3

— Ты называешь их детьми? — спросил я. Вопрос явно пришёлся ему по душе.

— Конечно, — заговорил он охотнее. — Мужчины — ии-гру, сыновья, женщины — ии-аа, дочери. Раньше они жили маленькими группами, дрались из-за еды, убивали друг друга, теряли детей. Потом Мудрый Голос привёл их ко мне. Теперь они знают, что делать.

При словах «Мудрый Голос» он коснулся горла, уха и поднял палец вверх. Слова «бог» в языке этих людей не было; смысл был проще: невидимый голос, который знает больше любого человека.

— И ты действительно слышишь этот Мудрый Голос? — спросил я.

— Я один слышу ясно. Иногда дети чувствуют его желание, но путают. Ты тоже пока не слышишь, у-у. Ничего страшного: ты ещё молод. Я когда-то тоже не понимал.

Он говорил медленно и терпеливо, чуть наклоняясь ко мне, когда считал мысль трудной. Я прикусил щёку, чтобы не улыбнуться в лицо хозяину пятисот вооружённых людей.

— И чего именно хочет этот Мудрый Голос?

— Чтобы дети жили хорошо: имели воду и пищу, не теряли маленьких, не дрались за мясо, промывали грязные раны и отдавали хорошие копья тем, кто умеет ими пользоваться. Простые вещи, младший брат. Люди сами почему-то постоянно делают иначе.

Приглашать его продолжить не пришлось. Голос говорил, куда идти, где искать воду, кого принять в семью, кого оставить пищей. Если новая группа попадалась ему лично, Голос привёл будущих детей; если её находили сыновья далеко от него, Голос позволял использовать людей как мясо. Любой исход укладывался в его объяснение.

— А если группа сильная и убьёт твоих сыновей? — спросил я. Он улыбнулся и наклонился чуть ближе.

— Тогда Голос показал, — ответил он ещё медленнее, чем прежде, — что мои сыновья были недостаточно хороши. Оставшиеся после поражения станут сильнее. Разве это так трудно понять?

— Нет, если принять твои правила, всё действительно просто.

— Вот видишь, младший брат, ты быстро понимаешь.

Сын Голоса показал посохом туда, где его дети уже стаскивали погибших в одно место. Тела лежали рядом, некоторые ещё не успели перевернуть для разделки.

— Посмотри, сколько пищи Голос дал детям сегодня, — продолжил он тем же доброжелательным тоном. — Я не прячу её и не ем один. Всё мясо будет разделено между детьми. Разве плохой Голос стал бы кормить нас так хорошо?

Я посмотрел на людей, с которыми утром шёл вдоль озера, и согласился, что пищи его детям действительно досталось много. Оспаривать остальную часть вывода не собирался.

Молодая женщина подошла со стороны разделки с плоской плетёной тарелкой. Сначала я посмотрел на неё, потом на содержимое и перестал слышать несколько следующих слов: на тарелке лежала голова Ловкой Птицы. Кровь на шее уже подсохла, а верх черепа был аккуратно снят несколькими ударами и каменным инструментом. Я видел знакомую линию лба, старый шрам возле брови и закрытые глаза. Человек, с которым в младенчестве я делил молоко одной женщины, таскал палки для первого огня, охотился рядом и несколько часов назад прикрывал женщину с ребёнком. Теперь его голову принесли Сыну Голоса как еду. Женщина опустилась рядом и подала тарелку. Сын Голоса погладил её по волосам.

— Ии-аа, ты хорошая и внимательная дочь.

Она улыбнулась его похвале и осталась рядом, а Сын Голоса продолжил говорить о том, как важно делиться мясом. Пальцами отделил кусок мозга, положил в рот и тщательно прожевал, не прерывая объяснения и не следя за моей реакцией.

— Раньше, — продолжал он, — сильный мужчина хватал лучший кусок. Женщина с молоком получала кость. А маленькому ребёнку приходилось ждать остатки. Голос сказал: первое мясо — тем, кому нужнее. Поэтому мои дети сильнее. Даже когда еды мало, мы не теряем маленьких так глупо.

