Семён думал, что забыл свои слова, но он их не забыл. И через три дня Семён сел и написал: «Я знаю Карла Эйхмана с его двадцати лет. Всю свою жизнь он верил в Революцию, и ждал её, и приближал её приход. Я ни за что не поверю, что он может быть виновен в том, в чём его обвиняют. Это какая-то ошибка. Я уверен, что он не мог предать дело Ленина и Советский Союз.

Учитель средней школы № 327 Красногвардейского района, беспартийный.

Семён Гаврилович Костин».

Он хотел приписать что-то типа: «Вы уж там разберитесь, пожалуйста», но не стал. Это было, в конце концов, грубовато.

Он отправил письмо. Но это письмо было не такое, как письмо Репину, хотя по значимости — наверно, не меньшее. Но что-то подсказывало Семёну, что легче и лучше будет постараться о нём забыть. Если бы о нём не забыть, оно каким-то страшным образом могло терзать Семёна ночами, что тот упырь. Семён сказал себе забыть — и забыл, и страшно удивился, когда на работу, в кабинет директору, позвонили и позвали его.

Лицо завхоза, который посреди урока прибежал звать Семёна, было какое-то бледное и испуганное, и он сказал, что Семёну надо срочно, он подчёркивает, срочно идти в кабинет. Семён пришёл, взял и прижал к уху чёрную блестящую трубку телефонного аппарата. Сказал:

— Алло, Семён Костин слушает.

Собеседник представился, но Семён не понял и не запомнил, так громко в ушах стучало разгорячённое быстрой ходьбой сердце.

— Вы писали по поводу Карла Эйхмана?

— Да, я, — ответил Семён.

— Приезжайте, забирайте, — сказала трубка.

— Куда? — очень глупо спросил Семён, но придумать, как спросить это умнее, он не смог и не успел.

Ему назвали адрес, это было в самом центре Москвы. Он не успел попрощаться, как раздались гудки. Линию разъединили — или трубку повесили.

Семён нерешительно посмотрел на директора, сказал:

— Мне сейчас надо ехать.

— Да, да, — ответил директор, бывший ещё бледнее завхоза. — Поезжайте. Василий Львович присмотрит и дальше за вашими классами.

Семён поблагодарил директора, пометался немного — забежал за пальто и портфелем в класс. Дети сидели смирно, сложив прилежно руки. Завхоз — высокий, гренадёрского вида — нависал над ними.

— Мне надо ехать, Василий Львович, — сказал Семён.

Завхоз посмотрел на него только одним глазом, не разворачиваясь полностью, и слегка кивнул. Семён выбежал на улицу. Он начал махать рукой, чтобы поймать машину, какая-то остановилась, и Семён назвал адрес. Ехали они быстро, и водитель — странное дело — не был расположен разговаривать. Обычно водители всегда разговаривали, но этот почему-то молчал. Семён дал ему денег, поблагодарив, вышел из машины. Потом он долго тыркался в разные подъезды, пока ему не указали нужный. Там он в очередной раз назвался и сказал, что ему велели приехать, чтобы забрать Карла Эйхмана. На проходной сказали подождать.

Он сел на неудобный стул, но тотчас вскочил. Стоять, ходить, двигаться — было легче, чем сидеть. Но ходить в предбаннике было особо некуда. Так и стоял, переминался.

Наконец вышел человек в форме и вывел какого-то бритого человека в сером пальто, в котором Семён с ужасом узнал друга Карла. Походка у него была какая-то неровная, а шаги — словно намного короче, чем полагалось при его росте. Он безостановочно потирал запястья и смотрел сквозь Семёна так, что как будто его не узнавал.

Кто-то сказал, Семён не понял, кто именно, он смотрел только на Карла:

— Освобождён из-под следствия, вот бумаги, вы ему кто?

— Я ему друг, — сказал Семён, взял какие-то бумаги, начал запихивать их в свой портфель, и тут Карл пошатнулся. Он пошатнулся, но устоял.

Семён наконец справился с непослушными застёжками портфеля и шагнул к Карлу ближе, и даже на расстоянии метра почувствовал жар, исходящий от его тела. И тут Семён понял наконец, почему ему позвонили — Карл бы сам, наверно, не дошёл никуда, он был очень, очень болен. Да — он был болен, это факт. У него были на голове какие-то фиолетово-жёлтые пятна. Губы, совсем высохшие, потрескались, нижняя широко лопнула. Карл снова пошатнулся, и Семён подхватил его под локоть. Люди вокруг них словно пропали, остались только они двое.

Семён шагнул вперед, и Карл на подгибающихся ногах пошёл за ним. Тогда Семён остановился, перекинул Карлову руку себе через голову, ухватил его за талию и потащил прочь, пытаясь не уронить ни себя, ни друга, ни портфель. Они вышли на улицу, медленно, четырёхногим шатающимся чудовищем — шаг, шаг, ещё один, за ним другой, так мы дойдём. А не дойдём — я тебя донесу, ты хоть знаешь, насколько я сильный? Ты не смотри, что я типограф, художник, учитель, я крестьянский внук, мой дед заломал медведя рогатиной, мой отец своими руками столько кирпичей сделал, что если ими выстелить всю дорогу от этого места до моего дома — то эта дорога будет очень широкой, как проспект, как шоссе.

Я тебя доведу. Я тебя донесу на руках, как невесту. Я тебя как младенца, на одной руке принесу. Я тебя за шкирку дотащу, как котёнка. Ты только не умирай. Я со всем остальным справлюсь, но здесь ты должен сам постараться.

Семён очнулся только возле самого дома. Он не знал, как они сюда попали. Карл стоял, опираясь, почти падая, на Семёна. Жар от его тела плавил снег вокруг них. От жара его тела готова была начаться новая, внекалендарная весна.

Семён, изнемогший, усталый, поднял голову наверх, к своему четвёртому этажу, на маяк его семьи. На балконе стояла его жена Ксения. На ней было кирпичного цвета платье — не красное, нет, не цвета крови, как хорошо, что не красное: «Какая ты у меня умница, Ксения. Кирпич, а не кровь». Ещё на ней был белый платок. Белый, почти старушечий, как будто вдовий платок. Ветер его трепал. Она казалась похожей на зиму. Зимы всегда вдовицы.

И Семён плотнее обхватил Карла, и застонал, зарычал сквозь сжатые зубы, и вошел в подъезд, и пошёл по лестнице, и через несколько ступенек понёс Карла на руках, и пронёс его целых четыре этажа, целых восемь пролётов, через целую прорву ступенек.

И казалось ему, что у него есть крылья и что он летит вверх.