Часть III

Я снова прошёл по домам, теперь обращая внимание на то, где лежали умершие. В одних помещениях был один человек, в других несколько; кто-то умер возле входа, возле руки одной женщины стоял сосуд, другого мужчину придавила уже позже рухнувшая балка. Часть тел успели вынести наружу, но потом перестали делать и это. Долгого голода тоже не было: в складах мастаб оставались обугленные зёрна, высушенные семена и кости животных, а в одном закрытом помещении толстый слой испорченного зерна слежался в тёмную массу.

Жители не вели большого боя, не уходили организованно и не умерли из-за пустых складов. Их находили в домах, у входов и возле очагов без ран, способных объяснить смерть. Снаружи лежали те, кого ещё успели вынести, а возле них — гиены, пришедшие к готовой пище и погибшие там же.

Я проверил колодцы и ближайший ручей. Вода ничем не отличалась от той, которую мы пили выше по течению, а гиены могли пить где угодно. Оставалась зараза: люди заболевали, умирали, после чего её получали звери, евшие тела. Если до первых признаков болезни человек несколько дней продолжал ходить между поселениями, этого хватало для распространения. Какая именно зараза могла так действовать, я не знал, поэтому запретил ночевать внутри домов и велел сжигать старые подстилки за пределами лагеря.

Я велел Ток-э-у не брать из домов старую еду и не пить из закрытых сосудов: вода только из текущего ручья, пища только наша или свежедобытая. Спорить он не стал. Следующие три дня мы продолжали осмотр и старались касаться останков только тогда, когда без этого нельзя было понять найденное.

На третий день Э-иик позвала меня к дальней мастабе. На крыше лежала маленькая кучка камней, слишком ровная для случайного обвала. Я увидел её форму ещё снизу, но окончательно узнал только подойдя ближе: ток-ток-аа, такая же маленькая пирамидка, какие я сам оставлял Счастью во многих жизнях. Пальцы задрожали, когда я полез наверх.

На пирамидке был закреплён человеческий череп, а рядом по плоским камням шли царапины. Это были не местные знаки и не счёт, а старый общий язык, перенесённый на камень последовательностями движений рук. Я сел рядом и начал читать.

Счастье. Я и Умница это построили. Мы уже старые. За годы мы построили десять поселков с местами заготовки и хранения еды. Обучили и разослали вокруг больше ста групп. А сейчас нас убил Дикий. Я не знаю, откуда он принес болезнь. Но люди умирают от нее за пять дней. Наши караваны разносят болезнь повсюду. Всему нашему сообществу конец. Вчера умерла Умница. Это её череп. Вечером умру я. Берегись Дикого, Радость моя. Люблю. Скучаю.

Я перечитал запись дважды. Потом перестал переводить знаки про себя и смотрел на царапины, которые Счастье оставляла больной рукой. Череп Умницы лежал передо мной, вокруг стояло поселение, где обе прожили десятилетия. Первые «горы», рассказы Хр-у-топа, заросшие посадки, бронзовый крюк и мёртвые мастерские принадлежали одной сети.

Дольше всего я смотрел на имя Дикого. Я перебрал встречи с ним, которые ещё помнил, но ни одна не объясняла, где он мог подхватить такую заразу и понимал ли сам, что несёт её другим. Ответа у меня не было.

К вечеру я спустился с мастабы. Ток-э-у ждал внизу и, посмотрев на череп и камни, спросил, знал ли я тех, кто всё это сделал. Я ответил, что знал и что обе уже умерли. Следующий вопрос был короче: что мы будем делать теперь. Вокруг люди уже разбирали инструменты и спорили из-за хорошей бронзовой мотыги. Я сказал, что сначала мы разберёмся, как работало это место, а потом найдём остальные поселки.

О содержании записи я рассказал Ток-э-у только то, что было нужно сейчас. Имена Счастья, Умницы и Дикого для него ничего не значили, а объяснять тысячи прожитых мной жизней в тот вечер не имело смысла. Ток-э-у выслушал меня, спросил, умею ли я делать солнечный камень, а получив ответ, посмотрел на выработки и предложил утром начать с печей.

