Люди пошли на десятый месяц, и пошли так, что мы перестали справляться.

Началось всё, как ни странно, с отказа.

Редакция «Столичной хроники» полгода отклоняла репортажи Верейской с пометками «скучно» и «нет фактуры». На седьмой раз Верейская сделала то, что делает всякий хороший командир, которому не дают воевать по уставу: она сменила театр военных действий. Уволилась и стала печататься в «Транзитном вестнике» — газете, которую читали не салоны, а капитаны, доки, станции и вся та бесконечная дорожная империя, что живёт между планетами.

Первый же очерк назывался «Округ, где платят вовремя» и был про подряды старшин.

Второй — «Свидетельство номер один» — про Бурого и школу: четыре класса, штрафная, абордаж Тарниса, командные курсы.

Третий — «Квитанция» — про капитана Герданова, его сыновей и про то, как одна бумажка с печатью два года ходит по сектору и работает лучше вербовочных плакатов.

После третьего очерка транзитная империя, читавшая «Вестник» от Ольгинской до столицы, сделала вывод, доступный всякому дорожному человеку: есть место, где начальство держит слово и платит вовремя.

И поехала.

Ехали списанные механики и разжалованные штурманы. Ехали доковые бригады целиком, с инструментом. Ехали отставники, вдовьи сыновья, старательские дети, двое учителей, один настройщик орга́нов — этого мы не поняли, но взяли, и правильно сделали: выяснилось, что человек, слышащий фальшь в трубе о́ргана, слышит её и в турбине. Ехали — отдельной строкой — те самые отпущенные: за четыре месяца в округ прибыло одиннадцать человек из экипажей с квитанциями и четверо бывших пленных с Тарниса, конкордатцы с окраинных миров, решившие, что подданство — дело наживное, а начальство, которое кормит пленных, на дороге не валяется.

Вяземский оформлял, Пухов вёл реестр, Марфа Игнатьевна кормила, Дуров распределял, и к концу года списочный состав округа достиг четырёх тысяч двухсот человек.

— Ваше благородие, — сказал Дуров на исходе года, положив передо мной сводку. — Я обязан доложить официально. Штатная численность округа четвёртой категории — шесть тысяч. Фактическая — четыре двести и растёт. Мы скоро упрёмся в штат, и столица спросит, зачем пограничной дыре столько народу.

— Уже спросила, — сказал я и показал ему депешу.

Учебный лагерь мы развернули в старых казармах «Главной», и я взял за правило раз в неделю проводить там день — не с трибуны, а внутри: посидеть на занятиях, поесть из общего котла, послушать, о чём ругаются.

Ругались о правильном. Это лучший показатель здоровья части, какой я знаю: больная часть ругается о еде и начальстве, здоровая — о деле.

— …да пойми ты, дубина, катер не телега, у него корма — тоже перёд! — Сам дубина. Командующий говорит: фланг — это где орудий нет. Значит, ищи, где нет, а не где сзади!

Я шёл мимо и не вмешивался. Когда солдаты спорят твоими словами — вмешиваться грех.

Новобранцы делились на три породы. Дорожные — доковые, транзитные, старательские дети: эти умели работать руками и не умели строем, и строй я велел с них требовать в последнюю очередь. Отставники — эти умели всё, кроме одного: верить, что на этот раз не обманут; с ними работали ветераны «Венца», лучшее лекарство от этой болезни. И молодняк с квитанционной легендой в голове — эти горели, и их приходилось не разжигать, а притушивать до рабочей температуры.

Настройщик орга́нов, к слову, оправдал себя на четвёртом месяце с процентами. Его звали Мазур, было ему пятьдесят, и он попросился «послушать турбины» на «Резвом» — том самом, с вечно сползающими дюзами. Слушал он их два дня, потом сказал механикам: «Третья поёт ниже строя, у неё крепление устало» — и ткнул пальцем в узел, который три комиссии признавали исправным. Узел вскрыли. Крепление было треснуто внутри, невидимо для датчиков, и до обрыва ему оставалось, по оценке Зойки, недели две хода.

Приказом по округу Мазур был назначен на должность, которой не существовало ни в одном штате империи: «слухач машинной службы». Вяземский, оформляя, даже не спорил — после кота Реактора его правовое чувство, по собственному признанию, закалилось окончательно.

А Гердановы дали лагерю то, чего не мог дать я: живую легенду в рабочей спецовке. Старший, бригадир монтажников, вечерами рассказывал новобранцам не про подвиги — про отца, про квитанцию в чехле, про то, как страховая её приняла. Про то, что слово, данное здесь, оплачивается. Для дорожных людей это была самая понятная присяга из возможных.

