6

Дома Бум-Црр встретил меня у воды. Сначала не приблизился, потом потребовал показать, что я принёс. Я дал ему посмотреть небольшой рог, подобранный в пути. Сын осмотрел, вернул и спросил, когда опять уйду. Я не стал врать, что больше не уйду. Он пнул песок, а ночью всё-таки пришёл спать возле меня, вытеснив младшего брата.

Ток-Иик забрал тесло, проверил кромку и сразу начал ругаться на того, кто его точил. Я сел рядом и дал ему выговориться. Потом он показал мне слитки, полученные без моего участия, и попросил объяснить странную примесь в новой руде. Мы разговаривали до тех пор, пока Иик-Плип не пришла звать меня домой второй раз.

Первые два года с каждым отрядом приходилось отправлять поросят, посадочный запас, новые инструменты или мастера с помощниками. Однажды принесли хорошую кожу, потому что возле гор испортили сразу два меха. В другой раз я сам увёл оттуда молодого человека к Ток-Иику: тот уверенно делал свою часть, но при каждом сбое останавливал всех остальных.

При следующем возвращении я застал этого молодого возле новой печи. Он уже успел переделать сопло, пока я разгружал сумку. Бум-Хруф пришёл за наконечником, получил отказ до окончания работы и пошёл к бане, не поднимая крика. У её двери висел Глаз Внука, сделанный Ток-Ииком и отполированный двумя учениками. Я даже не сразу заметил, что мне больше никто не показывает, что надо срочно чинить.

Ещё через сезон на внешней площадке сидели Обычные. Топ-Шш привёл их сам. Перед ним лежали отобранные зелёные камни, а на коленях — свежий бронзовый нож. На вопрос, пойдёт ли он дальше к первому поселению, он показал на нож и спросил, что ему там теперь делать.

Шш-Топ стояла в нескольких шагах с ребёнком на бедре. Она услышала ответ, посмотрела на меня и улыбнулась. Я снял сумку и оставил у её ног: впервые после долгого пути мне не нужно было сразу бежать к чужой незаконченной работе.

Молодой мэмму ушёл от нас в тот день, когда Бум-Црр впервые решил, что ему уже можно доверить взрослую работу. К тому времени возле родного поселения держали небольшое стадо. Кроме первых двух привели ещё нескольких молодых. Они привыкали к людям медленно: одна самка перестала биться о привязь, другая вздрагивала даже от пустой корзины, а самец бросался на любого, кто слишком быстро подходил к голове.

Сын повёл одного из самых спокойных на свежую траву. Спутанные ноги не позволяли животному далеко шагать, и Бум-Црр решил, что сам его удержит. Выдернул старый кол раньше, чем привязал к новому. Животное повернулось, испугалось тачки на тропе и потащило его за собой. Сын отпустил верёвку только после того, как пропахал коленями землю.

За беглецом ходили до вечера. Нашли у кустов, где верёвка зацепилась за корень. Он стоял, широко расставив ноги, тяжело дышал и дёргал головой при каждом шаге людей. Я подошёл сбоку, дал ему сначала привыкнуть к голосу, потом вместе с двумя мужчинами закрепил ещё одну верёвку. Бум-Црр держался сзади, прихрамывая: земля присохла к разбитым коленям, а нижняя губа распухла от удара.

Обратно он нёс новый кол. Я не ругал его по дороге: достаточно было того, как он берёг одну ногу. Возле пастбища показал весь порядок заново. Сначала вбить следующий кол, потом закрепить новую привязь и проверить, держит ли. Только после этого освобождать старую. Когда сын молча закончил, Иик-Плип отвела его к воде, промыла колени и заодно сообщила, что он ещё получит, когда перестанет хромать.

Через несколько сезонов я увидел, как он сам отбирает верёвку у младшего мальчика. Тот успел ослабить старый узел. Бум-Црр восстановил привязь, заставил вбить новый кол и стоял рядом, пока не закончили. На моё появление даже не обернулся. Вечером я напомнил ему собственную прогулку. Он показал старый шрам на колене и ответил, что поэтому и не даст младшему сделать так же.

Первые телята родились уже возле людей. Одна самка не подпускала никого: фыркала, низко держала рога и заслоняла детёныша боком. Другая позволила мне убрать запутавшийся шнур у передней ноги. Когда обе пришли к корму, более спокойная осталась рядом, пока дети стояли в нескольких шагах. Её дочь я велел сохранить.