— Ты ведь с утра ничего не ел, младший брат, — сказал он, снова взял мозг и протянул мне свободную руку.

После боя я действительно ничего не ел с утра. Сын Голоса протянул мне пальцы с мягким сероватым куском.

Я наклонился, обхватил его пальцы губами и слизал мозг. Сын Голоса замер на мгновение, потом широко улыбнулся и несколько раз провёл ладонью по моему затылку. Я проглотил мозг Ловкой Птицы и поблагодарил за еду.

— Теперь понимаешь, почему я тебе доверяю? — сказал он. — Ты не споришь с тем, что полезно. Другие младшие братья спорили даже тогда, когда всё было перед глазами. С тобой будет легче.

Возражать я не стал, а вопрос о том, почему смерть моего брата должна доказывать правоту Голоса, оставил при себе и спросил другое:

— Что будет с моими людьми?

— Кто захочет стать детьми, будет жить хорошо. Кто не захочет, станет едой. Голос дал им выбор.

Он произнёс это тем же спокойным тоном и сразу повернулся к остальным, не ожидая возражений.

Сын Голоса оставил меня на коленях без верёвок и обратился к остальным. Перед выжившими стояли его вооружённые мужчины, у многих отсутствовал правый нижний резец. Чуть дальше ждали хорошо накормленные женщины и дети. На людях были плетёные сумки, вокруг лежали составные копья, костяные наконечники, верёвки и хорошие корзины. У этой группы уже существовало многое из того, что я годами восстанавливал у своих. Сын Голоса поднял посох, и хрусталь в глазницах вспыхнул на солнце.

— Сыновья, ии-гру, и дочери, ии-аа, слушайте меня. Кто хочет быть моим сыном или дочерью, идите к старшим детям. Вам дадут воду и еду. Ваши дети будут нашими детьми. Кто останется, Голос отдаёт в пищу.

Люди моей группы смотрели на тела, потом на вооружённых мужчин вокруг. Первыми пошли несколько женщин, за ними двинулись дети, а оставшиеся взрослые мужчины тоже колебались недолго. Даже те, кто ещё час назад пытался прорваться сквозь строй нападавших, теперь видели больше пятидесяти чужих бойцов только возле нас и понимали, что где-то рядом есть другие.

Остались тяжелораненые, которые не могли идти, две женщины возле мёртвых детей и несколько детей, чьи родители погибли или потерялись в общей давке. Одного мальчика старшая женщина из моей группы попыталась увести с собой, но он вырвался и вернулся к телу матери.

Сын Голоса не уговаривал второй раз. Он показал старшим детям на оставшихся и отвернулся. Мне всё ещё не позволяли встать, поэтому разделка началась у меня на глазах. Один раненый мужчина пытался отползти и получил копьё в шею. Женщина возле ребёнка ударила нападавшего камнем, её убили двумя ударами. Нескольких маленьких детей сначала отвели в сторону. Я решил, что им дадут другой выбор, но старший ребёнок после короткого разговора с Сыном Голоса вернулся и убил их тоже.

— Они сами остались здесь, — ласково объяснил Сын Голоса, проследив за моим взглядом. — Значит, они выбрали стать едой, и маленькие сделали тот же выбор.

— Да, теперь мне понятен твой выбор, — ответил я.

— Тебе пока неприятно смотреть на это, и это хорошо. Значит, ты всё ещё помнишь своих прежних людей. Но если бы мы оставили мясо гиенам, твоим людям стало бы лучше?

Я помолчал, потому что любой прямой ответ на такой вопрос означал согласие с его правилами. Пришлось согласиться, что выброшенное тело не помогло бы погибшим, и Сын Голоса удовлетворённо принял этот ответ как ещё одно подтверждение своей правоты.

К вечеру меня наконец разрешили поднять. Доспех вернули после осмотра, копьё — только на следующий день. Сумку никто не вскрывал без меня. Сын Голоса сам остановил мужчину, который попытался вытащить оттуда каменный нож.

— Это вещи младшего брата. Если он захочет дать, даст сам.

