Глава 36. Умница

Вид Радости: Homo ergaster

Вид Мгры: поздний Homo habilis (OH 13)

Время: около 1,67 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Восточная Африка, Олдувайское ущелье, территория современной северной Танзании

Часть I

К середине сухого сезона мы уже третий раз обходили южную часть своей земли. Двигались не по кругу и не повторяли прежний путь шаг в шаг: вода уходила, стада меняли привычные места, где-то созревали плоды, где-то появлялись термиты, а возле двух мелких ручьёв оставалось достаточно зелени, чтобы задерживаться там дольше обычного. За годы я знал эту территорию лучше, чем когда-то знал собственный район в человеческой жизни. Мне не требовалось вспоминать направление. Достаточно было посмотреть на склон, на цвет травы и на следы в пыли, чтобы понять, где мы окажемся к вечеру и чего там ждать.

Нас было девять взрослых мужчин, двадцать две женщины и дети разного возраста. Каждый взрослый мужчина держал возле себя две или три женщины, а выросшие сыновья пока оставались внутри отцовских семей и постепенно занимали собственное место среди охотников. Такая группа уже могла защитить участок, отбить добычу у хищников и заставить соседей подумать, прежде чем проверить нас на слабость. Она же была достаточно небольшой, чтобы не выедать одну стоянку за несколько дней.

У нас имелась ещё одна особенность, которую замечали все соседи. Почти каждый взрослый носил плетёную широкополую шляпу. По краям я велел подвешивать маленькие косточки, и при ходьбе они качались возле лица и шеи. Мух это не уничтожало, но садиться им становилось заметно сложнее. За спинами у большинства висели плетёные сумки с двумя лямками. Соседи продолжали таскать вещи в кожаных мешках, на плечах и в руках и при каждой встрече разглядывали наши спины с тем выражением, с каким люди когда-то смотрели на новую модель телефона: пользоваться ещё не умеют, но уже понимают, что вещь удобная.

В тот день женщины нашли раскрытый термитник раньше, чем мужчины успели решить, куда идти дальше. После ночного дождя крылатые насекомые полезли наружу тысячами. Дети носились вокруг, подставляли ладони, хватали добычу прямо из воздуха и засовывали в рот. Эна, одна из старших женщин моей семьи, уселась возле выхода и собирала термитов спокойнее: снимала им крылья движением пальцев и складывала в плетёную чашу. Имя Эна было составлено из «ухо» и «рука». В детстве она первой реагировала на любой зов и успевала схватить ребёнка раньше остальных; с возрастом эта привычка превратилась в постоянную внимательность к тому, что происходит вокруг. Сейчас она дважды оттолкнула от отверстия самых жадных мальчишек, не повышая голоса, и продолжила работу, будто ничего не случилось.

Иикна сидел чуть в стороне и термитами почти не интересовался. Он был одним из молодых мужчин, уже достаточно взрослых для охоты, но пока без собственной женщины. Его имя означало «глаз-рука». Родители дали его задолго до того, как я заметил в нём что-нибудь необычное: ребёнком он мог долго смотреть, как взрослый завязывает ремень, раскалывает кость или снимает кору, а потом повторял движение почти без ошибок. Для его сородичей это было просто удачной детской особенностью. Для меня имя оказалось точнее, чем они могли предполагать.

Перед Иикной лежал небольшой кусок чёрного стеклянного камня, оставшийся после моей прошлой работы. Кусок был слишком мал для хорошего длинного наконечника, поэтому я отдал его без сожаления. Иикна уже отбил от него несколько тонких пластинок и теперь подбирал угол следующего удара. Он работал без спешки: поворачивал камень, проводил большим пальцем по площадке, снова менял положение и только потом ударял маленьким кварцевым отбойником.

