Принцесса Армида и принц Поль, таща за собой толстый шерстяной ковер, чтобы покрыть им от холода голубей m-me Эдме, робко проскользнули между этими мирными животными. Вскоре они увидели клетку, стоявшую возле кухонной стены. Спрятав голову под крыло и дрожа всем телом, голуби дремали. Серебристый большой самец, тот самый, который садился на голову m-me Эдме во время представлений, приоткрыл на секунду глаза и снова закрыл, продолжая дрожать.
В эту минуту „Девония“ выскочила из тумана. Казалось, что она сразу перенеслась за много, много миль от того места, где была за минуту перед тем, в новую страну, — в рай, где были, наконец, и воздух и небо.
Милые маленькие звезды трепетали в небе.
С капитанского мостика на корме послышалась команда, и сирена резко замолчала, издав хриплый стон, как будто кто-то схватил ее за глотку. „Девония“ подпрыгнула на волнах и еще больше ускорила ход.
Маленькие актеры переглянулись:
— Ну, теперь можно будет и уснуть, — сказал Поль.
— Да, — ответила Армида, — большой зверь перестал кричать... и, кроме того, на кораблях, ведь, нет представлений. Чтобы пойти спать, здесь не нужно ждать 9-го номера — выхода m-me Эдме. Можно спать до самого Нью-Іорка.
— Великолепно!.. — сказал Поль.
Они чувствовали себя счастливыми.
Привыкнув — за время своих странствований — к морю, они смотрели на эти переезды как на своего рода каникулы в их суровом ремесле. Через несколько минут они уже крепко спали в своей каюте второго класса, сжав на груди кулачки. M-me Эдме с тоскою смотрела на детей своими грустными, без слез глазами. Она думала о солдате, который ее бросил, об этой своей последней любви, о приближавшейся старости, о тягости и бесцельности жизни.
И вот как-раз в ту самую ночь, когда в сердце ее закрадывалось безнадежное отчаяние, наступил конец ее мукам.
В эту ночь на „Девонию“ наскочил тяжелый обломок потерпевшего крушение судна, стремительно несшийся к северу по хмурой глади вод. Он забавлялся теперь тем, что сам устраивал новые кораблекрушения. Так старые грешники, которые за свои прегрешения попали в руки дьявола, снова являются на землю, чтобы губить души людей и увлекать их в преисподнюю, — туда, откуда самим им уже нет возврата.
Как-раз в тот момент, когда показалось чистое, прекрасное, усеянное звездами небо, когда замолчала сирена, когда „Девония“ перестала бояться, коварный обломок пропорол ей брюхо, вцепился в ее внутренности и заставил ее заколыхаться. Агония судна длилась менее получаса и сопровождалась судорогами и стонами. Стонами „Девонии“ были взрывы, от которых взлетала на воздух ее крепкая обшивка, судороги же вырывали у нее части остова.
Однако, Поль и Армида не очень испугались, когда двое матросов в синих вязаных куртках взяли их на руки и, усадив их вместе с другими в шлюпку, тотчас же спустили ее на блоках в море.
В этот момент на палубе показался Пассажир. Он был почти нагим. Кто-то крикнул ему:
— Берегитесь!
Но, когда он поднял глаза, было уже слишком поздно. Мачта, на которой подымают флаги и вывешивают сигналы, сломалась натри части: две из них еще держались вместе и при падении сблизились, как ножки гигантского циркуля. Эти огромные челюсти схватили Пассажира поперек тела и медленно, медленно раздавили его... Раздавили того, кто так боялся умереть, не мыслить больше!..
Что передумал он в эти ужасные, бесконечно-долгие мгновения? О чем, вообще, думают, что видят пред собой, когда умирают?..
Постарались отвести взгляд Поля и Армиды от этого зрелища. Ужас подобных вещей чересчур велик для их возраста; они не ощутили его: эту милость Провидение оказывает детям и лесным и полевым невинным тварям.
Поль и Армида видели только, как толстая г-жа Рамирец, пассажирка первого класса, жена ла-платского скотовода, казавшаяся еще толще от надетого на нее спасательного пояса, повисла на шее маленького лейтенанта, ростом не выше сапога, худощавого, тонкого и легкого, словно соломенна. Она кричала ему: „Спасите меня, о, спасите меня“! Гиппопотам, обнимающий козу!..
И вот среди всего этого ужаса раздался вдруг громкий, судорожный смех всех потерпевших крушение, смех, который приходится слышать только в такие минуты, когда помрачается человеческий рассудок. Армида и Поль смеялись вместе с другими, но страдали они при этом значительно меньше остальных. Некоторые из пассажиров умерли тут же на месте, либо потому, что сердце у них было не в порядке, либо потому, что алкоголь и наслаждения еще раньше надорвали их нервы. Чтобы переносить грубый натиск больших опасностей, надо быть очень здоровым, — гораздо здоровее, чем большинство цивилизованных людей.. Когда m-me Эдме спустили в шлюпку вместе с ее детьми, она была уже в агонии...