Для людей, давно разводивших свиней, это было понятно. Спорили не о том, надо ли выбирать родителей, а о том, кого выбрать. Бум-Црр хотел оставить самого крупного самца. Тот уже сломал одну привязь и едва не ударил женщину. Иик-Плип привела сына к расколотому колу и спросила, будет ли он держать этого зверя сам каждый день. Для следующего размножения выбрали более спокойного, ненамного меньшего.

Тик-Кек к этому времени охотно оставался возле мэмму, пока остальные уходили на работу. Тот самый мальчик, из-за которого я когда-то дрался с Кк-Траком, вырос худым, жилистым мужчиной и перестал подражать птицам только тогда, когда заметил, что животные пугаются резкого голоса. Он подходил медленно, сначала давал понюхать руку, потом трогал привязь. Однажды самая пугливая самка позволила ему снять натёршую обвязку, не рванувшись. Бум-Хруф наблюдал с тропы и несколько раз звал брата помочь с тяжестью. Тик-Кек отмахивался, пока самка не успокоилась, а потом подошёл к старшему, взял груз и спросил, что тот так орёт возле животных. Я ждал обычного подзатыльника. Бум-Хруф только показал, где держать бревно.

Свиньи оставались легче и привычнее. Мэмму требовали травы, привязей, новых кольев и людей рядом. Зато они ели то, что раньше почти не использовали, и понемногу появлялись животные, которых не приходилось каждый раз ловить. За одну жизнь сделать из них скот, спокойный как здешние свиноматки, я не рассчитывал. Достаточно было получить стадо, которое размножается и позволяет себя обслуживать.

Принесённые из первой разведки клубни прижились не все. Часть сгнила после первых сильных дождей. Шш-Топ вытащила мягкие остатки, бросила в сторону и потребовала показать место суше. Я предложил два соседних участка. На одном растения поднялись лучше, на другом дали больше зелени, чем еды. К следующей посадке она уже сама выбирала склон, не дожидаясь меня.

Здесь их стали называть умтоками. Крупные тяжёлые клубни сначала походили на грязные камни, пока не срезали кожицу. Дочь любила выкапывать их вместе с женщинами, но ещё больше любила разбирать по размеру. Тонкими длинными пальцами быстро отделяла повреждённые, потом выбирала посадочные и только после этого лезла к тому, что можно было приготовить. Её назвали Тик-Кок — Палец-Орех. Первую половину имени сопровождали показом её рук, вторую — знаком привычного земляного ореха, с которым она начала работать ещё маленькой.

Однажды Тик-Кок не дала мне выбросить длинный кривой клубень. На вид он был хуже остальных, но возле того растения она нашла ещё несколько таких же. Показала все разом, заставила меня подержать их в руках и предложила посадить отдельно. В следующий сбор вернулась именно туда. Её участок дал много еды, хотя клубни всё ещё выглядели плохо. Шш-Топ признала выбор удачным и велела оставить часть снова. Я только помог выкопать, не перерубив самое крупное.

К этому времени в каждом поселении знали и старые орехи, и умтоки. Между ними выбирали по земле. На влажных участках оставляли привычную траву, на подходящем склоне пробовали новую. Никто не собирался забывать хорошую пищу ради моей находки. При одной неудаче Шш-Топ могла неделю ругать растение, а потом всё равно возвращалась к сохранённым клубням: удачные урожаи помнила тоже.

В двадцать семь лет я впервые держал на руках собственного внука. Иик-Плип отдала мне его с таким выражением, будто ждала, что я немедленно уроню. Бум-Црр стоял рядом и пытался выглядеть человеком, который совершенно не волнуется. Ребёнок зашевелился, сын сразу потянул руки, а Иик-Плип оттолкнула его локтем.

— Держать умеет. Тебя не уронил.

Сын посмотрел на меня, я посмотрел на него, и оба вспомнили далеко не только удачные падения его детства. Он впервые за весь день засмеялся. Позже, когда Иик-Плип легла спать, Бум-Црр ещё долго сидел у входа и проверял, не стянул ли младенец с себя шкуру. Я помнил, как делал то же самое возле его матери.

Ток-Иик пришёл посмотреть малыша после работы. Принёс маленькую гладкую костяную пластинку, которую можно было держать без пореза. Бум-Црр спросил, зачем она такому маленькому. Друг показал на рот ребёнка: когда полезут зубы, будет что грызть. Потом уселся рядом со мной и потребовал показать последнюю исправленную карту: возле гор уже снова начинали спорить, куда уйти части взрослых.