Я подошёл, когда наконечник был почти готов. Взял его без просьбы, потому что между нами такая церемония была бессмысленна, и провёл пальцем вдоль края. Изделие получалось тоньше моего обычного наконечника при той же длине. Симметрия тоже была лучше. Самое неприятное обнаружилось, когда я посмотрел на негативы последних сколов: парень не случайно поймал удачный угол. Он последовательно вёл обработку так, чтобы следующий удар исправлял выступ, оставшийся после предыдущего.

Я вернул камень, показал жестом продолжать, и Иикна прищурился, словно ожидал, что я сейчас заберу редкий материал себе, потом снова занялся работой. Через несколько минут наконечник был готов. Я попросил его сделать ещё один из обычного светлого камня. Второй получился хуже, но всё равно аккуратнее большинства моих.

Это не было открытием технологии. Я знал способы обработки камня, которых здесь не знали даже самые умелые мастера. Но знание не делало мои пальцы безошибочными. Иикна чувствовал момент удара лучше меня. Пока я оценивал площадку сознательно, он иногда выбирал её почти сразу и попадал именно туда, куда хотел.

В следующие дни я специально ничего ему не объяснял. Хотел понять, что именно увидел: одну удачную работу или способность. Иикна продолжал охотиться, таскал мясо, ругался с младшим братом Тумной из-за еды и проиграл ему борьбу возле вечерней стоянки. Тумна, «земля-рука», получил своё имя за привычку ещё ребёнком копаться в почве и вытаскивать всё съедобное, что находилось под ней. Взрослым он стал широкоплечим и тяжёлым, поэтому в борьбе легко прижал Иикну к земле. Иикна не обиделся и через минуту уже сидел рядом и вычищал из волос пыль, пока Тумна доедал спорный кусок корня. Ничем, кроме работы руками, Иикна среди остальных не выделялся.

Через два перехода мы подошли к сухому руслу, которое служило границей между нашей землёй и участком соседей. Следы на песке появились ещё утром: взрослые мужчины, женщины, дети. Никто не пытался их скрывать. Соседи тоже знали, что мы рядом.

К руслу мы вышли не всей толпой. Женщины с маленькими детьми остались выше по склону, подростки держались возле них. Девять мужчин пошли вниз с копьями. У четверых были мои обсидиановые наконечники. Я своё чёрное копьё держал в правой руке, нож оставался в рюкзаке. Редкий камень я берег сильнее, чем окружающие понимали: сломать хороший наконечник можно за секунду, а до следующего известного мне источника было слишком далеко.

С противоположной стороны вышли восемь мужчин. Их вёл Хоиик, чьё имя соединяло зов движения и глаз: «тот, кто ведёт и смотрит». Я знал его много лет. Две женщины нашей группы родились у него, одна из моих прежних дочерей ушла к его младшему брату, а его старший сын когда-то едва не проткнул мне бедро в споре за тушу антилопы. Всё это не отменяло того, что первые минуты встречи мы могли начать настоящую драку.

Хоиик поднял копьё и низко выкрикнул вызов. Его мужчины разошлись шире. Мы ответили тем же. Тумна ударил древком по земле и показал зубы. Один из соседей сделал два шага вперёд, я выставил остриё на уровень его груди и не отступил. Он остановился, потому что проверка уже дала нужный ответ.

Никто из нас не хотел умирать. Именно поэтому всем требовалось убедиться, что другая сторона тоже способна убивать.

Напряжение стало спадать только после того, как Хоиик опустил копьё. Мы сделали то же самое. Женщины с обеих сторон начали подходить ближе, но всё ещё оставались за спинами мужчин.

Один из соседей, Наток — «рука-камень», высокий мужчина, который почти на каждой встрече пытался выменять хороший камень, — не сводил глаз с моего копья. Он уже видел такие наконечники раньше и однажды просил меня обменять чёрный камень на две хорошие шкуры. Тогда я отказал, а теперь он показывал на копьё и на молодую женщину за своей спиной.

Я поднял один палец и вопросительно указал на женщину. Наток подтвердил, и я засмеялся, прижал копьё к себе, и тогда он добавил вторую женщину.

