Вид Радости: Homo erectus; на Флоресе — предковая линия Homo floresiensis

Время: около 700 тысяч лет назад

Начало: Ява

Основное место: Флорес, бассейн Соа

Часть I

Мне было пять, когда я связал из гибких прутьев длинную воронку, оставил узкий вход и поставил её в протоке между двумя корнями. Рыба шла вдоль берега, попадала внутрь и не сразу находила обратный выход. К вечеру в плетении билось семь небольших рыб. Для детских рук результат был отличный, поэтому я позвал мать и её старшего брата.

Маа-Кря — Мать-Утка — получила имя задолго до моего рождения. Она любила воду, хорошо ныряла и могла часами собирать моллюсков там, где другие женщины уже начинали мёрзнуть. Сейчас она присела возле ловушки, вытащила одну рыбу, посмотрела на вторую и довольно защёлкала языком. Её брат Ток-Э — Камень-Ухо — сначала проверил крепление к корню. Одно ухо у него было наполовину оторвано старой дракой, а привычку стучать по любому незнакомому камню он сохранил с детства. Если звук ему нравился, камень уходил в сумку.

Я показал, как рыба входит в широкую часть и упирается в сходящиеся прутья, когда пытается выйти. Потом развязал боковую петлю, вытряхнул добычу на берег и предложил поставить ещё три такие же в соседних протоках. Ток-Э сразу отказался.

Я решил, что он не понял, и повторил. В обычной плетёной загородке взрослому приходилось стоять в воде и гнать рыбу руками. Здесь можно было поставить ловушку утром, уйти собирать корни, а вечером забрать то, что попалось. Маа-Кря уже держала две рыбы за жабры и явно не видела в результате ничего плохого.

Ток-Э выслушал, показал на старую загородку ниже по течению, потом на меня и на ловушку. Смысл был понятен без длинной речи: его отец ловил рыбу загородкой. Отец отца тоже. Они прожили хорошие жизни и кормили детей. Я показал семь рыб и спросил, чем именно новая ловушка хуже.

Он задумался ненадолго. Потом снова показал на предков. Если бы такая вещь была хорошей, они бы её делали.

— Может, они просто не придумали, — сказал я.

Ток-Э посмотрел на меня так, будто я предложил поискать рыбу на дереве. Его дед был мудрым мужчиной. Мудрый мужчина знает хорошее. Если он чего-то не делал, значит, это было плохим или ненужным. Иначе он бы делал.

Маа-Кря тем временем нанизала рыбу на прут и спросила, можно ли взять всю. Я разрешил. Она ушла готовить ужин, а ловушка осталась в протоке.

На следующий день Ток-Э первым пришёл проверить, не попалось ли ещё что-нибудь. Попалось четыре рыбы. Он забрал две. Вторую ловушку он всё равно делать не стал.

К восьми годам я проверил эту логику на десятке разных вещей. Иногда получалось хуже, иногда лучше, но отношение взрослых почти не зависело от результата. Удобный узел принимали, если он случайно походил на старый. Если отличался слишком заметно, мужчина мог весь день пользоваться моей верёвкой, а вечером завязать новую привычным способом. Более лёгкую корзину женщины охотно брали, но при следующем плетении снова делали толстое тяжёлое дно, потому что так учила мать. Я однажды изменил крепление каменного отщепа на коротком копье и несколько дней специально давал оружие Фу-Кар — Свист-Ворону, молодому охотнику с длинным носом и привычкой перед броском тихо свистеть сквозь зубы. Крепление выдержало три охоты. Фу-Кар хвалил его при каждом удобном случае, пока наконечник не сломался. Новый он закрепил по-старому.

— Почему? — спросил я.

Фу-Кар показал на старого мужчину у костра. Тот учил его делать копья.

— Но моё держалось лучше.

Фу-Кар согласился, но на вопрос, почему тогда опять сделал по-старому, снова показал на старика и пожал плечами. Тот прожил долго, значит, знал, как надо.

Самым последовательным защитником прошлого был Хр-Бум — Старый Плечистый. К моему десятому году ему было около сорока, и выглядел он так, будто собирался пережить ещё столько же. Огромные плечи сочетались с короткими ногами и неожиданно спокойным характером. Он редко повышал голос и никогда не запрещал мне что-либо делать для себя. Хочешь плести странную ловушку — плети. Хочешь по-другому крепить наконечник — крепи. Хочешь сушить рыбу тонкими полосами, чтобы она быстрее теряла воду, — никто не мешает. Но когда я предлагал повторить удачный способ остальным, Хр-Бум неизменно спрашивал одно: почему предки этого не делали.