Из очерка О. Верейской «Год на рубеже» («Транзитный вестник»):

«Меня спрашивают в письмах: что он за человек. Читатель ждёт портрета героя, а я год смотрю и вижу вот что.

Он никогда не повышает голоса — и его слышно в любом конце ангара. Он помнит по именам караульных, поварих и, кажется, кота. Он единственный известный мне командир, у которого в приёмной нет очереди: вопросы здесь решаются там, где возникают, потому что каждого научили решать.

И ещё. Здесь не говорят "если война". Здесь говорят "к сроку". Я спросила молодого мичмана со станции слежения, что за срок. Он посмотрел на меня очень взрослыми глазами и сказал: "Успеть, сударыня. Просто успеть".

Столица, у меня всё. Продолжение — с рубежа».

Депеша была из военного министерства, и подписал её тот самый обходительный контр-адмирал с портфелем.

«В связи с успешным завершением мирных консультаций с Конкордатом и подписанием рамочного соглашения о прекращении огня министерство приступает к сокращению расходов военного времени. Округам представить предложения по сокращению численности и расходов на 30 %. Срок — два месяца».

Я прочёл её штабу вслух.

Молчание было долгим и нехорошим.

— Мир, — сказал наконец Штоф. — Они подписали мир. Ваше благородие, может… ну, может, правда мир? Может, мы тут зря год горбатимся?

Это был правильный вопрос, и я ждал его от кого-нибудь весь год.

— Карл, — подтвердил я. — Семён, дайте сводку Кестера за квартал.

Пухов дал.

— Читаю вслух. Движение через мёртвый пояс за последние три месяца: ноль. Не мало — ноль. Контрабанда, которая шла тут сорок лет, при любой войне, при любом режиме, встала полностью. Кестер говорит, его люди отказываются ходить: дальняя сторона пояса «пахнет». Его слово. Старые волчьи тропы перекрыты патрулями, которых там никогда не было. Зверь ушёл из леса, господа. Знаете, когда зверь уходит из леса?

— Перед пожаром.

— Перед пожаром. — Я положил сводку. — Мир, подписанный в столице, — это и есть их последняя ложная цель. Самая дешёвая и самая красивая: они получили официальную причину для нашей демобилизации, а мы получили приказ сократиться на треть. Идеальная работа. Я почти завидую.

— И что мы ответим министерству? — спросил Дуров.

— Правду, — начал я. — Мы ответим чистую правду, Ефим Палыч, потому что врать в документах нельзя, меня прокурор заругает. Пишите: округ предложения по сокращению подготовит. Численность вольнонаёмного состава по строительным подрядам будет сокращена на тридцать один процент в связи с завершением ремонтных работ.

— У нас не завершены…

— У нас завершены ремонтные работы. На базе «Сурам-Главная». Все прочие работы ведутся не округом, а призовым фондом соединения «Венец» на средства призового фонда, и министерству не подведомственны. Илья Борисович?

Вяземский, сидевший в углу, поднял глаза от бумаг.

— Подтверждаю, — начал он. — Я этот фонд оформлял восемь месяцев именно на такой случай. Призовые деньги за восемь вымпелов и «Хальдер» принадлежат личному составу соединения, и личный состав вправе тратить их… — он заглянул в устав фонда, который сам и написал, — «на обустройство мест службы и увековечение памяти павших». Крепость, господа, — это очень основательный способ увековечения.

— То есть «Замок»… — начал Штоф.

— «Замок», — сказал Вяземский, — с точки зрения имперской отчётности является памятником. Самым тяжеловооружённым памятником в истории права, но я проверял: ограничений по калибру для памятников законодательство не содержит.

Штоф сполз под стол. Оттуда донеслось сдавленное:

— Похороните меня… в капонире…

Верейская приехала на одиннадцатый месяц — как обещала, в рыжую пыль, с одним чемоданом и двумя, как выяснилось, целями.

Первую она изложила в конторе, официально: серия очерков «Год на рубеже».

Вторую — вечером, на смотровой вышке, куда напросилась «посмотреть закат», и куда я поднялся с ней, потому что Марфа Игнатьевна сказала «иди, охламон, человек через полимперии летел», и ослушаться было страшнее Конкордата.

Закат на Сураме был рыжий в рыжем — честно говоря, так себе закат.

— Командующий, — сказала Верейская, глядя на него. — Вторая причина, по которой я приехала. В столице про вас снова говорят. Много и скверно. Хотите знать содержание, или вам докладывают?

— Мне докладывают факты. Содержание разговоров — нет. Говорите.

— Содержание такое: вы строите на границе личную армию. Люди едут к вам, а не в имперский флот. Присягают, злые языки уточняют, «квитанции, а не короне». Мир подписан, а вы вооружаетесь — значит, готовитесь не к войне с Конкордатом, а к чему-то другому. Дальше обычно понижают голос и смотрят многозначительно.

