Глава 10. Первая Война. Часть 1.

Вид Радости: Homo ergaster

Время: около 1,5 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Восточная Африка, территории современных Кении и Танзании

Часть I

К двадцати годам нынешняя жизнь успела стать настолько нормальной, насколько вообще могла быть нормальной жизнь человека, который помнил слишком много собственных смертей. Я жил с одной и той же группой с рождения, хорошо знал каждую тропу вокруг солёных низин, заранее понимал, где после дождей появится вода и в каких сухих руслах дольше всего держатся клубни. Отец всё ещё считался главным мужчиной группы. Он уже заметно уступал молодым в скорости, зато оставался тяжелее любого из них, и ни один пока не пытался всерьёз оспаривать его место. Камень-Грудь — Токбумаа получил это имя ещё молодым, когда после удара копытом несколько дней ходил с огромным синяком на груди и всё равно продолжал охотиться. К старости грудь у него стала менее внушительной, зато привычка лезть первым туда, где было опасно, не изменилась.

Я давно перестал воспринимать его как просто очередного отца очередного тела. За почти двадцать лет мы много раз ссорились из-за моих попыток менять привычные способы охоты и столько же раз вместе вытаскивали людей из неприятностей. Однажды мы почти неделю искали моего старшего мальчика после того, как тот ушёл следом за стадом и не вернулся к ночи. Нога-Дерево — Топтрр получил имя ещё маленьким: при любой опасности он первым искал ствол, на который можно забраться, и взрослым постоянно приходилось снимать его с ветвей. Когда мы нашли его далеко на юге, имя снова оказалось точным. Десятилетний мальчишка забрался на дерево от гиен, просидел там до утра и потом ещё долго гордился тем, что не закричал, когда одна из них подпрыгивала к его ногам. Для него я был отцом, хотя родился он за несколько лет до того, как его мать стала моей женщиной. Для меня этого было достаточно.

Старшая из моих трёх женщин, Палец-Рука — Тикна, отличалась редким для нынешних людей терпением. Она могла часами распутывать растительные волокна и выбирать лучшие, а если я пытался ускорить работу, смешивая хорошие с плохими, высыпала всё обратно и заставляла начинать заново. Её семилетняя дочь Глаз-Плод — Иикпоп унаследовала ту же внимательность и почти всегда первой замечала созревшие плоды на дальних ветвях. Наш общий трёхлетний сын Зуб-Камень — Ккток пока ничем полезным не занимался, зато уже дважды раскусил тонкие костяные игрушки, которые я делал ему, и однажды попытался проверить зубами обсидиановый отщеп. После этого я несколько дней держал его подальше от мастерской.

Средняя женщина, Дерево-Рука — Тррна, лучше остальных работала с ветвями и плетением. Её пятилетняя дочь Рука-Семя — Натикам могла сидеть рядом с матерью и повторять одно движение дольше, чем большинство взрослых мужчин. Годовалая Мышь-Рука — Цицина пока использовала руки главным образом для того, чтобы хватать всё доступное и немедленно тащить в рот. Младшая женщина Плод-Глаз — Попиик была беременна и не позволяла никому освобождать её от работы. Она двигалась медленнее обычного, но всё ещё ходила за корнями вместе с другими женщинами и однажды запустила корзиной в молодого мужчину, который слишком настойчиво предложил понести её груз.

Наша группа была небольшой: восемь взрослых мужчин и около двадцати женщин, не считая детей. Для этих мест этого хватало. Большая группа быстро выедала всё вокруг, а слишком маленькую могли прижать хищники или чужаки. Мы держались возле привычных источников, иногда уходили на несколько дней за стадами и возвращались, когда жара становилась слишком сильной. В этой жизни мне не приходилось каждый месяц решать, как не умереть от голода, и поэтому я мог тратить время на вещи, которые делали следующую охоту проще, а следующий переход безопаснее.

