7

Первую серьёзную ссору между поселениями устроили из-за мешка руды, который никто ещё не успел обменять. Я вернулся от гор с небольшим отрядом и встретил возле нашего старого русла Обычных. Они пришли со стороны нового поселения, куда намеревались идти после ночёвки. Ток-Иик узнал одного из них и спросил, зачем нести дальше, если ножи делают здесь.

Гость показал нож на поясе. Во втором поселении ему обещали похожий для брата, а дочь там жила с одним из наших мужчин. Ток-Иик проверил лезвие, нашёл на нём неровный участок и предложил исправить. Гость согласился, но мешок оставил возле себя.

Кк-Трак назвал людей у гор жадными. Сырьё раньше всегда носили сюда, а теперь его перехватывают по дороге. Один из пришедших со мной мужчин услышал и возразил: никто ничего не перехватывал, Обычные сами выбирают, куда идти. Кк-Трак спросил, кто научил их делать ножи. Мужчина ответил, что учитель тот же, а свои руки у него были и до урока.

Вечером к спору присоединились женщины. Родное поселение было первым, здесь жил Мматума-гругрумма, значит, именно здесь следовало отдавать камни. Люди у гор напомнили, сколько работы сделали сами, и перечисляли её, пока Кк-Трак не предложил им ещё раз научиться благодарности. Я остановил обоих раньше, чем они взялись за оружие.

Обычные сидели снаружи, ели нашу рыбу и слушали. На следующее утро ушли к своей дочери. Ток-Иик отдал исправленный нож молча. Позже, оставшись со мной, показал на пустое место возле гостевого костра и спросил, ради этого ли мы столько учили чужих.

— Они не чужие. Ты сам выбрал им мастера, — напомнил я.

Он согласился, но от этого мешок в нашу мастерскую не вернулся. В следующий раз, когда от гор пришли за помощью, Ток-Иик сначала спросил, чем они заняты сами. Раньше спрашивал, что сломалось.

В сухом поселении было другое недовольство. Там хорошо росла новая пища, торговый путь проходил удобнее, воду мы провели рядом с посадками. Но мужчины всё равно спрашивали, почему Дедушка не выбрал их место с самого начала. Когда я объяснял, что он мог здесь просто не жить, они показывали на его мудрость: хороший дедушка не мог не знать хорошую землю.

Шш-Крум однажды выслушала такой разговор и попросила меня выбрать, где свиньи толще. Я ответил честно: сейчас здесь. Она стала перечислять еду, воду, удобные проходы, а мужчина напротив на каждое отвечал, что у первых, наверное, ещё лучше. На следующий день он ушёл с отрядом проверить сам. Вернулся довольным баней и недовольным тем, что баня похожа на нашу. Ему всё равно казалось, что мы чего-то не получили.

На общих переходах молодые из разных поселений уже цеплялись друг к другу без особой причины. Бум-Црр однажды принёс мне сломанную обвязку чужой сумки: хозяин дёрнул её во время ссоры и теперь обвинял сына. Они оба были взрослыми отцами, но оправдывались как в детстве. Ток-Иик собирался заставить чужого чинить самому. Я дал им целый шнур и посадил рядом, пока не закончили. Сын потом долго говорил, что я защищаю людей из другого поселения.

Во всех трёх местах уже состязались в беге, прыжках, меткости и борьбе. У каждого были свои лучшие и свои судьи. Иик-Плип приезжала с женщинами к горным родичам и однажды судила их прыжки, но спор о том, кто сильнее из двух поселений, так и остался разговором у костра. Я мог собрать их, как когда-то собрал мальчишек у дерева. Можно было поощрить переход женщин между нашими семьями, дать родству сделать то, чего не делала благодарность за инструменты.

Я этого не предложил. Не разгонял уже знакомых людей и не запрещал им жить вместе; просто не устраивал общих состязаний и не сводил две стороны намеренно.

Второй посёлок заставил меня вернуться раньше намеченного. Посыльные встретили наш отряд на полпути. Они шли с людьми, уводившими раненых к родственникам, и уже по тому, как несли одного мужчину, было видно: обычной ссорой не обошлось.

Горцы пришли после нескольких спокойных сезонов. Дальний дозор перестали держать постоянно. Сидеть на склоне день за днём, ничего не находя, людям надоедало; Бум-Хруф сам разрешил части уйти за древесиной. Нападение заметили, когда толпа уже вышла к наружным ямам. Наши бросились туда почти все, а другие нападавшие прошли ближе к кострам.