Третье место я искал в другой стороне. Река разветвлялась, и знакомый путь уходил к более открытой земле. Мы шли по верхним террасам и притокам; крутые ущелья обходили по склонам, а для переправ искали открытые мелкие места. В отряде были люди из обоих поселений. Бум-Хруф отправил с нами родственников; сам остался у гор, где незадолго до этого пропало несколько свиней.

Шш-Топ пошла ещё раз. Тик-Кок теперь тоже была взрослой и потребовала взять её, потому что растения всё равно придётся проверять на месте. Её мужчина шёл рядом с охотниками и несколько раз предлагал забрать ношу. Она отдавала только на трудных подъёмах. Когда он пытался унести сумку дальше, догоняла и забирала: нужное могло понадобиться прямо сейчас.

На второй неделе нам пришлось долго обходить разлившийся рукав. Вода с виду была неглубокой, но дно размякло, а на другом берегу мы увидели старого крокодила. Он лежал почти неподвижно. Только когда люди остановились, медленно повернул голову и сполз ниже, оставив над водой глаза. Тик-Кок уже сняла обувь для перехода. Я вернул её на берег, а дальше пришлось искать место всей группой.

Ночевали на высоком песчаном участке. Один из молодых охотников хотел разложить мясо ближе к воде, где прохладнее. Шш-Топ молча перенесла его выше и заставила парня пройти вниз с факелом. На мокром песке уже тянулся след тяжёлого хвоста. Утром он принёс её корзину без просьбы и больше не выбирал место для еды первым.

Равнина оказалась суше нашей земли, но вода не исчезала из основного русла. На высоком краю росли деревья, ниже лежала полоса почвы, которую можно было поливать. Мы несколько дней проверяли её с разных сторон, искали следы самых больших разливов и копали небольшие ямы. Там, где вода могла пройти самотёком, Тик-Кок уже намечала будущие посадки. Направление ей было понятно по моим жестам, но выбирать уклон она оставляла мне.

У местной группы я впервые попробовал бобы, которые решил унести. Женщина варила их долго, меняя воду. Сухие стручки трещали у неё в руках, раскрывались и рассыпали мелкие семена по подстилке. Шш-Топ попросила показать растение. Нас отвели к краю редкого кустарника, где стебли цеплялись за соседей и часть стручков уже опустела.

Мы собирали до вечера. Тик-Кок заметила куст, на котором зрелые стручки оставались закрытыми, и позвала меня. С него семян удалось взять больше не потому, что их там выросло особенно много, а потому, что они ещё не успели рассыпаться. Я завернул их отдельно. Возле костра дочь развязала свёрток, посмотрела и отдала обратно, не пытаясь смешать с едой.

Эти бобы позже получили имя тикам. В первый сезон часть семян съели мелкие звери. Тик-Кок огородила второй участок, положила возле него колючие ветви и позвала детей отгонять птиц. Дети чаще спорили друг с другом, чем смотрели на растения. К концу дня над ними уже стояла Крш-Клок со своей работой и следила, чтобы они не забывали, зачем пришли. Через несколько сборов закрытые стручки стали выбирать без отдельного напоминания.

Место третьего поселения приняли не сразу. Людям из первого не нравилась сухая открытая земля. Люди у гор хотели дальше от крутых склонов и считали это главным достоинством. Спорили знакомые мне семьи: вчера ещё помогали друг другу тащить корзины, а теперь каждая хвалила то, к чему привыкла дома.

Я не стал снова спрашивать всех сразу. Сначала показал пригодную воду, землю, лес и место для бани тем, кто уже хотел жить отдельно. Затем привёл нужных мастеров. В новое поселение пошли люди из обоих старых. Кого-то привлекала свободная земля, кто-то уходил вслед за родственниками, Тик-Кок собиралась растить здесь своих детей и работать с новыми растениями. Им тоже пришлось помогать первые годы, но теперь груз собирали с двух сторон.

Каналы копали по моим отметкам. Я ходил вдоль будущей линии с простыми приспособлениями, проверял падение воды, менял направление там, где иначе пришлось бы снимать слишком много земли. Мужчины сердились, когда готовый участок надо было углубить, женщины приносили воду в чашах, чтобы проверить следующий отрезок. Одна проба остановилась у невысокого подъёма. Пока я показывал, сколько ещё снять, Тик-Кок сама взяла мотыгу и начала там, где воды недоставало.

Когда поток прошёл дальше, люди побежали вдоль него. Дети кричали и бросали щепки, взрослые смотрели, не размывает ли край. Тик-Кок сидела на корточках возле сухой земли, понемногу темневшей под водой. Она потрогала её, растёрла между пальцами и позвала женщину, с которой ещё утром спорила о посадках. Они почти сразу начали выяснять, где оставить проход.