Первые месяцы ушли не на строительство, а на поиск живых. Мы проверяли долины, старые тропы, места у рек и охотничьи стоянки. В центре сети никого не осталось; дальше начали попадаться небольшие группы, пережившие мор потому, что во время болезни находились вдали от дорог, по которым ходили люди Счастья и Умницы.

Мы начали с карты, которую приходилось собирать словами и ногами. Каждый найденный охотник помнил только свой участок: где проходило стадо, откуда приходили люди с корзинами, в какой стороне лежала следующая «гора». Я рисовал на земле реки и возвышенности, перекладывал камешки, просил повторять расстояния в переходах. Несколько рассказов не сходились, пока Топ-тик-иик не заметил, что один старик считает путь зимой, а другой летом, когда болотистую низину приходится обходить. Через месяц на земле возле главной мастабы уже лежала схема из камней и палочек, по которой можно было отправлять поисковые группы в разные стороны.

Некоторые помнили поселение. Несколько мужчин работали здесь молодыми, потом ушли с охотничьей группой за стадом и вернулись уже после смерти остальных. Они не умели плавить бронзу и не знали всей системы хранения, зато могли показать дополнительные склады, старые тропы и места, где разделывали большие туши. Один из них привёл нас ко второму поселку. Там домов было меньше, но картина повторялась: тела внутри, общий склад оружия, кости гиен возле мастабы. Пирамидки Счастья на крыше не оказалось.

Третий поселок частично разграбили дикие группы. Бронзовые инструменты они унесли, но использовать по назначению умели не все. В лесу мы встретили мужчину, который носил тесло на шее как редкую подвеску и без колебаний отдал его за хороший кремнёвый нож. В другом лагере нашлась старая женщина, когда-то уходившая на несколько месяцев с дальним сборочным отрядом. Её звали Крр-ум-пак — Корень-Ладонь: ногти у неё всегда были забиты землёй, а пальцы огрубели от выкапывания клубней. Когда мор прошёл по поселкам, её группа находилась далеко на западе и не вернулась к старым дорогам ещё несколько сезонов.

Крр-ум-пак не знала ни устройства печей, ни кладки мастаб, зато помнила работу возле посадок. Она показала, какие корни раньше делили перед посадкой, какие оставляли целыми и какие растения не трогали до созревания семян. Айяйии-на сначала спорила с ней из-за корзины крупных корней: зимой такую пищу хотелось съесть, а Крр-ум-пак требовала оставить лучшие для весны. В итоге корзину поставили в отдельную сухую камеру, и к ней приставили ребёнка, который должен был следить, чтобы никто не таскал оттуда еду тайком.

Весной мы отвели под новые посадки участок рядом со старым. Крр-ум-пак не позволила мужчинам просто перекопать всю землю. Сначала женщины вытащили многолетние корни сорных растений, потом оставили самые влажные места нетронутыми и только после этого рассадили сохранённые клубни. Первые недели ничего заметного не происходило, и Бум-ток дважды спрашивал, зачем охранять пустую землю. К середине тёплого сезона появились ровные полосы зелени. Тогда он перестал спрашивать и поставил возле участка двух мальчиков с палками, чтобы отгоняли мелких животных.

Старые сооружения давали преимущество, которого у нас не было бы при новом начале. Стены уже стояли, дымовые каналы можно было расчистить, каменные площадки — снова использовать. В главном центре сохранились десятки бронзовых инструментов, слитки, формы, тигли и отвалы отсортированной руды. Даже поломанные вещи помогали: по ним было видно размеры рабочих частей и места крепления рукоятей. Моих знаний хватало, чтобы восстановить последовательность плавки, а сохранившиеся печи избавляли от многих проб, которые пришлось бы проходить на пустом месте.

Бум-ток и его коренастые первыми закрепились на тяжёлой работе возле выработок. Длинная погоня всегда давалась им хуже, чем нашим мужчинам, зато широкие плечи и короткие мощные руки хорошо подходили для молотов и переноски руды. Айяйии-на взяла под себя огонь и меха. Когда Шш-пак с несколькими родственницами снова встретилась нам на северной дороге, её люди показали более крепкие кожаные соединения для мехов и через несколько месяцев уже работали вместе с нашими. Внешность постепенно перестала иметь значение даже для тех, кто в начале пути ещё называл волосатых зверями.