Обсидиан здесь попадался достаточно часто, чтобы хорошие отщепы не считались редкостью. Я давно научил мужчин выбирать ядра, а не разбивать первый попавшийся чёрный камень. Для охотничьих копий мы делали сравнительно небольшие наконечники, сажали их в расщеплённое древко на смолу и дополнительно стягивали сухожилием. Дротики для копьеметалок были легче и тоньше. Боло плели из прочных шнуров, а камни подбирали близкими по весу, иначе оружие начинало вращаться слишком неровно. Никто вокруг не понимал механики, да она им и не требовалась. Люди знали, что сделанное определённым способом летит дальше, держится лучше и чаще приносит мясо.

Лучшим мастером в группе, кроме меня, стал Голова-Рука — Тукна. Имя ему дали не за ум в современном смысле, а за редкую способность сначала посмотреть на работу, потом повторить её без десяти исправлений. Тукна не мог объяснить, почему сухожилие лучше накладывать на ещё тёплую смолу, но видел, что я делаю, и через несколько попыток уже получал такое же крепление. Глаз-Камень — Иикток лучше всех колол обсидиан. Дерево-Глаз — Трриик подбирал прямые древки и замечал трещины, которые другие пропускали. Эти трое постепенно стали людьми, на которых я мог оставить работу и уйти на охоту, не ожидая, что к вечеру всё придётся переделывать.

Почти двадцать лет ничего настолько серьёзного с нами не происходило. Я не ждал, что спокойствие обязательно должно чем-нибудь закончиться, и не искал признаков будущей беды. В то утро мы просто вышли к месту, где женщины накануне нашли съедобные корни, а через несколько минут из высокой травы полетели боло.

Первый шнур обмотал ноги Трриика. Он упал, успел выставить руку и сразу получил удар деревянной дубиной по плечу. Второе боло прошло мимо меня и зацепило Попиик, которая отстала из-за беременности. Я успел перерубить шнур обсидиановым ножом, но людей вокруг уже оказалось слишком много. Они выходили из травы с трёх сторон, держали щиты и длинные копья, а часть оставалась сзади с новыми боло. Нападавшие не пытались сразу убивать, и именно это делало происходящее опаснее. Если бы им требовалось только мясо или территория, первый залп состоял бы из дротиков.

Токбумаа понял то же самое без моих объяснений. Он собрал мужчин возле женщин и детей, не дал им броситься в разные стороны и пошёл на ближайших нападавших плотной группой. Наши копья были лучше, чем они ожидали. Иикток пробил обсидианом бедро человеку за щитом, Тукна сбил другого древком, а я успел обмотать боло вокруг руки третьего и дёрнуть его под копьё Трриика. Нападавшие отступили на несколько шагов, но не побежали. Они перестроились намного быстрее обычной группы и снова начали бросать шнуры.

Одно боло поймало меня за голени. Я успел сделать шаг, второй камень ударил по щиколотке, ноги стянуло, и я рухнул на бок. Перевернувшись на спину, перерезал один шнур, но сверху уже навалились двое. Один прижал мою правую руку коленом, второй несколько раз ударил кулаком в лицо, пока я не перестал пытаться достать его зубами. Рядом кричала Тикна, а Топтрр бросился ко мне с коротким копьём и получил древком в живот. Его намеренно оставили живым, и это окончательно подтвердило: людей собирались забирать.

Когда мне связали запястья за спиной, сопротивление группы ещё продолжалось. Токбумаа стоял среди троих нападавших, тяжело дышал и держал копьё обеими руками. Один из чужаков показал на него, потом ударил себя в грудь и сделал понятный даже без общего языка жест вызова. Остальные начали освобождать вокруг место. Я перестал смотреть на отца и впервые внимательно рассмотрел тех, кто нас захватил.

