Второй эпизод — это какие-то казармы не казармы, офицеры, какая-то сопровождающая съёмка.

И третий эпизод — Язов с генералитетом в какой-то стеклянной фигне вроде обзорного пункта в степи. Парадная съёмка, буквально полминуты. И Фенимор во всех трёх.

В общем, я Фенимору сразу позвонил, он так в трубку «ну ты, б... Мегрэ, Штирлиц» и пообещал завтра приехать. (...)

13.2.07, вторник, 11 вечера. С Арсенгалиевыми и остальными сидим в мэрии и ждём. Надо работать, надо писать. Вот, пишу.

Ровно четыре месяца до сегодня я безвылазно сидел на радиостанции. Тошнить меня перестало всего две недели назад. Видимо, можно с уверенностью сказать уже, что к нейтралке я адаптировался хотя бы на уровне желудка. Пища правда вкус не вернула. Ощущения я уже описывал, не буду повторяться. Я уже привык. Вру, невозможно к этому привыкнуть. Арсенгалиев сказал, что это у меня теперь навсегда, что и в Предзонье я не буду больше вкусно кушать, но я ему не верю: у него такая морда. И жена его Лиля смеётся. Сегодня — сквозь слёзы.

Доллар 26.30 рублей по курсу Москвы, по 28-30 плюс минус копейки в Волжском, 4.11 рэбки в Предзонье.

Сейчас сообщили по земному телевизору, что во Внуково упал самолёт, без пассажиров, вроде.

По позавчерашней программе передач РадиоZona:

1. «Доктор Горски рассказывает» — второй раз уже про изменившиеся условия фиксации окнографий (стеклографий). — 16.00 — 17.00. По делу минут десять, остальное они с Мурадом трепались обо всём сразу. Горски про Первую Лунную ещё кое-что новенького рассказал, про "эвакуацию" американцев с Луны. Подлость, конечно, что мы так поступили с такими друзьями.

2. Новости Предзонья. — 17.00 — 17.30. Ничего особенного, все живы, по возвращению официальной выборности мэра опрос — 100 %, как обычно. Хотя и кашлять тут всем на официальность. Вела Лиля.

3. Реклама сегодня от артельщиков Шухарта только. См. «Приходная книга». Для Димы скидку сделаем.

4. «Вернутся ли в Зону американцы» — круглый стол записала Лиля Арсенгалиева в «Чипке» позавчера ночью. От общества были Поджигай и старик Вобенака, от мэрии Туранчокс, от комендатуры очень неожиданно согласился выступить первый зам Блинчука Поликарпов, полковник. — 18.00 — 20.12. Дал в эфир полностью, без запикиваний. Вобенака такой в конце своим этим голосом говорит: «Вы умный человек, полковник, но в моё время я бы вас повесил на задворках, полковник. Не вас, как полковника, а вас, как депутата власти». Акцента у старика вообще уже нет.

5. Бюллютень43 о состоянии Толь Толича "Аниськина". Динамика положительная. Немцы молодцы. Позвонил в эфир сам Петрович, сказал, что очередные деньги от общества на Charitéplatz, 1 доставили ещё вчера. 20.12 — 20.15. Все надеются. И я надеемся.

6. С 20.15 — по заявкам. Поздравления, поминалки, приколы. Прямой эфир. Дозвонился каким-то образом какой-то ходила с Дороги Славы, спасибо Матушке. Сказал, что их шестеро от уважаемой артели, сидят вторые объективные под опушкой Шатуна, слушают пение и мат русалок. Поставил ему «За тех, кто в Зоне» в оригинале Макаревича с плёнки Петровича.