Я показал на чёрный наконечник, затем на дальний путь, потом четыре пальца.

Наток замотал головой так резко, что его соседи зашумели. Наток предложил три, но я снова показал четыре и начал отходить к своим. Это было не театральное торговое представление: я действительно не собирался отдавать обсидиановое копьё дешевле. Сделать другое мог, но материал кончался.

Наток догнал меня двумя шагами, схватил за плечо и поднял четыре пальца.

Женщины не выглядели подарками, которые можно молча передать из рук в руки. Старшая сразу подошла к Тумне, потому что знала его по прежним встречам, осмотрела с головы до ног и только потом позволила ему взять свой мешок. Вторая долго спорила с отцом, пока тот не ударил ладонью по собственной груди и не указал на нашу сторону. Третья держалась спокойно, а четвёртая, самая молодая, смотрела на Иикну и явно не была уверена, что обмен улучшил её положение.

Я распределил их между четырьмя взрослыми молодыми мужчинами без женщин. Иикне досталась именно последняя. Её звали Пакшр — «ладонь-растение». Она с детства хорошо плела и могла определить пригодное волокно по одному касанию. Иикна протянул руку к её мешку. Пакшр отдала груз, но сразу показала, что не позволит ему идти впереди слишком далеко. Он пожал плечами и остался рядом.

Когда обмен закончился, Наток получил моё копьё и первым делом проверил остриё ногтем. Хоиик наблюдал за ним, потом посмотрел на меня и показал два пальца к глазам, а затем на мой рюкзак. Вопрос был понятен: есть ли ещё.

Я ответил жестом «мало», и это тоже было правдой.

Через несколько дней Иикна начал переделывать собственное копьё. Сначала я решил, что он просто сломал древко. Потом увидел короткую костяную вставку, которую он привязывал к передней части. Каменный наконечник сидел уже на ней, а сама вставка входила в вырез длинного древка и дополнительно стягивалась сухожилием.

Я попросил копьё, несколько раз согнул соединение и потянул в разные стороны. Для сильного бокового удара конструкция уступала цельному древку. Для обычного укола держалась достаточно хорошо. Главное преимущество проявлялось после поломки: переднюю часть можно было заменить, не обрезая и не заново выпрямляя длинное древко.

— Сам? — спросил я жестом, указав на его голову, потом на вставку.

Иикна кивнул и показал сломанный наконечник, затем длинное древко, потом изобразил раздражение. Ему просто надоело каждый раз переделывать всё копьё из-за повреждения нескольких ладоней дерева.

Я попробовал предложить более плотную посадку. Он посмотрел, повторил один раз и тут же изменил угол выреза так, что вставка вошла лучше моего варианта.

Пакшр сидела рядом и наблюдала за нами. Когда Иикна закончил, она провела пальцем по соединению и показала ему на свободный конец сухожилия. Он недовольно фыркнул, но перевязал. Пакшр оказалась права: хвост мешал хвату.

После этого я перестал считать первый обсидиановый наконечник случайностью.

Дым я увидел утром с каменистого подъёма. Тонкий серый столб поднимался далеко впереди, там, где мы не оставляли огня и где сейчас не должна была находиться соседняя группа. Я остановился и показал остальным направление.

Эна первой подала короткий сигнал тревоги. Мужчины сбросили рюкзаки возле женщин. Пакшр уже знала наш порядок и без подсказки собрала младших детей ближе к себе. Моя старшая женщина Нааик — «рука-глаз», имя с теми же корнями, что у Иикны, но в обратном порядке и с другим семейным смыслом — проверила, чтобы подростки не полезли следом.

Мы пошли к дыму все девять. Иикна нёс своё переделанное копьё. Тумна держался справа от меня. Возле зарослей разделились на две цепочки и подошли с подветренной стороны.