Мне рассказывали это несколько человек, каждый помнил свой участок. Один спасал ребёнка, другой удерживал вход, третий бегал за копьём, которое оставил под навесом. Свиней отбили, но горцы утащили часть еды, забрали тлеющие головни и успели увести двоих раненых.

Тик-Кека нашли за нижним склоном. Он вышел к привязанным мэмму раньше остальных, пытаясь отвести животных от криков. Потом помогал одному из молодых пастухов подняться. Когда люди вернулись искать его, горцы уже ушли. Бум-Хруф не рассказывал мне, что осталось от брата. Только показал место и долго стоял там, пока я не попросил вернуться к его ране.

Левое плечо ему распороли каменным краем. Рана начала закрываться, но он почти не поднимал руку. Шш-Топ промывала повреждение, пока он ругался на тех, кто не принёс вовремя копья. Я ждал, когда закончит, затем спросил о дозоре. Он замолчал, отвёл взгляд и стал правой рукой разминать грязный край своей одежды.

— Они ничего не видели. Долго, — сказал он наконец.

Мы оба знали, сколько это могло значить без счёта дней. Достаточно долго, чтобы работа показалась пустой. Я не стал говорить, что предупреждал. Передо мной сидел тот самый человек, который когда-то валил меня возле ручья. Теперь он не мог поднять левую руку и только что потерял младшего брата.

Шш-Топ после перевязки принесла короткий шнур Тик-Кека. Бум-Хруф узнал его по узлу, которым брат крепил привязь, и забрал. На следующее утро привязал им собственный мешок. Никто не предложил заменить шнур новым.

Я остался у гор. Сначала сам ходил с дозорами, затем стал посылать тех, кто уже знал, куда смотреть и как возвращаться, не ведя за собой нападающих. У новых дальних постов оставили сухое укрытие и еду, чтобы люди не уходили к дому при первом дожде. Сигналы выбрали простые и проверили с разных склонов: одни было слышно издалека, другие терялись за деревьями.

На дальние тропы со мной ходил старший сын Бум-Хруфа, Бум-Топ — Плечо-Нога. Широкие плечи достались ему от отца, но бегал он легче и любил возвращаться раньше остальных. Приходилось останавливать его не у опасности, а на обратном пути: слишком торопился сообщить, что ничего нет. Я отправлял его повторно вместе с более терпеливым товарищем. Однажды он сам задержал остальных, заметив след между камнями, и вернулся уже после темноты. Отец начал ругать за опоздание, но Бум-Топ спокойно объяснил, где пришлось смотреть дольше. После этого Бум-Хруф выслушивал его до конца.

Женщины с младшими знали, за какое ограждение уходить, кто помогает тем, кто не успевает. Там же держали запас воды. Бум-Хруф сердился, что я оставляю часть хороших бойцов внутри, когда остальных и так не слишком много. Я заставил его пройти от свиных ям к месту, где прошлый раз взяли головни. Он дошёл, остановился и на следующий день сам не пустил туда молодых, рвавшихся к передним.

Горцы вернулись, пока я ещё жил там, и на этот раз их заметили далеко от поселения. Сначала показалось несколько фигур, потом из-за камней вышли остальные. Одеты были хуже наших, у многих в руках обычные палки и тяжёлые камни. Двое несли тлеющий свёрток, но он уже почти не дымил. Я видел, как один дул в него, прикрывая ладонью, пока другие спускались к еде и огню.

На этот раз дети ушли раньше первых криков. Поселковые заняли проходы, оставив позади людей с запасными копьями. Бум-Хруф стоял у знакомого узкого места, прикрывая больное плечо. Когда молодые начали кричать вслед отступившим горцам, он остановил их сам.

Несколько нападающих всё-таки побежали к наружным кострам. Там их уже ждали. Один получил дротик в бедро, другой отступил после удара древком; третий пытался обойти сбоку и наткнулся на людей, которых Бум-Хруф прежде хотел увести вперёд. Внутрь поселения они не прорвались. Горцы кричали друг на друга, тащили раненых и уходили обратно к камням.

Наш молодой мужчина порезал ладонь о чужое остриё. Ещё одному разбили бровь. После боя люди ходили между целыми ямами и оставленными запасами с таким видом, будто не совсем верили, что всё уже кончилось. Бум-Хруф посмотрел на меня и спросил, долго ли я теперь останусь. Я не смог назвать срок, который устроил бы его.