— Кто дирижирует?

— А вот это интересно. — Верейская повернулась ко мне. — Я думала, ваш брат. Проверила: нет. Аркадий Александрович, наоборот, второй месяц эти разговоры гасит — неуклюже, но старательно, и я не понимаю его игры.

— Я понимаю. — Я отодвинул сводку. — Он запомнил число, которое я просил запомнить. Продолжайте.

— Дирижирует военное министерство. Точнее, те, кому ваш прокурор второй год дышит в затылок делом о подготовке операции «Венец». Им очень нужно, чтобы к моменту, когда дело дозреет, вы были не героем на рубеже, а мятежником в опале. Командующий, я скажу прямо: они добьются ревизии с полномочиями. Не казначейской — военной. И она найдёт «Замок».

Я смотрел на рыжий закат.

Год. Мне нужен был год, и год я почти получил. По моим расчётам, до удара оставалось от шести до десяти недель, и последнее, что мне требовалось в эти недели, — военная ревизия, опала и разбирательство о памятниках с главным калибром.

— Графиня, вы приехали меня предупредить.

— Я приехала писать очерки. Предупреждение шло грузом без описи. И, командующий, раз уж вечер откровенный… У меня вопрос, который я не задам никогда, потому что уважаю чужие мёртвые языки. Но вы знайте, что он у меня есть. Так честнее.

— Знаю, — произнёс я. — И ценю опись.

Мы стояли и смотрели, как садится чужое солнце.

— Шесть недель, — сказал я наконец. — Может, десять. Потом вопросы кончатся сами. Графиня, у меня к вам встречная просьба, деловая. Когда начнётся — а оно начнётся, — вы будете единственным пишущим человеком на этом рубеже. Я дам вам доступ ко всему: посты, госпиталь, центральный. Одно условие вы знаете.

— Фамилии и правда. — Она выпрямилась. — А если правда будет страшной?

— Тогда тем более фамилии, — ответил я.

Отдельной строкой месяца стал госпиталь.

Его мы разворачивали последним — не по забывчивости, а по моей давней науке: госпиталь строят тихо, потому что часть, которая видит, как под неё копают могилы, воюет хуже. Но не строить нельзя, и к десятому месяцу в защищённом ярусе «Главной» стоял медицинский блок на четыреста коек.

Начальника на него я выписал с Тарниса.

Сутулый майор медицинской службы — тот самый, с руками врача и списком в кармане, — числился военнопленным и содержался при крепости на общих основаниях. Я написал ему лично: предлагаю должность начальника окружного госпиталя по вольному найму, статус военнопленного снимается ходатайством, подданство — его дело, в которое я не лезу.

Ответ пришёл через месяц, вместе с самим майором.

— Мальчик, — сказал он вместо приветствия, оглядев блок. — Ты понимаешь, что я гражданин Конкордата и, если начнётся то, к чему ты тут готовишься, я буду лечить твоих солдат, пока мои соотечественники будут их убивать?

— Понимаю, — ответил я. — А вы понимаете, что раненые с обеих сторон будут лежать в этом ярусе вперемешку, потому что сортировать по подданству я запрещу приказом?

Майор посмотрел на меня долгим взглядом.

— Давай сюда свой контракт. — Он поправил манжету. — И список моих требований. Он у меня, по традиции, в кармане.

Из письма Аркадия Нахимова брату, доставлено фельдъегерем, вручено лично:

«Дмитрий.

Пишу коротко, жгу черновики, что для меня ново.

Число я запомнил. Год прошёл. Я смотрел на движение фондов Конкордата — не войск, войска смотрят ваши, а фондов, это моё ремесло, — и я увидел то, что увидел. Страховые ставки на их транзите падают там, где должны расти. Так бывает, когда крупный игрок знает, что торговых путей скоро не будет, и выходит из бумаг заранее.

Ты был прав. Мне физически неприятно это писать, но ты был прав, и теперь слушай, потому что дальше — моя доска.

Министерская партия проведёт решение о ревизии округа в течение месяца. Остановить его я не могу. Могу задержать: на комитете потребуются согласования Домов, а согласования — это я. Выторгую тебе недели три, дальше не удержу.

Не благодари. Я делаю это не для тебя. Если ты прав до конца — а я теперь боюсь, что ты прав до конца, — то через два месяца империи будет очень нужен твой рубеж, и я хочу, чтобы в семейной летописи было записано: Дом помогал, а не мешал. Я, как ты знаешь, всегда выбираю фигуру по стоимости. Твоя выросла.

Аркадий.

P. S. Отец читал твоё личное дело у камина. Вслух. Гостям. Если тебе интересно, как звучит наш семейный апокалипсис — вот так».