7. Прозвонки в эфир по воздуху были в 17.11 («Две Трубы»), в 17.45 (Музей ГЦП, от правого угла фасада, в видимости Воронки), в 18.01 (16 панель забора гаражного кооператива «Звезда», звонок был «реверс», но я тут же его в «VaveLab»44 перевернул и в эфир выдал запись — спецы просили подмоги, группа 3 человека, капитан Бык, попали в «вечность», но засту̀пились, по проводу, естественно, не дозванивались, а до меня вот дозвонились), и параллельно с ними в 18.02 звонок с внутреннего КПП «Палласовка», обычный, я выдал его в эфир в 18.30. И звонок в поздравлялку, о чём выше. Больше ничего не было.

Это было по радио. (Та горелая «Omnia» отлично работала после ремонта, кстати.) С Земли частоту опять не глушили. Нужно выяснить, почему, что там за процессы происходят, что нас то глушат, то не глушат.

Группа Лёши «Гималая» (артельщики Петровича), видимо, с выхода не выйдет. Месяц прошёл. Туранчокс мне только что рассказал, как их искали. По согласованному маршруту никаких следов, вешки на местах, две необходимые45 гитики (обе милостивые) не разряжены, ни одной свежей риски на тропе. Самые страшное дело — когда на чистом треке на десятичасовом выходе без следа ходилы канут. Велика Матушка, но неисповедимы её пути. И это верно. Но мы и сами хороши. Ох, как мы сами хороши!

Я подвожу к тому, почему вчера ничего не записал в молескин и почему я записываю запись за сегодня в мэрии, и нет эфира. Потому что кое-что случилось. Вчера ко мне пришёл Фенимор. Почему? Потому что мне привезли позавчера (я об этом позавчера писал) вместе с починенным процессором тот диск. И я позавчера позвонил Вадиму и рассказал об этом диске, что он у меня. И он, как бы, сразу и пришёл, вчера утром.

Машину свою оставил где-то, и пешочком-пешочком по нейтралке, а не как король обычно из Зоны на своём Барбосе, подвалил ко мне сюда. Доверяют мне уже даже самые «арнольды», самые старожильные старожилы в Зоне. Это приятно.

Мы просмотрели диск и поговорили. Кассеты 84 и 85.

Но просидел он не просто так, а с приключениями, и не очень весёлыми.

Опишу позднее отдельно. (...)

ГЛАВА 4

Мурад с Лилей отстали только после того как Вадим поклялся вечной жизнью Петровича, что ночует нынче у них, и что съест он весь шашлык, и что они поболтают и песни попоют как встарь на Волжской, и что он любит их, и что на все вопросы Сёмы Вадим ответит как паинька обязательно и без писка, и, стало быть, погонщик и надзиратель в лице Лили ему не нужен, хотя он любит её и хочет её, и ай, Мурад, не режь меня своим чеченским, или какой он там у тебя, кинжалом. Нет, правда не нужен. Нет, не надо меня убивать и грабить. Да, буквально на все вопросы. Лилька, не щипайся! Мурад!

Мурад всё равно намекнул, что-де верит гостю, как самому себе, но именно поэтому посидит у выхода на солнышке, погреет лысину, посторожит, чтобы не сбежал гостенёк в своих зимних шмотках, а Лиля чмокнула Вадима в щёчку и ещё более нежно стёрла помаду. Они были рады, и это было хорошо, и Вадим несказанно был рад видеть их, своих друзей и когда-то — некоторое время — свою вторую семью. А слово «шашлык» в тот момент — на радостях — Вадим пропустил мимо ушей совершенно. Как самый последний позорный магацитл, альпиняга, турист, спустившийся с гор Зону покорять.

— Ну, писатель, ты друзей моих и выдрессировал! — отдышавшись, сказал Вадим Шугпшуйцу, с осуждением, но и с удивлением тоже, и, в общем, весело. — Как они за тебя.

— Неправда, — возразил Шугпшуйц, насупясь. — Не подговаривал!

— Да ладно, я же ничего. Наоборот, Мурад с твоей радиостанцией прямо ожил весь, а уж Лиля!.. Хорошее дело вы сделали. — Вадим махнул рукой. — Ладно. Удивляй меня дальше. Как там? «С тобою я словоохотлив», и так далее.