Сильные группы я предпочитал присоединять договором. Первой зимой это стало проще: после двух плохих охот у нас всё ещё оставалось сушёное мясо и корни, а в соседних лагерях уже резали последних старых животных. Люди приходили посмотреть на запасы, потом возвращались с семьями. Одни соглашались ради еды, другие ради бронзовых инструментов, третьих связывали обмены женщинами. К весне вокруг первого восстановленного центра уже жило столько людей, что пришлось заново распределять места у воды и запрещать ставить костры вплотную к складам.

Первый настоящий запас на зиму мы собрали уже в восстановленной мастабе. Мяса оказалось меньше, чем я рассчитывал: часть стад ушла раньше, а новые семьи съедали больше, чем прежняя группа. Зато корни, которые Крр-ум-пак настояла оставить весной, дали несколько плотных участков возле воды. Женщины выкапывали не всё подряд, а оставляли мелкие растения и снова засыпали часть корней землёй. Для большинства это по-прежнему выглядело странной тратой еды, пока осенью корзин не стало больше, чем весной.

Когда ударили первые морозы, разница стала очевидной. В соседнем лагере люди уже варили сухие кости, а у нас в дальней камере оставались связки мяса, корзины корней и мешки с семенами. Запасы не были огромными; при неудаче на следующей охоте их хватило бы ненадолго. Но Хр-у-топ ходил от одного помещения к другому и трогал мешки ладонью так, будто проверял, не исчезнут ли они. Несколько семей из соседей переселились к нам именно тогда. Они не просили бронзу и не интересовались выработками — им достаточно было увидеть еду в середине холодного сезона.

Хр-у-топ тогда ещё был жив. Он сидел у входа в мастабу, смотрел, как внутрь несут копчёное мясо и корзины, и несколько раз трогал ладонью стену. В детстве он видел то же самое, но почти всю взрослую жизнь прожил среди пустых «гор». Теперь старик постоянно находил повод прийти к складу и проверял, сколько еды лежит внутри. Никто его не прогонял: после его рассказа мы вообще оказались здесь.

Первые месяцы металл уходил не на оружие. Общий арсенал и без того был полон, а для расширения поселения нужнее оказались тесла, кирки, мотыги и рабочие ножи. Это вызывало споры у молодых мужчин, особенно когда они видели блестящий наконечник в старом складе. Ток-э-у решил вопрос просто: бронзовое оружие оставалось общим и выдавалось тем, кто уходил защищать караван или встречать опасную группу. Для повседневной охоты каждый продолжал носить своё каменное.

Когда заработала первая печь, к ней два дня ходили смотреть люди из трёх соседних групп. Они видели бронзу раньше, но никогда не наблюдали, как из невзрачной руды получается металл. Один мужчина попытался унести остывающий слиток голой рукой и обжёг пальцы; Айяйии-на после этого выставила у печи двух подростков и велела никого не подпускать без мастера. Через сезон те же подростки уже сами раздували меха и различали по цвету внутри, когда можно добавлять уголь.

Первый удачный слиток мы не превратили в нож. Из него сделали две рабочие части для мотыг и узкое тесло. Хууу-топ ворчал, что хороший металл тратят на землю, пока не увидел, как теслом за день подгоняют столько деревянных деталей, сколько каменным инструментом делали несколько дней. После этого он начал требовать бронзовый наконечник для охоты ещё громче, но уже хотя бы понимал, почему получает его только из общего склада перед опасным выходом.

Не всё удавалось восстановить по остаткам. Некоторые приспособления из мастерских я долго крутил в руках и так и не понял, как ими пользовались Счастье и Умница. В одной мастабе сохранились отверстия под сложную деревянную раму, но дерево исчезло полностью. Мы сделали две разные конструкции, обе оказались неудобными, и в конце концов оставили помещение для обычной сушки мяса. В другой камере старый водоотвод заработал сразу после того, как мы расчистили забитую канаву. После первого сильного дождя пол остался сухим, и туда перенесли зерно.