Первые недели жизни в его семье я ждал отдельного надзора, но приставленного ко мне охранника так и не появилось. Сын Голоса действительно поверил обещанию не бежать и не мстить. Меня не связывали на ночь, не ставили отдельного охранника, разрешали отходить к воде и работать с инструментами. Ограничение оказалось другим: куда бы я ни пошёл, вокруг всегда были его дети, а сама организация занимала такую территорию, что исчезнуть незаметно было почти невозможно.

Настоящий размер его семьи стал очевиден только после нескольких дней среди новых людей: всего в ней было больше пятисот взрослых. Детей я даже не пытался считать точно. Одновременно всех почти никогда не было видно. Отряды уходили на несколько дней или недель, женщины с детьми расходились по кормовым участкам, часть людей держалась у воды, другие следили за стадами. Но вечером в богатом месте вокруг огней сидело столько людей, сколько я за эту жизнь не видел ни разу.

Группа такого размера не могла жить одной плотной кучей. Сын Голоса и не пытался. Он делил мужчин на большие разведывательные отряды по пятьдесят-шестьдесят человек. Каждый возглавлял один или несколько старших детей — мужчин с выбитым правым нижним резцом. Их задача была не только охота. Они искали места, где несколько сотен людей смогут хотя бы некоторое время кормиться: постоянную воду, проход стада, участок с большим количеством плодов, берег, где много рыбы, низину с клубнями. Возвращаясь, они рассказывали всё Сыну Голоса, и он решал, куда двигаться дальше.

Мои прежние люди сначала держались друг возле друга. Через несколько месяцев это стало неудобно. Женщины находили новых мужчин, подростков распределяли по работам, дети играли с детьми Сына Голоса и быстро перенимали их сигналы. Через год я всё ещё узнавал каждого, но отдельной группы уже не существовало. Через несколько лет некоторые получили выбитый зуб и сами командовали отрядами человека, который когда-то их разгромил.

Со мной Сын Голоса обращался иначе с первого дня. Старшие дети могли попросить меня помочь, позвать на совет или предупредить об опасности, но приказать не имели права. Если кто-то забывал это, Сын Голоса поправлял спокойно и при всех.

Однажды крупный мужчина с шрамом через грудь велел мне бросить работу с клеящей смесью и идти разгружать мясо. Я показал, что занят, и продолжил. Он схватил меня за плечо. Сын Голоса увидел это с другого края стоянки, подошёл и даже не повысил голос.

— Ии-гру, это мой у-у. Ты можешь попросить младшего брата. Приказывать ему могу я.

Мужчина отпустил моё плечо, опустил голову, и Сын Голоса больше к случившемуся не возвращался. Сын Голоса сел рядом со мной, спросил, зачем я смешиваю смолу с золой, и слушал объяснение почти четверть часа. Потом снова заговорил о Голосе и говорил гораздо дольше, чем я.

Привилегии быстро стали понятны всем. Мне возвращали оружие после общих проверок первым. Я получал еду среди тех, кого кормили до основной раздачи. Никто не пытался переименовать меня. Мой доспех, сумка и инструменты считались личными вещами младшего брата. Я мог присоединиться к любому разведывательному отряду, если заранее говорил об этом Сыну Голоса. Зуб мне не выбивали: знак принадлежал его старшим детям, а я ребёнком не был.

За это приходилось платить обязанностями. Всё полезное, что я умел, Сын Голоса считал подарком Голоса его семье и требовал передавать другим. Если появлялись тяжёлые раненые, меня звали независимо от того, чем я занимался. Перед важным переходом он часто заставлял меня сидеть рядом, слушать доклады разведчиков и потом объяснять, что я думаю. Совет мог принять или отбросить. Публично спорить с ним было нельзя.

Это правило он объяснил в первый же год после одного слишком прямого возражения. Разведчики предлагали идти к воде на востоке. Я считал западный путь лучше и сказал об этом при нескольких старших детях. Сын Голоса выслушал, улыбнулся и попросил всех отойти. Когда мы остались вдвоём, он положил руку мне на плечо.