За следующие годы дозоры снова пришлось поправлять. Пока я был рядом, люди выполняли весь порядок. Без меня в спокойное время начинали сокращать то, что не давало видимого результата. Оружия и храбрости хватало. Гораздо труднее оказалось каждый день уходить далеко от дома и следить за пустым склоном, пока остальные ловили рыбу, ели и отдыхали. Я передал это Бум-Хруфу без обвинений. Он выслушал и попросил перед уходом ещё раз сходить с его сыновьями к дальним постам.

Вернувшись в родное поселение, я застал Ток-Иика за рукоятью небольшого топора и рассказал о плече Бум-Хруфа. Друг выслушал, заставил показать, какое движение теперь даётся хуже, и отложил начатое. На следующий день принёс топор с более короткой рукоятью и широким ремнём для кисти.

— Пусть попробует. Тяжёлое пока не таскает, — сказал он и сунул топор мне в сумку.

Я напомнил, что Бум-Хруф вряд ли станет слушаться запрета. Ток-Иик ответил, что тогда отдаст инструмент Шш-Топ: она умеет объяснять даже ему. Потом спросил, что осталось у сына Тик-Кека. Я перечислил то немногое, что видел возле ребёнка. Друг вытащил из своих вещей маленькое тесло, несколько хороших отщепов и отложил рядом.

В дороге я нёс их отдельно от общего груза. Бум-Хруф проверил ремень, попробовал новую рукоять и сразу заподозрил, что Ток-Иик сделал ему детское оружие. Шш-Топ заставила обтесать толстую ветку. После работы он уже не пытался снять ремень. Вечером отдал мне для друга длинный кусок плотного тёмного камня, который несколько сезонов хранил возле своих вещей.

Ток-Иик принял его, проверил скол и велел больше не давать Бум-Хруфу точить подаренный топор о первый попавшийся камень. Подарок унёс под собственную циновку.

Около тридцати пяти я отправился в третью большую разведку. Оба новых поселения уже работали, и теперь я искал места не для немедленного переезда. Хотел оставить на карте то, что следующий сможет проверить без долгого блуждания. Со мной пошёл Бум-Црр. Дома у него были дети, но он собирался наконец сам увидеть землю, по которой отец постоянно где-то ходит.

В отряде снова было больше двух десятков взрослых. Мы взяли людей из разных мест: знавших растения, хороших охотников, тех, кто умел выбрать сырьё и проверить воду. Часть путей проходила через знакомые Обычным участки; там нас встречали настороженно, потом замечали вещи и предлагали обмен. Я показывал карту только вблизи. Для большинства это были палочки и повороты на камне, но знакомую развилку реки они узнавали по жестам и могли поправить направление.

В одном месте я почти остановился на широкой террасе. Земля выглядела хорошей, лес стоял близко, вода была ниже. Бум-Црр ушёл с охотниками вдоль склона и вернулся с кусками мокрой коры. На стволах дальше сохранились отметины большой воды выше наших голов. Мы поднялись ещё раз, проверили и оставили место без знака поселения. Сын вечером сам принёс мне карту и показал, где поставить только воду.

Дальше пришлось идти по каменистому подъёму. Я уже отставал чаще, чем хотел признавать. Думал, что виноват тяжёлый мешок, передал его молодому и продолжил. Через некоторое время грудь сдавило так, что я остановился посреди склона. Я вдохнул глубже, но легче не стало; на лбу выступил холодный пот, хотя ветер был прохладным. Я присел возле камня и велел остальным не расходиться.

Бум-Црр вернулся первым и попытался поднять меня, но я удержал его руку. Несколько мгновений мне было нужно только не двигаться. Когда сжатие ослабло, я выпрямился, выпил воды и попробовал продолжить, однако сын уже забрал и оставшуюся ношу.

— Пустой тоже дойдёшь, — сказал он, когда я потянулся за копьём.

Копьё сын всё-таки вернул, но мешок не отдавал до самой ночёвки. Вечером проверял, ем ли я, почти так же, как когда-то делала Маа-Плип. Я узнал движение, хотел возразить и не стал. Утром идти было легче. Самый крутой участок обошли, хотя это заняло больше пути.

За ту разведку я отметил ещё несколько мест. У одного были хорошие выходы нужного тяжёлого камня, но мало удобной земли; его оставил как источник сырья. Другой участок годился для жизни, если заранее провести воду. Третий нравился всем, пока охотники не нашли слишком много следов крупных зверей на единственном спуске. Каждый знак на карте приходилось объяснять тем, кто пойдёт туда позже, а не себе, ещё помнившему вечерний свет на склоне.

Возвращались мы уже без спешки. Сын иногда шёл рядом молча, иногда расспрашивал о местах, которые видел впервые. Когда спрашивал, зачем мне непременно надо искать следующие, я показывал на старую карту Смерти и на те два знака, по которым мы уже нашли землю. Бум-Црр понимал пользу, но всё равно считал, что дома еды достаточно. В этом он был похож на большинство людей, которых я любил здесь.