Поселки Счастья и Умницы оказались устроены по-разному. Северные сильнее зависели от стад и имели просторные камеры для мяса, возле южных было больше посадок, а рядом с выработками почти половину построек занимали мастерские и склады. Поэтому главный центр мы не копировали. Новые места устраивали под окружающую землю: где-то добавляли сушильную камеру, где-то расширяли участок корней, а где людей было мало, ограничивались двумя мастабами.

Не все хотели договариваться. Союз из семи групп дважды нападал на наш караван и после второго раза Ток-э-у предложил перебить взрослых мужчин, а женщин с детьми забрать. Мне нужны были не трупы, а люди, способные охотиться, носить камень и учиться. Мы встретили союз в открытом месте, разбили его, забрали оружие и несколько заложников, после чего дали выбор: уйти далеко от наших дорог или поселиться рядом и принять общие правила. Через три дня пришла половина семей, в течение следующего месяца — почти все остальные. Ток-э-у больше не предлагал их уничтожить, потому что видел этих же мужчин на выработках и в охране караванов.

Число присоединившихся групп росло быстрее, чем число людей, способных их учить. Тогда я перестал объяснять всё сам. Тех, кто уже умел держать печь, отправляли в новый центр вместе с двумя учениками; женщины, освоившие посадки, уходили на сезон к соседям; опытные охотники показывали, как загонять стадо к месту массовой разделки и не портить мясо, которое нельзя съесть сразу. Через несколько лет я приезжал в поселок и находил там приём, которого сам никому не показывал. Иногда он был лучше моего, иногда бессмысленнее, но система уже не требовала моего постоянного присутствия.

Так же пришлось менять и дорогу между поселками. Я не хотел снова получать сеть, в которой один заболевший караван за несколько недель обходит всё сообщество. Люди, пришедшие издалека, сначала ночевали отдельно; тех, у кого начинался жар или сильный кашель, не пускали к общим складам. Для моих спутников это выглядело излишней осторожностью, пока Ток-э-у не показывал на мёртвый старый центр. После этого спор обычно заканчивался. Полностью остановить болезни такими правилами было невозможно, но повторять смерть десяти поселков тем же способом я не собирался.

Старые мастабы требовали гораздо меньше труда, чем новые. Мы меняли сгнившие перекрытия, перекладывали отдельные верхние ряды и чистили каналы, но основные стены почти не трогали. Новую «гору» приходилось строить месяцами, тогда как старая после недели расчистки снова принимала запасы. Поэтому шесть новых мест я выбирал только там, где рядом регулярно проходили стада и работа действительно окупалась пищей.

На шестом году после нашего прихода умер Хр-у-топ. К тому времени он успел увидеть три снова работающие мастабы и первый караван, ушедший на север с бронзовыми инструментами. Перед смертью его отнесли к складу; старик долго лежал у стены и слушал, как люди таскают корзины. Когда он сказал, что сытое время вернулось, спорить я не стал.

Новые поселки дались тяжелее восстановленных. Для первого из них мы выбрали место, где два больших стада каждый год проходили между рекой и каменистой грядой. Камень приходилось таскать с расстояния в несколько сотен шагов, а первые стены трижды проседали после дождя, пока строители не сделали основание шире. На четвёртом году там уже стояли три мастабы, площадка для разделки и небольшой ряд посадок. Когда осенью внутрь впервые занесли мясо, молодые строители воспринимали каменную «гору» как обычное хранилище: старого «сытого времени» никто из них уже не помнил.

Бум-ток пережил его на семь лет. К старости плечо уже не выглядело каменным, зато он научил двух сыновей работать с тяжёлыми кирками и так и не привык к тому, что общественный бронзовый инструмент нельзя унести домой «до завтра». Несколько раз Айяйии-на заставляла его возвращать хорошее тесло обратно на склад.

Айяйии-на прожила дольше обоих. Ожог на руке почти исчез под морщинами, но огонь остался её делом. У новой печи она могла часами следить за цветом внутри и ругать молодых за слишком резкую подачу воздуха. Лучшим мастером по составу металла она не стала, зато рядом с ней редко гасли печи и почти никто не портил уголь напрасно.