— У-у, младший брат, ты много знаешь. Поэтому я тебя слушаю. Дети понимают хуже нас. Если перед ними говорю я, а потом ты говоришь другое, они не знают, кого слушать. Когда мы остаёмся наедине, говори мне всё, что думаешь. Перед детьми сначала скажи мне.

— А что будет, если ты сам ошибёшься?

— Тогда Мудрый Голос обязательно меня исправит.

— А что ты делаешь, когда Голос молчит?

— Тогда решение приму я, а ты поможешь мне выбрать.

— А если я решу иначе?

— Вот поэтому ты пока и остаёшься младшим, — без раздражения ответил он, засмеялся и погладил меня по волосам.

С правилом я согласился и в последующие годы публично его не нарушал. Единственный запрет, который он произносил особенно серьёзно, касался самого Голоса. Я не имел права говорить детям, что тоже его слышу. Даже если когда-нибудь начну слышать, сначала должен был сказать старшему брату. Сын Голоса объяснял это не страхом за власть, а заботой о семье: два разных приказа Голоса могут запутать детей. Когда я спросил, что будет, если Голос скажет нам разные вещи, он ответил, что настоящий Голос так не сделает.

Уточнять, чей из двух голосов тогда объявят ненастоящим, я не стал. Ещё одну границу я обнаружил позже. Несколько молодых мужчин постоянно приходили ко мне учиться делать наконечники и постепенно начали спрашивать не только о работе. Они хотели идти со мной на разведку, повторяли мои решения на охоте и однажды отказались присоединиться к отряду старшего ребёнка, потому что рассчитывали уйти со мной. Сын Голоса выслушал об этом и за два дня распределил этих мужчин по разным отрядам.

— Они хорошо тебя слушают, — объяснил он мне вечером. — Это полезно, пока ты учишь их делать хорошие вещи. Но дети не должны собираться вокруг второго голоса.

— Я не говорил, что слышу Мудрый Голос.

— Я это хорошо знаю, у-у. Поэтому ты ничего плохого не сделал. Просто запомни: у Мудрого Голоса один рот среди детей. Ты мой младший брат, а не второй Сын Голоса.

Он сказал это всё тем же мягким тоном, а после разговора принёс мне новый кусок подходящего камня, который разведчики нашли накануне. Молодые мужчины продолжили учиться у меня, но больше никто из них не оставался рядом постоянно.

Сын Голоса не заставлял детей запоминать длинные рассуждения о невидимом существе. Для повседневной жизни им хватало нескольких правил: Мудрого Голоса нельзя увидеть, слышит его только Сын Голоса; Голос знает, где искать воду, мясо и дорогу, а ещё решает, кто станет ребёнком, а кто едой. Эти правила удерживались ещё и потому, что распоряжения Сына Голоса часто приносили понятную пользу. Перед большим переходом он вставал так, чтобы утренний свет попадал в кристаллы на посохе. Все собирались вокруг, опускались на корточки и касались рукой земли, затем груди. Когда глаза черепа вспыхивали, Сын Голоса поднимал посох и произносил: «Мудрый Голос видит своих детей и велит им идти». Сотни людей отвечали одним коротким сигналом движения. Для детей всё выглядело просто: глаза мёртвого черепа загорались именно в тот момент, когда Сын начинал говорить.

Первую крупную добычу на новом месте тоже нельзя было есть сразу. Её клали перед Сыном Голоса. Он отдавал первый кусок кормящей женщине, второй ребёнку, третий раненому, если такой был. Только после этого он разрешал остальным начинать разделку. Несколько раз я наблюдал, как голодный взрослый мужчина сидел возле мяса и ждал, пока маленькая девочка жуёт печень. Для обычной группы, где сильный часто забирал лучшее первым, это было существенным изменением.

Старшего ребёнка легко было узнать по отсутствующему правому нижнему резцу. После нескольких удачных походов и доказанной надёжности человека сажали возле центрального огня. Сын Голоса говорил о нём перед всеми, потом подготовленным камнем и деревянным ударником выбивал правый нижний резец. Кровотечение останавливали и промывали рану, а после заживления человек получал право вести других. Я видел десятки пустых лунок и каждый раз вспоминал собственный зуб из далёкой жизни у Дуры.