Шлюпка блуждала по морю семь дней и семь ночей. Она была подобрана шкуной „Тильда*, и только благодаря этому узнали о случившемся. Их было в шлюпке тридцать пять, и все они один за другим умирали медленной смертью. Под конец те, в ком еще сохранилась искра жизни, были так слабы, что уже не спускали больше в море покойников. Правда, они не очень страдали, за исключением разве тех, кто пил слишком много морской воды (в шлюпке было немного сухарей для еды, но не было ни капли пресной воды), и тех, кто сошел с ума.
Марсовой Базуайль вбил себе в голову, что слышит, как матросы зовут на помощь из трюма, куда их якобы заперли; а, между тем, в шлюпке не было даже простой деревянной настилки. Под досками, по которым безумный Базуайль яростно колотил кулаками и ногами, не было ничего, ничего, кроме моря, кроме бездны в две тысячи метров глубины, где кишели в поисках добычи неизвестные животные! Базуайль не понимал, когда с ним заговаривали, он был весь во власти своего безумия. Окружающим это было тяжело, но для самого Базуайля это, пожалуй, было даже лучше. И, должно быть, славный малый был этот Базуайль, если и помешался — то оттого, что слишком много заботился о других!
Раз только он схватил топор, собираясь пробить дно и таким образом выручить товарищей. Его хотели связать, но он перепрыгнул за борт, и... все было кончено. Ненасытная вода проглотила его, не произведя ни малейшего шума, и никто даже не обернулся в ту сторону.
Никто больше ни на кого не смотрел. Всем было слишком холодно. Покидая второпях судно, они не успели одеться как следует и были почти нагими. Укрывшись просмоленным брезентом, пассажиры жались друг к другу на дне шлюпки, как животные, которых везут со связанными ногами на бойню в ужасных повозках, где они толкаются и падают друг на друга. Большинство, уже не в силах реагировать на все происходящее, перестали двигаться, только мозг их продолжал еще функционировать. Когда руки и ноги совершенно коченеют от холода, когда пальцы уже не ноют больше, тогда исчезает всякая боль, и смерть тихо, тихо — так что никому даже в голову не придет жаловаться — подымается к сердцу и к голове, которые умирают последними. Это в роде тех наполненных расплавленным свинцом сосудов, которые типографщики, сняв их с горячих угольев, забывают во-время употребить в дело: видно, как в двух-трех местах еще кипит расплавленный металл, тогда как вся остальная масса сделалась уже неподвижной и затвердела. Так было и с мадам Эдме. Она давно была без сознания... Армида и Поль лежали, крепко обнявшись. Дети, ведь, так живучи! Природа так настойчиво хочет, чтобы они не умирали раньше определенного людям срока.
Их бедные маленькие тельца, такие хрупкие, чистые, нежные и цветущие, стали под конец такими черными, а глаза их так ужасно расширились!
К счастью, они ничего не подозревали; им хотелось только спать — вот и все, хотелось больше, чем когда-либо за всю их несчастную жизнь, ибо они не всегда могли спать, когда им хотелось. И, несмотря на это, они все-таки не могли сомкнуть своих парализованных век.
Вдруг Поль проговорил еле внятным голосом:
— Голуби!...
Над шлюпкой реяли крылья.
Армида и Поль узнали их. Они казались им более широкими и более неясными, чем обычно, как будто были окутаны дымкой. Они кружились, опускаясь все ниже, и описывали в воздухе спирали над этой колышущейся по волнам скорлупой, где никто уже не думал грести.
Да, это были голуби! Когда случилась катастрофа, их ивовые клетки, предварительно открытые, были брошены в море, как слабая помощь тем, кто от толчка свалился туда. Почувствовав себя на свободе, голуби снялись и полетели.
Они принялись описывать все большие и большие круги над морем: они искали землю, где могли бы утолить голод и жажду. Но эти дни были хуже, чем дни всемирного потопа! Повсюду, куда доносили их крылья, они не находили ничего, кроме горько-соленых волн и зловещих льдин.
Выбившись из сил, они возвращались туда, откуда улетели. Эту бедную, маленькую вещицу, уцелевшую от катастрофы и дрожавшую теперь на мрачной поверхности воды, они принимали за желанное пристанище. Люди, в ней были люди! Голуби, вероятно, думали, что, раз люди могут, когда им вздумается, отнимать жизнь у живых созданий, значит, они могут также давать им в любой момент и корм и питье.
С влажными перьями, поджав под себя лапки, они опускались все ниже и ниже на своих истомленных крыльях и, казалось, доверчиво молили о помощи. Не понимая, в чем дело, они цеплялись за боровшуюся со смертью шлюпку.
Большой серебристый голубь с шелковистой шейкой узнал m-me Эдме. Он ринулся к ней и в последний раз распластался у нее на груди.
— Голуби, — повторила Армида уже в бреду. — Теперь их очередь, это последний номер... Значит... конец! Скоро можно будет... уйти!...
И скоро после того, как она проговорила это, Армида и Поль ушли... ушли в страну вечнаго, непробуднаго сна...