Первые растения на новой полосе взошли неравномерно. В одном месте мы залили слишком много, в другом вода не держалась. Края подправили, некоторые ответвления закрыли и пустили ниже. Через сезон земля уже не походила на участок, по которому мы пришли. Тик-Кок сама распределяла людей на сбор, но после сильного дождя звала меня посмотреть русло. Если я указывал, что надо убрать нанос, она делала. Придумывать новое направление не пыталась.

Баню строили из привезённых первых брёвен и местного леса. Пак-Крум больше в дальний путь не пошёл, зато его ученики прекрасно помнили, за какие ошибки он бил по рукам. Один из них трижды проверил опору, прежде чем позволил уложить поперечину. Бум-Хруф приехал с отрядом посмотреть и предложил сделать её толще. Молодой мастер ответил почти словами моего дяди. Я засмеялся раньше, чем понял, почему Бум-Хруф сердито смотрит на меня.

Во время этой поездки я познакомился с женщиной, которая осталась возле моего нового костра. Шш-Крум — Волосы-Бобр — постоянно прятала густые волосы под шнур, потому что они лезли в лицо при работе с ветвями. Её передние зубы были крупными и ровными, а руками она подгоняла плетение так туго, что приходилось просить не затягивать мои сумки до невозможности открыть. Она принесла еду, спросила, где я буду спать, и заняла место прежде, чем я успел закончить ответ.

Тик-Кок увидела её утром и долго не смотрела на меня. Потом потребовала, чтобы я сам рассказал матери, когда вернусь, и заставила меня пообещать. Дочь пожала плечами, явно не рассчитывая на большую пользу от обещания, и ушла к детям. К вечеру всё-таки принесла Шш-Крум свою корзину для починки. Они сидели рядом и разговаривали обо мне, не понижая голосов.

В родное поселение я вернулся, когда Маа-Плип уже не могла выходить на поле. До этого она много раз жаловалась на колени, но продолжала работать сидя. Теперь уставала даже от чистки рыбы и сердилась на собственные руки. Я принёс ей хороший маленький нож. Она попробовала им срезать кожу, похвалила кромку и велела не отдавать его детям.

Следующие дни я оставался возле неё. Подавал воду, грел пищу, помогал вылезти наружу, когда внутри становилось душно. Мать несколько раз пыталась послать меня к печам: взрослому мужчине незачем сидеть над старухой. Я показывал на работающих мастеров. Она слушала песню с их площадки, прислонялась к моей руке и переставала спорить.

Однажды Ток-Иик принёс ей старый камень, который мы с ним когда-то пытались расколоть. Маа-Плип не узнала сразу. Друг показал, как мы тогда прятали куски за спинами, и она засмеялась, а потом начала кашлять. Я убрал камень подальше. После кашля она попросила вернуть, потрогала зелёную поверхность и отдала Ток-Иику. Теперь ругать за него было некого.

В последнее утро мать заставила меня доесть оставленную ей рыбу. Сама уже почти не глотала. Я хотел убрать чашу, но она удержала моё запястье и снова показала на еду. Иик-Плип сидела напротив, не вмешиваясь. Я ел медленно, пока мать смотрела. Потом её рука ослабла, и я не сразу убрал свою из-под неё.

Тело мы понесли к свиньям с Пак-Крумом и двумя её взрослыми внуками. Дядя шёл тяжелее обычного и у самой ямы попросил меня остановиться. Поправил край шкуры на материнском плече, хотя через несколько мгновений это уже не имело значения. Я ждал, пока он закончит, и не подсказывал.

После возвращения я долго не мог заняться работой. В её углу лежала недочищенная рыба. Иик-Плип взяла нож и приготовилась закончить, но я попросил отдать мне. Почистил, вынес отходы, вымыл место. К вечеру всё выглядело обычно. Только никто не сказал, что я опять слишком долго возился.

За ужином я потянулся к горячему куску голой рукой и отдёрнул пальцы. Иик-Плип молча дала мне две тонкие палочки. Раньше мать успела бы ударить ещё до ожога. Я взял рыбу палочками, но есть больше не хотелось.

У гор ждали новые обвязки для мехов, в сухом поселении хотели ещё раз проверить воду, Ток-Иик нашёл в руде куски, с которыми не желал рисковать без меня. Пак-Крум приходил к старому костру по вечерам. Обычно приносил что-нибудь починить, но иногда сидел без дела. Я тогда тоже не начинал разговор первым.