Возвращение разведчиков тоже было ритуалом, хотя практический смысл угадывался без труда. Отряд не расходился к женщинам сразу. Мужчины складывали перед Сыном Голоса оружие и необычные находки: кусок редкого камня, плод, кость неизвестного зверя, чужой наконечник. Старшие дети по очереди рассказывали, где были, сколько шли, что нашли, кого встретили. Сын Голоса задавал вопросы, иногда звал меня. Только после этого возвращал оружие и отпускал людей.

Огонь на новой стоянке разводили сначала возле Сына Голоса. От него горящие ветки уносили к другим частям группы. Все взрослые умели поддерживать огонь, многие уже научились добывать его сами, но без необходимости новый не разжигали. Сын Голоса объяснял: дети греются у одного огня, даже если он разделён на сотню маленьких.

Детям он объяснял короче: этот огонь взят от того огня, значит, все они вместе. Более длинных слов для такой мысли им не требовалось.

Принятие новых групп было самым важным действием. Побеждённый человек складывал оружие и проходил между двумя рядами старших детей. Сын Голоса касался его посохом, называл сыном или дочерью, после чего кто-то из прежних членов семьи давал новичку еду. С этого момента его нельзя было убить или считать добычей. Он становился своим сразу, без долгого переходного статуса.

После принятия побеждённых быстро смешивали со старыми детьми: вместе кормили, распределяли по работам и отрядам, соединяли новые пары. Страх перед Сыном Голоса оставался, но рядом с ним люди получали понятные правила, помощь при ранениях и защиту сотен вооружённых сородичей. Вопрос о том, существует ли Голос отдельно от человека, который всё это устроил, обычным детям почти не требовался.

Этот вопрос я тоже не задавал вслух. Однажды Сын Голоса отправил меня с разведчиками на север. Пятьдесят четыре мужчины шли быстро и без женщин с маленькими детьми, поэтому моим ногам пришлось тяжело. Они привыкли двигаться дольше, чем люди, с которыми я вырос, и лучше держали расстояние. У каждого была сумка, несколько человек несли запасные наконечники и верёвку, старшие дети постоянно менялись впереди.

На третий день мы нашли небольшую чужую группу: около двадцати пяти взрослых, мужчин меньше десяти. Они заметили нас слишком поздно для спокойного ухода. Я ожидал переговоров хотя бы ради женщин и детей, но старший ребёнок сразу распределил людей полукругом.

— Почему не позвать их к Сыну? — спросил я.

Он показал далеко назад, Сына Голоса, затем отрицание. Смысл я уже знал: разведчики сами не могут слышать Мудрый Голос, а если он хотел сделать этих людей детьми, то привёл бы их туда, где находится его Сын.

За несколько минут мужчин убили почти всех, вместе с ними погибла старая женщина. Несколько молодых женщин и детей попытались бежать. Одну женщину и двоих детей мы больше не увидели после погони; остальных настигли. Пленных не повели к Сыну Голоса, потому что старший ребёнок считал саму встречу вдали от него достаточным решением Мудрого Голоса. От группы остались мясо, шкуры и несколько хороших камней. На следующий день разведчики пошли дальше. После возвращения я дождался, когда Сын Голоса закончит слушать старших детей, и спросил:

— Почему ты иногда принимаешь людей, а они убивают всех, кого встречают без тебя?

Сын Голоса несколько мгновений смотрел на меня и чуть наклонил голову, как делал, когда хотел объяснить мне что-то особенно простое с его точки зрения.

— Потому что я слышу Голос, а мои дети сами его не слышат. Если Голос хочет новых детей, он приводит их ко мне. Если мои дети нашли чужих далеко, Голос тем самым дал им пищу.

— А если Голос хотел, чтобы они привели их к тебе?

Сын Голоса улыбнулся, наклонился ближе и ответил медленнее, отделяя слова короткими жестами:

— Тогда он сказал бы мне отправить сыновей и запретил бы им убивать. Но такого приказа он мне не давал. Ты опять ищешь трудное там, где всё просто, у-у.