У нескольких были бронзовые ножи. На груди одного висели костяные пластины, пришитые к толстой коже. Другой держал короткий бронзовый меч, слишком правильный для случайной находки. Щиты были сплетены по одному принципу. Боло отличались длиной, но узлы на них располагались одинаково. Никакая обычная группа сама до такого набора не доходила. Кто-то не просто научил их нескольким вещам. Кто-то годами создавал систему.

Я начал перебирать в памяти тех, кто мог заниматься подобным. Счастье я исключил почти сразу. Смерть подходил лучше, особенно когда я увидел огромного мужчину в шлеме, поверх которого был закреплён череп крупной кошки. В одной далёкой жизни я уже видел у Смерти Чёрный Череп и слишком хорошо помнил его любовь к узнаваемым знакам. Я закричал его имя, потом имя Вождя, потом ещё несколько старых имён, которые могли что-нибудь значить только для попаданца.

Чужаки смотрели на меня без понимания. Зато огромный мужчина с кошачьим черепом остановился. Кость-Рука — Клокна, как я позже узнал, был почти на голову выше большинства и настолько широк в плечах, что костяные пластины на груди казались на нём узкими. Он подошёл, присел и несколько секунд смотрел мне в лицо. Потом коснулся пальцем своего виска и повторил мой последний звук с вопросительной интонацией. Я снова произнёс имя Вождя и показал сначала на него, потом далеко в сторону.

Клокна не понял имени, но понял другое: связанный пленник не ведёт себя как обычный человек. Он позвал ещё двоих. Они быстро обсудили меня жестами, несколько раз показали на Токбумаа и на меня, а затем один из них толкнул отца в сторону освобождённого места. Я не собирался спокойно смотреть, как его убьют после показательного поединка, и начал выворачиваться из рук державшего меня мужчины. Тот ударил меня по затылку. Я снова поднялся на колени и продолжил. После третьей попытки Клокна остановил его.

Он долго смотрел, потом указал на Токбумаа, на меня и дважды ударил себя кулаком в грудь. Смысл был примитивным, но понятным: если я тоже претендую на право сопротивляться, меня проверят отдельно. Токбумаа заревел и попытался шагнуть ко мне, однако его удержали. Клокна показал ему ждать. Потом мои путы разрезали.

Я распрямился и сразу оценил площадку. Свободного пространства оставили примерно пять шагов в каждую сторону, а дальше вплотную стояли люди, поэтому убежать я всё равно не смог бы. Клокна снял с пояса бронзовый меч и взял плетёный щит. На нём было больше защиты, чем я видел сначала: толстая кожа на торсе, костяные пластины на груди и животе, накладки на предплечьях и голенях. Стопы оставались почти голыми.

Мне предложили выбрать оружие из собранной кучи. Я взял своё составное копьё. Обсидиановый наконечник был цел, крепление не разошлось. Клокна усмехнулся, когда увидел длину древка на маленькой площадке. В нормальном поединке он был бы прав. Мечом и щитом здесь пользоваться удобнее.

Я сделал вид, что собираюсь решить всё первым выпадом. Копьё пошло ему в лицо. Клокна резко поднял щит и закрыл глаза краем плетения. Наконечник уже менял направление. Я опустил руки, шагнул ближе и ударил в стопу. Обсидиан вошёл между пальцами и разрезал мягкие ткани. Клокна дёрнулся назад, но удержался, а меч сразу пошёл сверху вниз. Я едва успел отвести древко и понял, что второй такой обмен мне не нужен.

Пока он переносил вес на здоровую ногу, я отступил к краю и схватил лежавшее там боло. Кто-то засмеялся: бросать его с трёх шагов действительно было бессмысленно. Я и не собирался бросать. Два камня на шнурах дали мне то, чего не хватало длинному копью. Я раскрутил один конец, заставил Клокну поднять щит, потом резко перевёл движение на меч. Шнур обмотался вокруг клинка и запястья. Я дёрнул обеими руками.

