.

— Тогда мой черёд, — проговорил он. — Я два года веду учёт вашим умолчаниям, командующий, — профессиональная деформация, простите. И у меня накопился вопрос, который я задам один раз и к которому не вернусь. Мы год кормим их разведку правдой, повёрнутой нужным боком. Мы приглашаем сюда сто вымпелов. Погибнут наши — те, кого мы позвали служить, не сказав, что зовём под главный удар. Погибнут их — те, кого мы год убеждали, что тут пусто. Я подписывал бумаги под всем этим. Вопрос: где для вас граница? Не юридическая — её я знаю сам. Ваша.

Я думал долго. Он ждал — этот человек умел ждать ответов, как никто.

— Граница вот где, Илья Борисович, — пояснил я. — Обманывать можно того, кто пришёл тебя убивать, — в этом ремесло, и другого ремесла у войны нет. Нельзя обманывать своих о цене. Поэтому Ольсен вышел от меня с прямой спиной, поэтому расчёты на дальних постах знают, что их посты не удержать, поэтому в школе я читаю про отступление раньше, чем про атаку. Мои люди не знают всего — но никто из них не думает, что будет легко, и никто не узнает цену в последний момент. Это всё, что я могу. Мало?

— Мало, — отозвался Вяземский. — Всегда мало. Но это самый большой ответ, который я слышал от человека при власти, поэтому — занесено.

Он встал.

— Куда занесено, Илья Борисович? Дела-то нет.

— В то дело, которое я веду с первого дня знакомства с вами, — сказал Вяземский от двери. — Оно без номера. Обвиняемый по нему — либо вы, либо я, я ещё не решил. Доброй ночи, командующий.

Штаб Западного крыла Конкордата. Сводный доклад агентурной разведки по Сурамскому направлению, итоговая редакция.

«Выводы по двенадцати месяцам наблюдения.

1. Округ занят хозяйственным восстановлением базы "Сурам-Главная". Военное строительство не ведётся. Работы сворачиваются в связи с сокращением финансирования (копия директивы министерства прилагается, подлинность подтверждена).

2. Боевой состав: соединение "Венец" (тринадцать вымпелов, из них флагман и четыре единицы в длительном ремонте), два корабля местного дивизиона. Тяжёлый крейсер "Хальдер" (приз) в боевой состав не введён, по агентурным данным разукомплектован на запчасти.

3. Личный состав: массовый отток вольнонаёмных подтверждён визуально (четыре наблюдаемых рейса).

4. Командующий округом: активность за отчётный период — хозяйственные тяжбы, лекции для личного состава, конфликт с военным министерством (готовится ревизия округа, источник в столице подтверждает).

Общий вывод: коридор соответствует данным съёмки. Существенных изменений обстановки не выявлено.

Особое мнение начальника отдела (приобщается по регламенту): выводы доклада внутренне противоречивы. Противник с боевой репутацией командующего не может двенадцать месяцев заниматься казармами. Прошу учесть вариант целенаправленной дезинформации.

Резолюция командующего Западным крылом: «Особое мнение читал. Вариант учтён и отработан: если бы Нахимов строил оборону, он не смог бы скрыть промышленный трафик — а трафика нет, это проверено трижды независимо. Человек сослан, ободран министерством и пишет мемуары в виде лекций. Бывает и с великими.

"Осенний переход" — к исполнению. Начало операции — по графику»».