Шугпшуйц без суеты, но быстро прибирался на своём писательском письменном столе, протирал пузатый монитор, сметал со стола в магазинный пакет хлебные огрызки, пыльные пустые пакеты MRE, съеденные не меньше чем наполовину фломастеры и ручки, еле отодвигал своё антикварное кресло (притараненное, как слышал Свержин, ребятами из тёть Алисиной артели в благодарность за спасение46 — нашли ребята в каком-то подвале в Зоне это кресло и притащили), придвигал кресло на колёсиках для Свержина, выключал один компьютер, перетыкал монитор в другой, включал этот другой, шумно сопел, пыхтел, вытирал нос подвернувшейся бумагой, — Шугпшуйц всё-таки не по-беженски был жирен и неуклюж, неуклюж не обаятельно, как Вяткин, например, или Туранчокс, а — как бельмо на глазу. Магацитл по всем параметрам, ну что ты сделаешь.

Наверное, поэтому мы с ним все и разговариваем, подумал Вадим. Столько лет — и не наш. Случайный попутчик в поезде. А разумом и чуйкой мы его вдоль и поперёк проверили. Именно потому, что не наш. Для души поболтать — и без обязательств, и без опаски.

Уникальный персонаж, согласился вдруг Бубнилда. Как все мы тут, кто жив.

Ты-то зачем вылез? — поразился Вадим.

— Что-что? — переспросил Шугпшуйц.

— Что — «что»? — спросил Вадим.

— Да ты что-то сказал, — объяснил Шугпшуйц, внимательно глядя внутрь набитого пакета, словно бы сомневался, не зря ли он всё это выбрасывает.

— Что?

— Да я не понял, вот и переспросил.

А ещё он никогда и ничему не удивляется, сказал Бубнилда, вот в чём секрет. Потому что у него нет чувства юмора и нет никаких способностей кроме одной: не врать. Он такой же урод, как и вы тут все, говорю же, только он другой урод. Куда же ему было податься, как не в Беду? Ваш он, ваш, наш, не выдумывай. Он же как сама Зона: аномальный, но безупречно честный. Сколько ещё лет он тут должен провести, чтобы стать своим?

— Либо тебе послышалось, либо я и сам не помню, — сказал Вадим. — Долго ты будешь мусор свой обнюхивать? Давай включай уже кино, загрузился комп.

— А вдруг листок какой-нибудь важный? Нет, нельзя, погоди. Ты садись, Вадим, а я сейчас пойду выброшу и проверю. Не трогай, пожалуйста, ничего.

Шугпшуйц вышел, забухал по лестнице, а Свержин сел на катающееся кресло и повертелся на нём. Новинки, и даже давно устаревшие новинки земной цивилизации проникали в Предзонье не массово: старого крепкого хлама и так хватало, а дел поважней хватало вдвойне. Но штука здоровская, можно ездить по всей комнате. И крутиться, как на пианинном стульчике, разглядывая мир без излишних движений шеи. Ненадёжно сидеть, но приятно.

Запрещённая радиостанция «Радио Zona» была обустроена в одном из старых крепких частных домов деревни Капустино, разжалованной военным городом задолго до Беды из основоположников в сателлиты. Это был внутренний самый край стабильной нейтральной полосы. Северо-восточные комнаты дома Зона пересекала, а на втором этаже, в комнате напротив комнаты Шугпшуйца, сидела даже на радиоле злая гитика, заставленная стульями, как рассказывал сколько-то времени назад Свержину Шухарт, в обустройстве радиостанции принимавший участие. То есть, значит, прямо за стеной от Свержина живёт «крыжка». Поправка: за двумя стенами, через коридорчик... Студию сделали в подполе, на первом этаже жили Арсенгалиевы, на втором этаже обитал Шугпшуйц. Здесь, в его комнате налево от Зоны и крутился сейчас на кресле Вадим. И эту гитику, «крыжу», всей внутренностью чувствовал. Почуял её ещё на подходе. «Арнольд», «арнольд» ...