Чужаков оказалось меньше, чем я ожидал. Сначала я увидел двух детей. Они сидели у костра и раскалывали косточки. Потом заметил взрослого мужчину, ещё двух женщин и старика. Тела были ниже наших, плечи уже, лица сохраняли больше старых черт. Я слишком хорошо знал таких людей. Сам прожил среди них не одну жизнь.

Поздние умельцы ещё существовали, и самка возле огня заставила меня задержать взгляд. Перед ней лежали три копья с каменными наконечниками. Не обсидиановыми и не особенно хорошими, но составными. Она нагревала на плоском камне кусочки смолы, снимала размягчившуюся массу костяной палочкой и втирала в обмотку. Сама работа была несложной; непривычным оказалось другое: она выполняла её последовательно, уверенно и явно понимала, зачем нужен каждый этап.

Я успел подумать, что сначала стоит посмотреть, но Тумна ждать не собирался.

Он увидел чужих на нашей территории, оценил их численность и бросился вперёд с коротким боевым криком. Остальные сорвались почти одновременно.

Мужчина у костра вскочил, схватил копьё и замер на долю секунды, потому что против него бежали девять крупных взрослых. Этой доли секунды хватило. Тумна ударил первым, наконечник вошёл под рёбра. Чужак согнулся, второй наш мужчина, Этоп — «ухо-нога», хороший следопыт и ещё лучший слушатель, — ударил его сбоку в шею.

Дети закричали, и старик попытался увести их к кустам, но рядом не было никого, кто собирался останавливать мужчин. Грунак, «мужчина-кисть», перехватил старика и сбил древком. Один ребёнок успел пробежать несколько шагов. Иикна настиг его и сначала поймал мальчика за плечо, но после крика Тумны ударил копьём в грудь. Для Иикны это был ребёнок чужой слабой группы на нашей земле, и причин останавливать остальных он не видел.

Я видел такое слишком много раз, чтобы изображать удивление. Но самка у костра снова сделала не то, что делали остальные.

Вторая женщина пыталась убежать и получила копьё в спину. Эта схватила незавершённое оружие, на котором смола ещё блестела от жара, и пошла навстречу Тумне.

Она не метнулась в сторону, не прикрыла голову и не стала защищать ребёнка, а выбрала самого крупного из нападавших и ударила ему в живот.

Тумна едва успел отвести остриё древком. Самка сразу изменила направление и ткнула снова. Он отступил на шаг, удивлённый сильнее, чем испуганный, а она попыталась добить движение третьим выпадом.

Я оказался между ними раньше, чем Тумна успел разозлиться.

Она ударила уже в меня, и камень прошёл возле левого бока. Я сбил древко своим копьём, перехватил его рукой и почувствовал, как маленькая самка тянет оружие обратно с такой яростью, будто рядом не лежали её убитые сородичи.

— Я как ты! — заорал я на нашем языке, понимая, что обычных слов не хватит. — Я хураа! Я из завтра! Я рождающийся всегда!

Последние понятия пришлось сопровождать жестами, которые обычному эргастеру ничего бы не объяснили: круг возвращения, указание назад через множество времён, потом на себя.

Она перестала тянуть копьё всего на мгновение. Но её взгляд изменился: она посмотрела не на моё оружие и не на лицо, а прямо мне в глаза, затем быстро повторила круговой жест «снова».

Этого хватило: слева подбежал Грунак и поднял копьё. Я отбил его наконечник в сторону. С другой стороны полез Тумна, всё ещё злой после её выпадов. Пришлось ударить древком уже его по рукам.

— Она моя! — крикнул я. — Беру себе! Остальные ваши!

Тумна замер и уставился на меня так, будто я решил завести гиену. Грунак возмущённо показал на лежащего ребёнка, потом на самку: зачем оставлять одну, если убили остальных?

Я указал на женщин, оставшихся позади, потом на себя и показал, что своих новых женщин отдал молодым мужчинам.