Однажды я подготовился. Мы собирались перейти на другую стоянку, и женщины складывали имущество. Я сделал плетёную раму, которая распределяла груз по спине и позволяла нести две корзины, не удерживая их руками. Маа-Кря согласилась попробовать, потому что обе руки оставались свободными для младшего ребёнка. Через несколько переходов она признала, что так легче.

У костра я дождался Хр-Бума и показал на раму.

— С ней Маа-Кря идёт быстрее, руки свободны, спина болит меньше. Сделаем такие остальным?

Хр-Бум посмотрел на Маа-Кря, потом на раму и спросил, почему его дед такого не носил.

— Потому что не придумал.

Хр-Бум нахмурился.

— Дед был мудрый.

— Мудрый человек всё равно не знает всего.

После этих слов вокруг нас стало заметно тише. Даже Маа-Кря перестала поправлять ремень.

Хр-Бум не рассердился. Он терпеливо объяснил, что мудрость и означает знание хорошего. Если человек чего-то хорошего не знает, значит, он не мудрый. Его дед был мудрым, следовательно, хорошую раму знал бы. Раз не знал, хорошей она быть не может.

Я показал на Маа-Кря: ей сейчас действительно легче. Хр-Бум немного подумал и ответил, что легче только пока. Когда именно должно стать хуже, он не знал, но дед зря ничего не избегал.

Через два дня Маа-Кря отдала раму другой женщине, потому что та попросила попробовать. Через неделю рама уже переходила между четырьмя семьями. Никто не сделал вторую. Через месяц один ремень порвался. Раму положили возле костра, потом на неё бросили шкуру, а при следующем переходе забыли. Хр-Бум увидел пустое место у стоянки и спокойно сообщил мне, что дед оказался прав. Я не стал спрашивать, каким образом порванный ремень доказал вред всей конструкции.

При этом моих странностей никто не запрещал. В нынешней семье меня считали полезным, просто слишком любящим делать лишнюю работу. Я хорошо находил рыбу, рано научился обрабатывать камень, не лез в бессмысленные драки и несколько раз удачно лечил порезы, промывая их кипячёной водой. Последнее тоже не стало общей привычкой. Если рана была грязной, люди могли прийти ко мне. Самим каждый раз кипятить воду казалось лишним.

К двенадцати годам у меня появилась первая постоянная подруга, Ти-Плип — Птица-Рыба. Имя она получила за тонкий высокий голос и способность замечать движение под водой раньше большинства взрослых. Ти-Плип была на год старше и относилась к моим новшествам проще: если вещь работала, пользовалась; если требовала слишком много времени, бросала. Именно она первой сформулировала отношение группы так, что спорить было трудно.

Я сделал для неё лёгкую сеть из тонкого растительного шнура. На работу ушло несколько дней. Мы растянули её в мелкой протоке и за один загон получили столько рыбы, сколько Ти-Плип обычно набивала острогой за несколько выходов.

Ти-Плип внимательно осмотрела сеть, потом показала на свою острогу.

— Сеть хорошая. Но если мне нужна одна рыба, я возьму это.

Она была права: острогу можно было вырезать за несколько минут, а сеть требовала дней работы.

Она была в восторге. Вечером таскала рыбу родственникам, всем показывала сеть и дважды при мне хвасталась, что помогала скручивать шнур. Утром я предложил сделать вторую.

Ти-Плип отказалась: одной сети ей пока хватало.

— А если эта порвётся?

Она пожала плечами.

— Тогда и сделаем.

Я напомнил, сколько рыбы мы вчера получили. Ти-Плип согласилась, что сеть хорошая, но несколько дней работы ради запасной сети всё равно казались ей лишними.

Я продолжал пробовать. Иногда люди перенимали новое, если оно не требовало заметно больше работы. Несколько моих рыбных ловушек постепенно разошлись по соседним протокам, и взрослые научились чинить их, когда ломалась обвязка. Но на стоянке, где таких ловушек не было, никто не считал нужным сначала плести их, а потом ловить рыбу. Там снова ставили привычные загородки.