В сухом поселении нас встретили дети Тик-Кок. Старшая девочка повела меня к воде и стала показывать, где растут самые крупные умтоки. Ей нравилось быть проводником, поэтому я не говорил, что сам ходил здесь до её рождения. Возле поворота канала она остановилась, чтобы поправить ремень, и стала объяснять младшему, почему воду нельзя засыпать.

— Дедушка велел ей здесь идти, — сказала она.

Я спросил, кто выкопал русло. Девочка не поняла вопроса. Вода всегда текла здесь; иначе зачем Дедушке было выбирать это место? Стоявшая неподалёку Тик-Кок помнила, как сама махала мотыгой на этом повороте, но в детском объяснении не услышала ничего неправильного. Дедушка велел, мы сделали. Что через это движение вода попала к растениям, требовалось объяснять уже заново.

Люди выбирали хорошую землю у старых русел и сажали там. На сухих участках пытались то же самое, получали меньше еды и переходили ближе к прежним. Расширять сеть каналов никто не предлагал. Просили меня найти ещё хорошую землю. Я отмечал такие просьбы для собственной книги и не брался размечать новую воду.

Выбирать, кому с кем жить, тоже постоянно просили меня. Ток-Иик хотел, чтобы его взрослый сын взял женщину из семьи хороших мастеров. Сам сын, Клок-Иик — Кость-Глаз, больше смотрел на приезжую. У него выступали острые скулы, а при работе он так долго проверял поверхность кости против света, что товарищи начинали торопить. Приезжая умела следить за свиньями, быстро выучила порядок работы с орехами и не боялась спорить с ним. Отцу не нравилось, что её родню мы почти не знали.

Я предложил сначала посмотреть, как они работают рядом. В тот же день у женщины лопнула старая корзина. Клок-Иик принёс новую, помог собрать рассыпавшееся и вернулся к своему инструменту. Через некоторое время она сама подошла, показала, где на его ремне расходится шов, и осталась чинить. Они успели поссориться из-за её поправок и помириться до еды. Ток-Иик смотрел из мастерской и ничего не говорил. Вечером я спросил, какую полезную черту он собирался получить от выбранной им семьи, которой здесь пока не видит. Друг показал на собственную голову, потом на сына.

— А это кто проверит? — спросил он.

Я ответил, что он сам лучше всех видел, как тот рос. Не стал обещать ему особенно умных внуков. За много жизней я уже видел достаточно детей, непохожих на наши ожидания. Здесь мне было важнее не пропустить здоровую, способную учиться женщину только потому, что её отец неизвестен. Через несколько дней она уже ела у костра Клок-Иика. Ток-Иик выделил им хороший рабочий нож, но, вручая, заставил сына ещё раз проверить рукоять.

С мастерскими возникало другое. В одной семье научились особенно хорошо делать кожаные соединения для мехов. Когда чужой юноша попросил показать шов изнутри, женщина закрыла заготовку и отправила его за водой. Он принёс, попытался сесть рядом снова. Она потребовала, чтобы дальше работали только её дети: Дедушка дал их семье этот способ, посторонние испортят.

Я узнал шов, который получился, когда несколько лет назад мы вместе исправляли разошедшуюся кожу. Теперь объяснять это значило спорить с уверенностью, которую они успели передать детям. Раньше при поломке можно было сходить в соседнее поселение и научиться. Если учить перестанут, близость соседей не поможет. Женщина охотно отдала мне готовый мех, даже предложила второй, но ученика всё равно не подпустила.

К сорока годам в каждом месте у меня было по три или четыре жены и отдельный дом с детьми. Где-то подрастали младшие, где-то внуки уже сами таскали воду. Бум-Црр привёл старшего сына, ставшего отцом; я держал правнучку, а рядом стоял её дед, которого помнил маленьким возле корзин. В другом доме меня встречал сын, которому едва исполнилось несколько лет. Я не водил семьи из одного поселения в другое знакомиться. Старшие могли знать больше, но детям рассказывали только о своём доме, и те уверенно называли себя единственными детьми Любимого Внука.

Однажды малыш у гор спросил, кто ждёт меня в старом поселении. Я ответил, что люди, которым нужна помощь. Он подумал и велел возвращаться домой, когда помогу. Шш-Топ слышала, но не стала объяснять ему остальные дома. Только поправила мою накидку перед дорогой и спросила, надолго ли в этот раз.