— Мне нужна женщина, а эту я уже беру себе, — закончил я объяснение. Тумна фыркнул, явно считая считал выбор крайне неудачным.

Когда мы вернулись к остальным, спор стал ещё неприятнее. Три женщины моей группы немедленно показали, что для появления новой женщины мне совсем не требовалось подбирать маленькую чужачку возле костра. Эна ткнула пальцем в собственную грудь, затем в меня и вопросительно подняла брови. Нааик оттолкнула её плечом и сделала тот же жест. Третья, Шрама — её эргастерское имя Айшш складывалось из «рана» и «волосы», потому что старый рубец уходил под волосы у виска, — просто поставила свой мешок рядом с моим.

Я показал всем троим, что решу потом, пока спасённая стояла возле меня, держала отобранное у неё копьё уже тупым концом вперёд и следила за каждым движением окружающих. Несколько мужчин всё ещё поглядывали на неё как на недоделанную часть добычи.

Я поднял своё чёрное копьё и предупредил, что тот, кто тронет её, больше не получит от меня чёрного оружия.

Это объяснение оказалось убедительнее всех остальных.

К вечеру убитых разделили. Я не участвовал, но и запрещать не стал. Для группы их мясо ничем не отличалось от мяса других чужаков, а пищи после перехода было не так много, чтобы выбрасывать её из-за моих воспоминаний о XXI веке.

Спасённой дали кусок бедра взрослой женщины. Я ожидал хотя бы паузы.

Она понюхала мясо, подержала над огнём, откусила и начала жевать.

Я сел напротив и показал вопросительный жест имени.

Она поняла вопрос, коснулась груди и произнесла хрипловатое «Мгра».

Одной рукой показала голову, другой напрягла предплечье: умная, сильная. Звуки выходили хуже, чем жесты. Её горло не было приспособлено к нашей речи так же хорошо, как моё.

Для себя я перевёл её имя как «Умница». Она ткнула пальцем в мою грудь и спросила:

— Хураа? — спросила она. Я ответил утвердительным жестом.

Мгра перестала жевать и несколько секунд смотрела на меня, потом показала женский жест, много еды, заботу и защиту.

Я уже знал, кого она имеет в виду, и назвал Аамму. Мгра улыбнулась и кивнула: значит, Счастье когда-то встретила и её.

Разговор пришлось продолжать жестами. Не теми простыми движениями, которыми пользовалась группа, а нашим старым языком реинкарнаторов, разросшимся за бесчисленные жизни. Мгра знала его хорошо. Она показала, что Аамму встречала очень давно. Потом назвала Сына Голоса и объяснила: три жизни назад, далеко на востоке, в Азии.

Я спросил о других, и она перечислила несколько знакомых мне обозначений, несколько незнакомых, потом показала Вождя.

Я сразу поднял три пальца и вопросительно указал на неё. Не потому, что что-то понял, а потому, что она перед этим изобразила убийство и возвращение.

Мгра рассмеялась и подтвердила: три раза. Это случилось очень давно.

Я смотрел на неё, пока совпадение наконец не стало очевидным.

Я объяснил, что Вождь зовёт такую женщину Шпионкой. Эту мысль пришлось передать жестами и несколькими знакомыми звуками. Мгра сначала прищурилась, затем поняла и снова засмеялась; я рассмеялся вместе с ней. Передо мной сидела та самая женщина, которая когда-то несколько раз добралась до Вождя, а теперь ела жареное мясо собственного недавнего сородича в теле маленькой поздней умелицы.

Группа вокруг уже готовилась ко сну. Тумна всё ещё поглядывал на нас с недоверием. Пакшр раскладывала подстилку рядом с Иикной. Эна следила, чтобы Мгра не подошла близко к детям.

Я не знал, сколько продлится эта жизнь и что успеет измениться. Но впервые за очень долгое время рядом оказался человек, которому не нужно было объяснять, почему я помню мир, исчезнувший миллионы лет назад.