Дом до Беды принадлежал, видимо, какому-то бракуше-куркулю. Двухэтажный, но приземистый, основательный, но невидный. Асфальтированный дворик, мощный забор, а вокруг — чёрные старушечьи избы, корявые яблоневые сады. Улица тупиковая, но проезд толсто засыпан шлаком. Локаль вроде бы летняя, или поздняя весна, тепло. С астраханской стороны по нейтралке сюда не доберёшься, граница с Зоной сложная, бугристая, а с беженской — далеко и неудобно: через руины знаменитой горелой телевышки и старой комендатуры под сенью гари на машине честно, без мзды, по патрулируемым улицам села не проедешь, а пешком напрямик, как шёл сейчас Вадим, идти намучаешься, потому что всё завешано-зазеркалено в деревенской застройке, и целых пять времён года и суток на пути впридачу... Так что вещай, жирняга, неси свободное слово, и, главное, спасай ходил, если Матушка позволит. Не раз и позволяла. Главное, чтобы антенну твою драгоценную, на которую всем миром собирали, ветерком со страшной улицы Толбухина не унесло. Как мы её всей артелью к танку на третьем этаже привязывали. Это же эпик, сага «Вавилонская телебашня». Сумасшествие. А оно вон как.

А ты говоришь — не ваш Шугпшуйц, заметил Бубнилда. Ради кого бы вы ещё двумя артелями купно так рисковали?

Шугпшуйц забухал по лестнице обратно, вошёл в комнату, сияя и потрясая какой-то мокрой спасённой бумажкой.

— Ну, слава богу! — сказал Вадим. — Поздравляю! Не пропало для истории!

— Вот ты, Фенимор, смеёшься, а это важный автограф. Я её две недели искал... Ну, в общем, сейчас будем смотреть. Ты пить, перекусить чего, нет? Ты правда до завтра останешься?

— Иначе меня соседи твои убьют, а я не хочу умирать. Positive reply.

— Давай тогда чайку? Или кофейку?

— Кофейку — давай.

Шугпшуйц достал из тумбочки хорошо закопчённый высокий чайник. Не электрический.

— Растворимый, — сказал он, заглядывая в чайник. — Но настоящий, бразильский!

Не электрический чайник.

— Понятно, давай бразильский... Погоди. Ты на чём его? Погоди! — сказал Вадим. — Не на огне же?

— В смысле — «на чём»? Чайник кипячу? У меня спиртовка хорошая, фирменная. А что? Ты что?

— Блядь, Семён Семёныч! — негромко проговорил не Вадим, и даже не Свержин, а сразу Фенимор, и медленно вскочил с кресла. — У тебя за стеной через коридор живая «крыжка». Ты что творишь, писатель? Нобелевки посмертно не выписывают!

Шугпшуйц — в одной руке чайник, в другой крышка от него, на лице тупое внимание — сел своей толстой задницей на подлокотник своего благодарственного кресла.

— А что? — спросил он снизу вверх замирающим голосом.

— Ты что, всё время спиртовку палишь здесь? — спросил Фенимор.

— Ну да... А что?

— Все эти полгода?!

— Ну не полгода, сколько мы тут? Четыре месяца.

— Сиди и не двигайся, — сказал Фенимор. — Семён, я серьёзно.

Шугпшуйц кивнул.

— Моргать можно, — всё-таки разрешил Фенимор. Он на пятках вышел в коридорчик. Дверь в комнату с Зоной была прикрыта. Открывалась она от Фенимора, в комнату. Граница Зоны была сразу за дверью, левее касалась стены и захватывала северный угол дома целиком, правее — изгибалась и отдалялась. Фенимор постоял, даже руку к двери, хорошей, деревянной, не как нынешние, фанерные, приложить был готов, но не рискнул, и быстро спустился вниз, к Арсенгалиевым.