Меч из руки Клокны не вылетел. Клокна оказался слишком сильным и вместо попытки освободить руку просто пошёл на меня всем телом. Щит ударил в грудь, копьё отлетело, мы оба рухнули. Для него это должно было стать концом поединка: сверху оказался мужчина почти вдвое тяжелее меня. Но он умел драться оружием, а борьбу знал так, как её знали люди вокруг. За предыдущие миллионы лет я прожил достаточно тел, чтобы различие стало решающим.

Я не пытался сбросить его силой. Подставил бедро, увёл корпус в сторону, заставил Клокну перенести вес туда, где опоры уже не было, и оказался сбоку. Он успел ударить локтем, разбил мне губу и почти выдернул руку, но я уже зажал его запястье ногами. Я вывернул его руку до положения, в котором следующий рывок уже мог разорвать плечо. Клокна сначала дёрнулся, потом замер. Я ещё немного усилил давление. Он коротко заорал и свободной рукой несколько раз ударил по земле.

После этого я сразу отпустил его руку. Убивать его не имело смысла, да и окружающие не позволили бы. Несколько человек подбежали к нам, но Клокна поднялся сам, прихрамывая, и остановил их. Он смотрел на меня без прежней усмешки. Потом поднял моё копьё, проверил наконечник и протянул мне. Я не взял: вокруг всё ещё стояли десятки его людей, а моя семья оставалась связанной. Клокна понял, бросил оружие обратно в кучу и показал двум мужчинам увести меня.

Токбумаа попытался идти следом. Его ударили дубиной под колено и повалили. Тикна прижимала к себе Кктока; у мальчика была кровь на щеке, но он кричал достаточно громко, чтобы я понял, что серьёзной раны нет. Натикам сидела рядом с Тррной и смотрела на меня совершенно неподвижно. Попиик держалась обеими руками за живот. Я дёрнулся к ним, получил древком между лопаток и остановился только после второго удара.

Пока меня уводили, за спиной продолжались крики. Захватчики били пленных, когда те сопротивлялись, и не делали исключений для женщин. При этом никто не добивал лежащих и не наносил ударов каменными лезвиями. Им нужны были живые люди. Я запомнил это и заставил себя идти. Если сейчас меня убьют за попытку вернуться, семье от этого станет только хуже. Человек, который организовал нападение, был единственным, с кем имело смысл разговаривать.

До обсидиановой стоянки мы дошли ближе к вечеру. Я увидел сначала мастерские, потом одинаково сложенные кучи древков, несколько навесов и людей, которые явно принадлежали разным группам. В центре сидел мужчина примерно тридцати пяти лет. На его голове была корона из кожи, костей и отполированных блестящих камней. Я узнал её раньше, чем лицо.

Вождь посмотрел на меня, несколько секунд молчал, потом поднялся так быстро, что ближайший бета схватился за оружие. Через мгновение Вождь уже смеялся и обнимал меня. Я обнял его в ответ, хотя губа после Клокны снова начала кровить.

— Удача, — сказал он на нашем старом языке жестов и звуков. — Ты всё-таки опять нашёлся.

— На этот раз это скорее ты меня нашёл. Причём довольно неприятным способом.

Он отстранился, увидел кровь на моём лице, потом посмотрел на Клокну. Огромный бета показал короткую последовательность: пленник сопротивлялся, вызов, поединок, нога, борьба, сдача. Вождь слушал, всё сильнее улыбаясь.

— Я вижу, ты всё тот же: даже связанным успел победить одного из моих лучших бет.

— Ты тоже почти не изменился. Мои женщины и дети сейчас лежат связанные где-то за несколько километров отсюда. Начать встречу можно было и спокойнее.

После этих слов улыбка у него исчезла. Вождь подозвал бету, быстро показал несколько распоряжений и только после того, как тот ушёл, снова посмотрел на меня.

— Твоих людей теперь не убьют. Если твои, вернут всех. Я не знал, что это твоя группа.