К пятнадцати годам я перестал объяснять каждую новую вещь. Сделал себе удобную сумку — носил. Переделал плот из связанных стволов так, чтобы он меньше разворачивался на течении, — пользовался сам. Ти-Плип иногда просила взять её с собой и быстро оценила, что на таком плоту проще ставить ловушки дальше от берега. Фу-Кар тоже несколько раз выходил со мной. Оба признавали преимущество. Оба продолжали пользоваться старыми плотами, если мой был занят.

Хр-Бум дольше всех ругал мой способ крепить поперечные стволы на плоту, потому что его дед связывал иначе. Потом старый плот развалился под ним посреди широкой протоки. Хр-Бум выбрался, выругался, вечером попросил мой плот и два сезона пользовался только им.

Весной он начал строить новый. Я пришёл посмотреть и увидел прежние узлы.

— Мой плот два сезона не разваливался.

Хр-Бум кивнул: плот был хороший.

— Тогда почему опять так?

Он показал на свои руки. Старый узел он вязал не думая; мой приходилось вспоминать. Этого объяснения ему вполне хватало.

К семнадцати годам меня уже не раздражало само существование старых способов. Раздражало количество сил, которое требовалось потратить, чтобы человек хотя бы попробовал новый. Я прожил слишком много жизней, в которых сначала приходилось доказывать, что огонь не кусается, потом объяснять, зачем жарить мясо, потом снова показывать то, что уже показывал десяткам поколений. Здесь люди были далеко не худшими из тех, кого я встречал. Они просто были уверены, что всё действительно нужное уже придумано до их рождения.

В семье мои попытки менять привычное обсуждали чаще, чем я хотел. Маа-Кря защищала меня, пока новая вещь не требовала от неё дополнительной работы. Ти-Плип защищала только те идеи, которыми собиралась пользоваться сама. Фу-Кар соглашался почти со всем, если изготовление можно было закончить до следующей охоты. Поэтому за ужином я регулярно получал сразу три разных ответа на один вопрос.

Однажды я решил сохранить рыбу дольше обычного. Мы поймали слишком много для двух дней, и часть неизбежно испортилась бы. Я нарезал мясо тонкими полосами, посолить было нечем, поэтому развесил их высоко над слабым дымом и несколько дней следил, чтобы жар не стал сильнее. Маа-Кря ворчала из-за расхода дров. Ти-Плип таскала готовые полоски раньше времени. Фу-Кар вообще не понимал, зачем сохранять еду, если завтра можно поймать новую.

Через неделю начались сильные дожди. Рыба ушла из мелких проток, вода стала мутной, обычная ловля два дня почти ничего не давала. Я достал сухие полосы рыбы. Их хватило нашей семье и ещё двум соседним, и Хр-Бум ел вместе со всеми.

— Хорошо? — спросил я.

Он прожевал, кивнул и взял следующий кусок.

— В следующий раз высушишь сам?

Хр-Бум показал на мутную воду: сначала надо поймать рыбу.

Я спросил, как он собирается сушить рыбу после того, как она уже перестала ловиться. Хр-Бум несколько мгновений смотрел на меня, потом предложил в следующий раз наловить побольше прямо перед дождём.

— А как узнаешь, когда он будет?

Хр-Бум показал на облака.

— А если облаков ещё нет?

Хр-Бум пожал плечами: значит, ещё не время сушить. Дальше спорить было бессмысленно.

Через месяц я увидел у его костра несколько тонких полос, развешанных над дымом. Ничего не сказал. Хр-Бум тоже. На следующем переходе он оставил половину готового запаса, потому что не хотел нести лишний вес. Это уже было не упрямство предков, а нормальная экономия сил, и спорить я не стал.

Ти-Плип после этого несколько раз специально оставляла у моего костра лишнюю рыбу, если добыча была большой. Сушить её сама всё равно не собиралась. Когда я однажды отказался и предложил повесить полосы над её собственным огнём, она долго смотрела на меня, потом всё-таки сделала. Первые куски подгорели, вторые она сняла слишком рано, а третьи пережили следующий дождливый день. Через неделю Ти-Плип снова ловила рыбу острогой и ничего не сушила: запас был съеден, дождя не было, а возиться без причины ей не хотелось. Зато при следующем большом улове она уже сама выбрала несколько кусков для дыма. Я не напоминал.