Э-иик выросла и несколько лет руководила караванами между северными поселками. Имя Ухо-Глаз по-прежнему ей подходило: она могла утром выслушать охотника, днём проверить запас зерна, вечером разобрать спор двух семей и при этом помнить, где через месяц должны пройти стада.

Хууу-топ поседел раньше меня. Ноги остались быстрыми, но после сорока он перестал бросаться вперёд без команды. Однажды я напомнил ему грязевую отмель и пленника, которого он хотел проткнуть дротиком. Хууу-топ ответил, что при удачном броске мы просто съели бы беглеца раньше, а потом усмехнулся и спросил, почему тот промах до сих пор помню именно я. Сам он, судя по выражению лица, тоже не забыл ни беглеца, ни грязь.

И вот сейчас прошло больше двадцати лет. За это время я нашёл и восстановил все десять посёлков и даже построил шесть новых на пути следования стад. В каждом по три-четыре мастабы, производственные центры, зачатки сельхозкультуры. Для этого пришлось объединить больше двух сотен групп. Кого-то силой, а кого-то памятью о былой сытой жизни и лозунгом «Можем повторить».

Благо, начинал я не с нуля. Наследство в виде уймы бронзового инвентаря очень сильно облегчило дело, да и старые мастабы простоят тысячелетия.

Я принимаю в свои ряды всех: больших, коренастых, мохнатых… Жаль, маленьких уже всех съели, а то бы и они в наши ряды влились со временем.

Конец.

Научная справка

Время и Хапписбург. Действие главы отнесено ровно к отметке 1 миллион лет назад. Следы гоминин в Хапписбурге на востоке Англии относятся к раннему плейстоцену и имеют широкий возрастной диапазон примерно 1,0–0,78 млн лет. На древней илистой поверхности сохранились десятки человеческих отпечатков; наиболее информативные следы указывают как минимум на несколько людей разного роста, включая взрослых и детей. Преобладающее направление части читаемых следов было южным, но отдельные отпечатки ориентированы иначе. Конкретная причина такого движения неизвестна.

География. Британия этого времени не была островом в современном смысле и соединялась с материковой Европой. Район Хапписбурга находился в крупной речной и эстуарной системе. Древняя Темза и другие реки Восточной Англии имели иные русла, чем сегодня; последующие оледенения радикально перестроили речную сеть и рельеф региона.

Климат и растительность. Палеоботанические и энтомологические данные Хапписбурга указывают на прохладную бореальную среду с холодными зимами. В ландшафте сочетались хвойные леса, берёза, ольха, открытые травянистые участки, заболоченные низины, речные протоки и илистые отмели.

Фауна. В раннеплейстоценовых отложениях Хапписбурга и связанных комплексов известны южный мамонт Mammuthus meridionalis, лошадь Equus suessenbornensis, крупный олень Cervalces latifrons, благородный олень Cervus elaphus, гигантский бобр Trogontherium cuvieri и другие млекопитающие. Фаунистические и следовые данные также подтверждают присутствие крупных хищников и падальщиков, включая гиен.

Каменная технология. На Happisburgh Site 3 найдена простая отщеповая каменная индустрия раннего типа. Характерные ашельские ручные рубила непосредственно в этом комплексе не засвидетельствованы. Это не позволяет установить полный технологический набор каждой человеческой группы, проходившей через регион, но показывает существование здесь носителей простой core-and-flake традиции.

Медь и олово. Юго-запад Британии богат древними медными и оловянными минерализациями. Коренные рудные тела и россыпные концентрации касситерита имеют геологический возраст, намного превышающий время действия главы, поэтому соответствующее сырьё существовало и миллион лет назад. Для получения бронзы необходимы отдельные стадии добычи руды, обогащения, плавки меди и олова и последующего сплавления металлов.

Сохранность древнего ландшафта. Значительная часть Восточной и Центральной Англии позднее неоднократно подвергалась ледниковой переработке. Особенно крупное оледенение среднего плейстоцена разрушило и перекрыло многие более ранние поверхности, изменило русла рек и принесло мощные толщи новых отложений. Юго-запад Англии в основном находился вне покровного льда, но переживал длительные перигляциальные процессы, эрозию и переотложение осадков; рудные районы в гораздо более поздние эпохи многократно перерабатывались горными работами.