— А если бы ты не узнал меня и это оказалась обычная чужая группа?

Вождь понял, к чему я веду, и ответил без попытки смягчить смысл: — Тогда всё шло бы как обычно.

Я уже видел достаточно, чтобы представить это «обычно», и возвращаться к вопросу пока не стал. Вождь повёл меня к навесу, дал воды, мясо и только потом сел напротив. Несколько мгновений он внимательно рассматривал моё лицо, пытаясь вспомнить человека, которого сам когда-то убил.

— Ты всё ещё злишься на меня за тот раз?

— За какую именно жизнь? У нас их было слишком много.

Он рассмеялся, но почти сразу снова стал серьёзным.

— За ту нашу старую встречу. Я потом много думал. Ты действительно не собирался меня предавать.

— Я говорил тебе это до того, как ты проткнул мне сердце.

— Да, ты тогда это говорил. Я тогда не поверил и решил перестраховаться.

— А теперь наконец веришь, что я тебя не предавал?

Вождь провёл ладонью по подбородку и посмотрел туда, где люди сортировали обсидиан.

— Теперь я тебе верю. Но если однажды я перестану перестраховываться, кто-нибудь всё-таки окажется тем человеком, которому верить было нельзя. Неприятная у меня профессия.

— Ты сам её выбираешь почти каждый раз.

— Потому что кто-то должен выбирать за остальных. И потому что у меня это получается лучше, чем у большинства.

Он произнёс это без хвастовства. Для него это было обычным фактом. Я вспомнил нашу последнюю встречу, его копьё между рёбрами и слова, сказанные за несколько мгновений до смерти. Но напомнить ему об этом я не успел.

— Обещание я помню, — сказал Вождь. — Помощником тебя больше не сделаю, и вторым человеком при мне ты тоже не будешь. Я уже один раз получил достаточно неприятностей. Другом можешь быть сколько угодно.

— Какая неожиданная щедрость с твоей стороны. После прошлого раза я ожидал от тебя меньшего.

— На этот раз тебе не на что жаловаться. Для тебя у меня есть работа лучше.

Он повёл меня по стоянке и начал объяснять устройство своих групп так подробно, как мог объяснить только другому попаданцу. За ближайшими холмами жили пятнадцать связанных с ним групп. В каждой оставался собственный альфа, потому что следить за повседневной жизнью тридцати человек издалека было бессмысленно. Над ними стоял Вождь, а между ним и группами — беты. Они не руководили охотой, не выбирали женщинам место для ночлега и не решали мелкие споры. Их задачей было другое: заставлять выполнять распоряжения Вождя, собирать людей для войны, искать беглецов и после захвата разделять чужие группы между уже подчинёнными.

— Почему вы не оставляете захваченную группу вместе? — спросил я, хотя ответ уже предполагал.

— Потому что через сезон у неё снова появится свой главный. Через два сезона он начнёт помнить, что раньше жил без меня. Потом кто-нибудь решит, что людей у него достаточно. Я несколько раз пробовал оставлять захваченных вместе, и каждый раз происходило одно и то же. Проще разделить людей сразу.

Он говорил об этом спокойно и без попытки оправдываться. Новую группу окружали, брали боло, альфу заставляли драться с бетой и убивали. Остальных распределяли по две-три семьи между уже подчинёнными группами. Младенцев от матерей не отнимали, постоянные пары старались не разрывать без необходимости, но братья, взрослые сыновья и другие мужчины прежней группы почти всегда оказывались в разных местах. Через несколько лет бывшие чужаки уже имели новых женщин, детей и связи. Возвращаться им было некуда.

— А что ты делаешь с бетами? Их тоже распределяешь между группами?

— Беты принадлежат только мне. Они едят лучше, получают лучшее оружие, не копают корни и не таскают воду, если рядом есть обычные люди. За это они воюют тогда, когда я скажу. После последней войны их осталось слишком мало.