В другой раз я попытался изменить саму рыбалку. У дальнего берега рыба часто держалась под нависающими корнями, куда острогой сверху не достать. Я сделал короткую костяную колючку, привязал к тонкому шнуру и насадил кусок мяса. Первый вариант рыба стащила. Второй зацепился за корень. На третьем я изменил форму, и к вечеру вытащил две хорошие рыбы.

Ти-Плип просидела рядом всё время. На следующий день сама попросила сделать такую же костяную колючку. Я показал, как выбрать кость, где сделать насечку и как привязать шнур. Она повторила и поймала рыбу.

Через неделю колючка потерялась. Я предложил сделать новую.

Ти-Плип посмотрела на воду, срезала длинный стебель, расщепила конец и через несколько минут снова ловила рыбу.

— Эта быстрее делается, — объяснила она.

Спорить с этим было нечем.

Ти-Плип показала на солнце. До темноты ещё далеко. Одну она как-нибудь поймает. Ей нужна одна.

При этом люди вовсе не боялись сложных вещей. Если я делал что-нибудь сам, возле меня быстро собирались зрители. Дети особенно любили смотреть на длинную последовательность работы, потому что каждый следующий шаг давал новый результат. Они могли спорить, какой камень я выберу, кто первым принесёт подходящий шнур, сколько рыбы попадётся в новую ловушку. Но наблюдение и повседневная привычка были разными вещами.

Однажды я несколько дней строил более устойчивый плот. Ти-Плип помогала связывать поперечины, Фу-Кар принёс два лёгких ствола, даже Хр-Бум пришёл посмотреть. Я специально сделал настил шире и связал переднюю часть так, чтобы волна не так легко разворачивала его боком. На воде плот оказался заметно лучше старых. В тот же вечер трое мужчин попросили взять его на дальнюю рыбалку.

— Сделайте свой.

Они посмотрели на связанные стволы, потом на меня. Работа занимала несколько дней. Мой уже готов. Я отказал. На следующий день они взяли старый плот.

После истории с плотом я стал реже предлагать что-то всей группе. Трое мужчин прекрасно видели, что мой плот устойчивее, но несколько дней работы были для них дороже преимущества, которое они получали на воде. Вечером Ти-Плип принесла мне жареную рыбу. Я спросил, считает ли она мои вещи плохими. Она покачала головой.

— Тогда почему вы их не делаете?

Ти-Плип показала сначала на мои руки, потом на свои. Я мог потратить день на странную вещь. Она за это время несколько раз поймает еду. Если ей действительно понадобится то, что умею делать я, она придёт и попросит. Спорить было не с чем.

В тот день Ти-Плип собиралась идти со мной, но у её младшей сестры начались роды. Она осталась возле женщин. Я взял плот один, положил в плетёную корзину два коротких копья, каменный нож, воду и немного сушёной рыбы. Хотел проверить дальнюю полосу воды, где накануне видел большую стаю.

Утром ветер был слабым. К полудню он изменился, но возвращаться сразу я не стал. Рыба держалась дальше от берега, и несколько раз я видел крупные спины возле самой поверхности. Первый бросок ушёл мимо. Вторым я попал, но наконечник вырвало. Пока вытаскивал древко и привязывал новый, берег стал заметно дальше. Я развернул плот и только тогда увидел над землёй тёмную полосу облаков. Первый сильный порыв пришёл раньше, чем я успел пройти половину обратного пути.

Первые порывы ещё позволяли грести. Потом вода начала бить сбоку, плот разворачивало, а каждый новый гребок возвращал меньше, чем ветер успевал отнять. Я перестал тратить силы на берег и занялся связками. Поперечный ствол держался. Передняя петля ослабла, её пришлось затянуть заново. Корзину я привязал к середине плота, копья просунул под ремень. Когда начался настоящий дождь, земли уже не было видно.

Волны несколько раз накрывали настил целиком. Я лежал на животе и держался обеими руками, пока не понял, что так долго не выдержу. Шнура оставалось достаточно. Я обвязал им грудь и живот, пропустил свободный конец вокруг двух центральных стволов и затянул так, чтобы мог перевернуться, но не соскользнуть в воду.

Ночью я ещё несколько раз приходил в себя. Один раз плот стоял почти вертикально на волне. Другой раз рядом плавала корзина, всё ещё привязанная коротким ремнём. Потом я перестал различать дождь, воду под собой и воду сверху. Последнее, что помню, — я проверил узел на груди. Он держал. Когда я снова открыл глаза, дождя не было.